Одно чудо на всю жизнь

Виктор Трофимович постучал карандашом по столу, встретил вопросительный Андрюшин взгляд:

— Что-то тут нечисто, Андрюша. Чутьё старого мента подсказывает. И девочка с икрой где-то здесь была, и эти… В общем, если из этой школы ещё кто-то засветится, дай мне знать…

— Хорошо, Виктор Трофимович, обязательно дам знать. Вы что думаете, наркотики? Так дети ж совсем…

— Ничего я пока не думаю. А только нечего им здесь осенью по вечерам-ночам делать. И про лыжи врут явно, даже не стараясь. Надо поглядеть — вот что я думаю.

— Хорошо, Виктор Трофимович, поглядим. Пойдёмте сейчас, люди уже собрались.

В коридоре, раздвигая беседовавших участковых, к Виктору Трофимовичу рванулся огромный мужик с татуировками на обоих кулаках:

— Виктор Трофимович!

— Вам чего? — удивился Виктор Трофимович. Мужик был колоритен, но не припоминался. Могучие кулаки с восходящими солнцами были похожи на две пачки давно канувших в Лету[58] папирос «Север» (их пятьдесят лет подряд курил Трофим Игнатьевич, и сыну они, естественно, запомнились).

— Кононов я, Алексей Геннадьевич. Мне характеристику надо, для работы, по месту приписки. Участковый сказал: у вас!

— А, да! — Виктор Трофимович вернулся в кабинет и тут же болезненно сморщился. Поднял с листка-характеристики огрызок пирожка и долго смотрел на большое масляное пятно, под которым синие буквы стали блекло-голубыми. — Ёшкин кот! — наконец выругался он и с виноватым видом шагнул в коридор навстречу могучему Кононову, который уже протягивал за характеристикой клешнястую руку…

Глава 7

Математические гении

— Слушай, а зачем ты ему про сопли-то сказал? Он же сразу на это… ну, взвился? — Никита явно чувствовал себя за что-то виноватым и хотел оправдаться. Способ, которым он оправдывался, выбирают при случае куда больше половины людей — доказать, что виноват кто-то другой.

— Точно, с соплями — это здорово! — неожиданно вступила Капризка. — Я тоже от тебя не ожидала. Не думала, что ты такой… крутой…

— Я — крутой?! — Витёк весело рассмеялся и тут же поморщился, потому что на губе разошлась едва поджившая болячка. — Да никакой я не крутой. Я этих… здорово испугался. Просто оно как-то само получилось. Я и не знаю — почему.

— Я знаю, — вдруг заявила Маринка. — Это парадоксальная реакция на страх. Меня родители к психологу водили, что я сплю со светом, одна не остаюсь и всё такое. Ну, мать до кучи стала жаловаться, что они меня воспитывают, а я им назло делаю и грублю, как будто нарочно напрашиваюсь, чтоб меня наказали. Вот психолог и сказал, что это они слишком на меня давят, а у меня — парадоксальная реакция. Парадоксальная — это вроде наоборот. Ещё он про крысу говорил, что если её собака в угол загонит, то она поворачивается и сама бросается на собаку, хотя та её в двадцать раз больше. Вот и Витёк от страха бросился.

— Ну, Маринка, спасибо за крысу! — фыркнул Витёк, но смеяться не стал, а лишь осторожно улыбнулся краешком губ.

— А чего, может быть и так, — Никиту, по-видимому, объяснение Маринки вполне удовлетворило. — Только что мы теперь делать-то будем? Эти типы, похоже, действительно в электричках промышляют. «Наше место» — так они говорили? Значит, встретиться с ними ещё раз — запросто. А они уж нас запомнили, я думаю…

— Можно садиться рядом с кнопкой и, как увидим, сразу милицию вызывать, — предложила Маринка.

— Сейчас! — презрительно усмехнулась Капризка. — Так они тебе и побежали. Милиция приезжает, когда всё уже идёт полным ходом. Вот у моей тётки три раза в квартиру лезли, весь замок перекорёжили, но не до конца, видать, собачонка тёткина их отпугивала — маленькая, но лает звонко. Она в милицию позвонила, а ей говорят: ограбят — тогда звоните.

— Можно внешность сменить, чтоб не узнали, — задумчиво предложил Никита. — Волосы перекрасить, под щёки специальные подушечки подложить, грим, ещё парафин можно…

— Я не хочу волосы перекрашивать и подушечки тоже не хочу, — тревожно возразила Маринка. — Да и родители меня за волосы убьют.

— У неё на даче инопланетянка живёт, в поезде шпана караулит, а она за волосы трясётся. Девчонка! — Никита пренебрежительно сплюнул на сторону.

— А сам-то!.. — моментально вспыхнула Маринка. — А сам-то!…

— Детектив хренов! — поддержала Капризка.

— Погодите, — Витёк примиряюще поднял руку. — Если мы сейчас перегрызёмся, делу это не поможет. Аи одну оставлять нельзя, это ясно. Тем более что она же не знает про наши приключения. Если никто не приедет, она может сама куда-нибудь двинуться, и кто знает, что из этого выйдет. Девчонкам ездить не надо — опасно. Буду пока ездить я один. Один человек менее заметен…

— Ага, и справиться с ним легче, — фыркнула Капризка. — Я — с тобой! Кто-то же должен милицию вызывать, не всегда же бабки с котами попадаться будут. Да и не слабее я тебя, если разобраться!

— А потом надо придумать что-нибудь ещё, — продолжил Витёк, как бы не замечая воинственных речей Капризки. — Может, ещё у кого дача есть? В другом месте?

— У Баобаба, — вспомнил Никита. — Баобаб не болтун, вроде некоторых, — мальчик мстительно покосился на Маринку.

— Не годится, — отмёл Витёк. — Он как раз позавчера нам с Борькой рассказывал, как там отец с друзьями гуляют и кто-то после бани в первом снегу голышом заснул. Утром нашли, синий, не дышит, думали — труп. Принесли в дом, накрыли простынкой, помянули, собрались милицию вызывать. Тут труп садится на лавке и говорит: «Почему без меня пьёте? И мне налить!» — Капризка и Маринка захохотали, Никита остался серьёзным. — И брат у него на днях из Испании приезжает. Значит, ещё и братнины друзья гулять будут. Только Аи там и не хватает…

— Ещё у Альберта дача есть, — вспомнила Маринка. — Хорошая, со всеми делами. Мне Варенец говорил, только я не помню где. Но могу у Варенца прощупать.

— У Альберта я и сам спрошу, — сказал Витёк. — Чем меньше народу, тем лучше. И у Лёвушки Райтерштерна спрошу.

— Дело, — одобрил Никита. — У Лёвушки вся родня на исторической родине, в Израиле, может, от кого дачка бесхозная осталась.

— Ты что-то задумал! — Маринка обвиняюще вытянула палец в сторону Никиты. — Ты говоришь, соглашаешься, а сам — что-то задумал. Я чувствую. Говори — что?

Никита смешался, что-то забормотал насчёт того, что ничего он такого… То, что он не нападал, а оправдывался, косвенным образом подтверждало правоту Маринки.

«Ну и чёрт с ним! — подумал Витёк. — Не до детектива сейчас с его расследованиями. Надо Аи оттуда вытащить, а там — посмотрим».

— Лёвушка с Альбертом — это классно, — усмехнулась Капризка. — Соберётесь вместе и будете задачки решать. Математические гении! Ты Аи ещё задачки не предлагал? В качестве развлечения?

— Не подумал как-то, — серьёзно ответил Витёк. — При случае обязательно предложу. Только это Альберт с Лёвушкой и Варенцом — гении. А я — так, объяснятель. Ты же знаешь…

— На скромных — воду возят! — зло процитировала Капризка высказывание сестры.

— Пускай, — Витёк равнодушно пожал плечами. — Кто-то же должен и воду…

— Ксюша, тебе не кажется, что в седьмом «А» что-то происходит?

— А почему мне-то должно казаться? Ты — классный руководитель, пусть тебе и кажется, и… Максим! Ну сколько раз я просила тебя пожалеть мои нервы и сидеть нормально! В любой же момент могут люди зайти…

— Ксюша, я не понимаю. Ну, вот если бы мы с тобой целовались, тогда, конечно, неудобно вышло бы…

— Максим, прекрати!!! Ты совершенно не чувствуешь субординации, ты ведёшь себя антипедагогично. Педагог должен не только учить дисциплине, но и в первую очередь сам подавать ученикам пример. Всем. От посадки на стуле до оборотов речи и формы одежды. Мы же учим малышей правильно сидеть за партой. Ты знаешь, что у них к шестому классу делается с позвоночниками?!

— Ксюша, я не служил в армии. Я учился в университете. Откуда мне чувствовать субординацию? А вот ты, иногда мне кажется, могла бы сделать армейскую карьеру…

— Максим, ты меня разозлил, и мне хочется расставить точки над «и». Да. Я могла бы сделать карьеру и в армии, и где угодно. И я её сделала. Потому что у меня есть внутренняя, я подчеркиваю, внутренняя дисциплина. А у тебя её нет. Поэтому ты, несмотря на все свои таланты, карьеры не сделал. И не сделаешь никогда… И нечего на меня обижаться!

— Ксюша, милая, да я же не обижаюсь! Ты сама подумай, что обидного в том, что кто-то не хочет или не может делать эту дурацкую карьеру, которая стоила тебе стольких нервов и морщинок вон там, между бровями, и ещё вот тут…

— Максим, прекрати!!!

— Ксюша, почему у тебя нет детей? Ты же была замужем. А ещё раньше ты была первой красавицей и умницей нашего класса. Тебя выбрали секретарем комсомольской организации школы, и комсомольский значок горел на твоём черном переднике, как капелька крови. Я боялся на тебя взглянуть, Ксюша…

— Максим, прекрати!!!

— Ну что ты заладила одно и то же… Я хочу поговорить с тобой о моём классе. У них что-то происходит, а я не могу понять — что. Ты же знаешь, в этом классе один мой клиент — Боб Антуфьев, ну, может, ещё музыкант Левушка. Остальные же меня в упор не видят и не слышат. Что для них история и историк в придачу к ней?! Вспомогательный предмет… Как хочешь, но, из соображений педагогического авторитета, в твоей гимназии классными руководителями должны быть только математики…

— Где же я наберу столько математиков?

— Тогда, может быть, немного переставить акценты? Чтобы те, кто не математические гении, не побеждает на всероссийских и прочих конкурсах, не чувствовали себя второсортными и не комплексовали? Ведь все ваши программы ориентированы на них — на гениев, им — всё внимание и весь педагогический пыл. Остальные — балласт…

— Это вечный педагогический спор, Максим, — нужны ли спецшколы и какими им быть. Мы сейчас с тобой его не разрешим… Хотя… На кого же, по-твоему, должны быть ориентированы программы математической спецшколы, как не на математически одарённых детей? Ладно, ладно, не буду… И что же происходит с твоим классом? Там, между прочим, настоящих математических гениев всего ничего — два с половиной: Варенец, Альберт и половина Райтерштерна… Довольно слабый класс, по нашим, гимназическим меркам. Много детей спонсоров, а с них какой спрос… Потому я тебе его и отдала.

— Спасибо, Ксюша! Послушай, а Витёк? Виктор Савельев. Почему ты не считаешь его?

— Витя усидчивый, вдумчивый мальчик. Не без способностей, конечно, но звёзд с неба… сам понимаешь. Он даже ни в одной районной олимпиаде не участвовал.

— Почему? У меня есть сведения, что на контрольных он решает задачи за половину класса, объясняет всем решения, по собственной инициативе занимается с отстающими. Вот сейчас он начал заниматься с Ветлугиной. Я так понимаю, что ситуация с ней стала менее острой?

— Да, у неё появились твёрдые тройки. Так это Витя с ней занимается? Молодец, мальчик! Они с Лизой раньше дружили, с первого класса, их учительница рассказывала всякие трогательные истории — я помню. Потом раздружились, знаешь, как это бывает, когда мальчики и девочки взрослеют…

— Знаю, — вздохнул историк.

— Теперь, значит, опять подружились. Это хорошо, это славно… А Витя… Вполне возможно, что у него есть именно педагогические способности — объяснять. Это же разные вещи — ты понимаешь? Прорваться самому — и что-то объяснить другому. У Вити — как раз второе. Это тоже здорово. Но сильным математиком его не назовёшь — это точно. Я же его третий год учу. Всегда стандартные решения, никогда не поднимет руку, не предложит что-то оригинальное. Тот же Варенец из кожи вон лезет… Альберт все контрольные за пятнадцать минут решает. А Витя всегда сдаёт листок чуть ли не последним…

— Ксюша! Да он потому и сдаёт листок последним, чтобы не привлекать к себе внимания. За это время он успевает решить все варианты и раздать решения жаждущим подсказки. Сколько у вас всего вариантов?

— Шесть, по числу рядов.

— Так значит, он за сорок пять минут решает шесть контрольных. Шесть, понимаешь?! Ты же математик, считай, это получается ровно в два раза быстрее твоего Альберта! Ты же сама говоришь — класс в целом слабый, много блатных. А программа по математике — ого-го! Альберт и Варенец скорее удавятся, чем для кого-то что-нибудь сделают, Лёвушка — весь в облаках. Вот Савельев и тащит всех желающих…

— Да ну? Я как-то об этом не думала. Детям не свойственно скрывать свои способности, тем более у нас, в гимназии. Я думала, сидит тихой мышкой, значит, тихая мышка и есть. Присмотрюсь теперь к нему…

— Я вообще-то не о Савельеве пришёл говорить. Хотя и о нём тоже… Ты знаешь, что его избили в электричке?

— Конечно, знаю. Это ужасно! Витя — тихий, интеллигентный мальчик. Кому он мог помешать?! А ты говоришь — спецшколы! Ясно, что эту шваль, которая напала на наших детей, выпускают не гимназии…

— Скажи, Ксюша, а ты никогда не задумывалась над тем, что если хороших интеллигентных Вить сразу отбирают в хорошие интеллигентные спецшколы, то оставшимся в обычных, дворовых школах просто не по кому себя мерить? Туда же, в дворовые школы, идут учителя рангом похуже, которые не смогли устроиться в школы хорошие. Они все меряются друг по другу, и получается та самая шпана… А мы потом сокрушаемся: откуда что взялось?!

— Ну конечно, обвини теперь во всём спецшколы…

— А как ты думаешь, что они там делали вечером, за городом, в электричке?

— Кто? А, твои дети? Не знаю, может, гулять поехали?

— Ксюша, эти дети не ездят по вечерам гулять за город. Они и во дворах не гуляют. Они после школы вообще практически не встречаются. Они даже заболевшим товарищам уроки домой не носят. Это другая генерация, Ксюша.

— И что же ты полагаешь? Что они сами говорят?

— Они врут. И даже не скрывают, что врут. И мне не нравится, что я не знаю, что происходит. Потому что было ещё и исчезновение Мезенцевой. Помнишь, милиция ночью звонила?

— Да, да…

— И тоже никто так и не понял, где она была. И все они стали по-другому себя вести. Я не могу это объяснить, я это чувствую. Они были все по отдельности, как раковины в море. Сидят рядом на дне или на парте, но каждый в своей скорлупке, никому дела до другого нет. А сейчас они собираются группками, что-то обсуждают, ругаются, мирятся, орут друг на друга, записки на уроке передают. Они словно впервые друг друга увидели… Знаешь, мне кажется, что у них появилась какая-то общая тайна…

— Максим, не пугай меня. Какая такая тайна у семиклассников?!

— Не знаю. Но очень хотел бы знать…

Никита сидел верхом на невысоком чугунном заборе, держась за решётку странновато вывернутыми ступнями. По бокам, словно копируя его позу, расположились Лилька и Маринка. Все трое напоминали древнеегипетскую фреску. Вокруг стояло с десяток пацанов из седьмого «А».

— Ну, чего тут думать! — рубанул воздух Баобаб. — Будем по очереди ездить, девчонок охранять, и Витька. Надо значит надо.

— Может, правда, переправить её куда? У тёти Софы домик был под Вырицей, — вспомнил Лёвушка, черноволосый и носатый, со слегка выгнутой назад шеей. — Я могу узнать, у кого ключи, и попробовать…

— Не пойдёт! — с досадой возразил Никита. — Новые сведения появились. Теперь получается, что Маринкина дача — идеальное место. Смотрите: в газете «Озерские ведомости» за двадцать пятое сентября пишут про «тёмное тело сферической формы, которое несколько десятков наблюдателей видели в 17 часов 30 минут в северо-западной части неба». В питерской газете «Тайны вокруг нас»… вот… «корабль инопланетян передвигался прыжками. Пока озерчане, раскрыв рот, наблюдали за его конвульсивными движениями, известный озерский уфолог[59] Николай Афонькин лихорадочно нажимал на спуск фотоаппарата. Увы! В 17.35 загадочный объект (наши эксперты полагают, что это был потерпевший аварию инопланетный корабль) скрылся за лесом, а плёнка оказалась засвечена!» Альберт, Варенец, скажите народу, что у вас?

— Не надо нам сюда соваться, вот что я скажу, — мрачно пробурчал Варенец, высокий и сутулый. — Сунемся — нахлебаемся по самую макушку. Надо сдать эту девчонку куда следует, и пусть там разбираются…

— И куда же, по-твоему, следует её сдать? — издевательски переспросила Маринка. От её голоса длинный и угрюмый Варенец почему-то сжался, стал ещё более сутулым. — Куда?! В милицию? В больницу? В КГБ? Или, может, отдать её известному уфологу Афонькину?! Пусть он её исследует! А? Между прочим, Аи живой человек, а не сумка с документами и не программа компьютерная! Математики хреновы!

— Да я так… так просто предложил… Я же ничего… — пробормотал Варенец.

— Мы посмотрели в сети, что могли, — перехватил инициативу Альберт. — Кроме того, что нарыл Никита, есть ещё страничка этого уфолога, там чепуха одна. И ещё — это может быть важно. Один чувак в чате (тоже математик, ролевик[60]) посчитал по данным Афонькина траекторию, получилось, что этот корабль приземлился где-то в двадцати километрах от Озерска. Ролевики собираются объединиться с уфологами и весной съездить, поискать. Что для нас интересно? Если в двадцати километрах — значит, он не взорвался, а сел. Это ясно?

— А что такое уфологи? — спросила Лилька.

— Это которые инопланетян ищут. Или уже нашли, — снисходительно объяснил Альберт.

— Ага! Значит, если корабль сел, этот её брат или не пойми кто, скорее всего, жив и будет девчонку искать, так? — уточнил Баобаб.

— Естественно, — подтвердил Никита. — Поэтому чем ближе будет Аи к месту посадки, тем лучше.

— Так она что, вправду инопланетянка?!! — Лилька вдруг закатила глаза, прижала ладони к щекам и чуть не свалилась с забора. Никита, держась одной рукой, поймал её за шиворот. — Так чего же мы молчим-то?!

— Заткнись! — внушительно сказал Баобаб и поднёс огромный кулак прямо к курносому носу Лильки. — Если хоть полсловечка кому брякнешь, я тебя, холера ясна, по пояс в землю урою. Вниз головой. Поняла?!

Лилька, потеряв от страха дар речи, мелко затрясла головой.

Требовалось успокоиться. Срочно. Потому что две ночи без сна — это много. Настолько много, что голова уже почти ничего не соображает и воспринимается, как горшок с кашей, забытый на плечах, как на полке. Была какая-то сказка про горшочек с кашей, из которого эта каша всё лезла и лезла, и никто не мог её остановить. В сказке нужно было сказать какие-то заветные слова… А, вот: горшочек, не вари! Горшочек, не вари!

Всё равно варит. Совершенно невозможно не думать. Мама с её педагогическими мыслями и вопросами: «Что ты там делал?» — «На лыжах катался» — «На каких лыжах?! У тебя же нет лыж! Ты на них никогда не катался!» — «Мы взяли в прокате». — «Я знаю, ты мне врёшь! Что вы там делали?!»

Горшочек, не вари! Они так договорились — говорить всем одно и то же, чтобы не поймали. Получилась глупость, но менять показания нельзя — так сказал Никита. Неужели трудно понять, что если человек говорит сто раз одно и то же, значит, ничего другого он говорить не хочет. Или не может. Мама не понимает. Папа, кажется, понял, потому что отстал почти сразу и только смотрит из своего компьютерного угла, поблескивая очками. Когда думает, что Витёк спит. Но Витёк не может заснуть и только делает вид, что спит, чтобы папа не догадался и не попробовал с Витьком поговорить. Потому что говорить с папой ему не о чем. Аи не вписывается ни в какой алгоритм, и Капризка не вписывается, и парни из электрички, и вообще никто… Только задачи из учебника… Горшочек, не вари!

Может быть, задачи как раз помогут? Всегда помогали. Когда ссорился или когда обижали, когда оказывался самым слабым на физкультуре или самым трусливым во дворе. Может, помогут и сейчас? Только надо с кем-то говорить, иначе проклятый горшочек не даст настроиться, так и будет варить свою проклятую горькую кашу…

Витёк достал с полки свой любимый учебник Сканави[61] (для поступающих на математические факультеты университетов), выбрал раздел «комбинаторика», с сожалением пролистнул самые трудные группы «Б» и «В» (их Альберту не потянуть, только разозлится), выбрал длинную, запутанную задачу из группы «А». По памяти набрал номер. Только бы Альберт не сидел в интернете…