Одно чудо на всю жизнь

Вечерние посиделки происходили у костра, на берегу озера. Генка на костёр не ходил, отсиживался в своей комнате, в бараке. Была керосиновая лампа, но Генка её не зажигал, холил темноту. По дощатому потолку с обвалившейся краской метались оранжевые тени от берегового костра. Голоса слышались, как тихий морской прибой. Генка один из всех помнит, как ездили с родителями на море. Жили в дорогущем отеле, а купаться ходили за три километра, на дикий пляж, мать прятала Генку и Вальку от людей, отец злился, орал, каждый вечер приходил пьяный. Отдыхали…

Ёська и особенно Валька костёр любили. Валька пялился на огонь бездумно, молчал, и глаза у него в эти мгновения становились похожими на глаза диковинной древней рыбы. Ёська елозил, пересаживался с места на место, задавал вопросы, на которые никто из пацанов ответить не мог.

Рассказывал Гусь, тормозной, в общем-то добродушный пацан с длинной, жилистой шеей и маленькой головой. Рассказчиком Гусь был никаким, мямлил и повторялся, но отличался от остальных тем, что охотно вспоминал минувшую, деревенскую жизнь. Большинство бригадных мальчишек события своей жизни вспоминать не любили.

— Меня ваще-то Ванькой зовут, Иваном. Вот и свина моего так звали — Иван. Я его с малолетства, с порося выходил. С маленького, говорю, ещё — поросёнка. И такой он с самого раза был смышлёный, что даже люди удивлялись. Всё понимал, лучше собаки. И ходил за мной, как собака та же. Вот как Коврик тот же. Ходил он, говрю, за мной, а я его всяким штукам учил. Ну вот говрю ему: умри, Ванька! — а он упадёт на бок и ноги кверху поднимет. Или скажу: копай! — он сразу рылом в землю. Очень умный поросёнок был. И весёлый такой! Палку приносил играть, как собака…

— Брешешь! Вот это — брешешь! — перебил рассказчика Шатун. — Не бывает, чтоб свинья — палку. У неё ж там — пятак.

— Ну и чего ж — пятак! — обиделся за поросёнка Гусь. — Он, если хочешь знать, даже корыто своё в пасти тащить мог. К крыльцу приносил, когда жрать хотел. Вот какой умный был! А ты гришь! А палка — это ему ваще раз плюнуть! Я ему в пруд кидал, так он и из пруда тащил. И ходил за мной по пятам. Куда я пойду, туда и он. Люди так и говорили: вон, глядите, два Ваньки идут…

— А чего потом-то? Чего с ним стало? С Ванькой-то? — тихо спросил Ёська.

— Ну, чего? — как бы удивился Гусь. — Вырос он, здоровый хряк стал. Зарезали его, чего ж.

— И не жалко тебе было? — звенящим голосом спросил Ёська. — Он же с тобой был…

— Ну, жалко… — теперь Гусь вроде бы смутился, но чувства плохо пропечатывались на его невыразительной, грубо слепленной физиономии, и ничего нельзя было сказать наверняка. — Как жалко-то? Куда ж его девать-то? Ему ж хряпы[50] в день полпуда надо. Это ж деревня, скотина там… Чего ж ваще делать-то?

— Правильно — деревня! — неожиданно зло сказал Вонючка. — Так и есть. Они ж жалости не понимают. Деревня — она без жалости живёт. И без другого разного.

— М-м-м! — вдруг горестно замычал Герасим, растирая кулаками покрасневшее от огня лицо. Никто не понял, то ли он пожалел хряка Ваньку, то ли что-то имел сказать про деревенские нравы.

Как звали Герасима на самом деле, никто не знал. Образованный Косой, который проходил Тургенева в своей спецшколе, назвал его Герасимом, потому что он был немой. Обычно встречаются глухонемые люди, но Герасим глухим не был. Он слышал всё, даже самые тихие звуки (пацаны проверяли), и многое понимал. Почему он не говорил — для всех оставалось загадкой. Язык у него был на месте (это тоже проверили), звуки издавать он мог и даже очень похоже подражал птицам и лаю собак.

Подобрали Герасима в наркоманском притоне. Вонючка с Мокрым и Братцем Кроликом по наводке последнего забирались в притон, когда все уже лежали в дупель обдолбанные, и снимали с наркош часы, цепочки и кольца, которые потом оптом толкали на рынке. Однажды, обчистив завсегдатаев притона, пацаны уже собрались уходить, как вдруг из угла поднялся совершенно не обдолбанный парень, которого они почему-то до этого не заметили. Парень стоял и молча смотрел на них. Когда испуганные грабители попятились к выходу, парень двинул за ними.

— Надо его гасить! — психанул Вонючка.

Тут парень замычал и протянул руку.

— Да он же дурка! — облегчённо вздохнула вся троица.

На улице парень деловито затрусил вслед воришкам.

— Что делать будем? Тикать? — спросил Мокрый.

— А нехай с нами идёт, — предложил Братец Кролик. — Чего ему у наркош? Сдохнет ни за что. А у нас, может, в каком деле и немой сгодится. У него рожа-то вроде нормальная. Может, он и не совсем дурка. Пусть мальки его на вокзал берут, милостыню просить. Он мычать будет, на жалость давить, и защитит, если что. Вон какой здоровый…

Как и предполагал Братец Кролик, Герасим легко прижился в бригаде. Особенно полюбил его Валька, потому что, в отличие от других, Герасим всегда выслушивал его и никогда не возражал. Валька не понимал, что Герасим не может разговаривать. Он считал, что тот молчит по собственной инициативе и когда захочет, сразу заговорит. Переубедить Вальку было невозможно. Недавно Ёська пережил настоящее потрясение, когда обнаружил, что Герасим, молча присутствовавший почти на всех занятиях Ёськи с Валькой, научился читать.

Однажды Ёська попросту застал его с книжкой. Герасим сидел на стуле и водил пальцем по строчкам. Сначала Ёська не поверил сам себе, потом решил всё же проверить. Написал на бумажке слово «стул», показал Герасиму, спросил: «Где?» — Герасим показал. Написал имя «Ёська». Герасим, радостно ухмыляясь, ткнул мальчика в пупок. Написал «собака». Герасим закрутил головой, нерешительно тявкнул, потом махнул рукой в сторону окна. Где-то там бегал Коврик. Пережив удивление, Ёська быстро застрочил на листке: «Почему ты не говоришь?» Герасим округлил широкие плечи и заплакал крупными бесшумными слезами, похожими на поздний осенний дождь. Ёська опустился на колени и принялся его утешать, используя отработанные на Вальке приёмы. О том, что Герасим умеет читать, Ёська почему-то никому не сказал. Даже Генке.

— Про всю деревню не скажи, — вступил в разговор малёк Костик (после пьяной смерти обоих родителей и маленькой сестрёнки в огне деревенского дома Костик трижды попадал в детдом и трижды сбегал оттуда). — Я скотину всегда жалел. У нас, когда корова не стельной осталась, решили её резать. Я из дома ушёл, чтоб не видеть. Пришёл, когда уже всё кончено. Иду по двору, а на козлах голова Бурёнкина лежит. Большая такая, грустная, тихая и смотрит прямо мне в нутро, спрашивает: «За что меня?» Я так и повалился. Водой отливали.

— Бона как… — неопределённо протянул Вонючка, не то снимая свои обвинения, не то возражая.

Из сгустившейся темноты злобным гномом вынырнул Генка, в длинном, не по росту пиджаке, полы которого болтались чуть ли не у колен:

— Косой, Шатун, пошли ко мне!

В комнате зажёг-таки керосиновую лампу, подул на руки (скоро зима, надо лёжку менять или как-то с топливом решать) и принялся втолковывать, ставить задачу:

— Наше дело — отыскать девчонку. Тогда Вилли у нас на крючке, сделает всё, что скажем. До этого — может заупрямиться. Надо отследить, найти какие-то зацепки. Связаться с питерскими, пощупать в поездах, в детдомах, в приютах, на вокзалах, в борделях, где ещё бездомная девчонка оказаться может. Она необычная, такая же, как Вилли, должна бросаться в глаза. Может, её какая бригада к себе заберёт. Может, слух какой-то. Нам сейчас всё годится. Деньги на дело я дам. Потом с Вилли стократ получим. А у тебя, Косой, особый интерес. Думай. Найдёшь девчонку, считай, свои глаза найдёшь. Понял?

— Понял, — усмехнулся Косой. — Чего ж тут не понять-то? И свой интерес, и твой, Лис, тоже. Совпадают они у нас. Только вот у пацанов и у меня с Шатуном к тебе лично вопрос. Ты вчера больно красиво говорил, когда Игорька коленом под зад погнал, детство вспомнил, а вот ближе скажи: найдём девчонку, ты бригаду не кинешь? Не сорвёшься с братьями, да с ними обоими? А?

— Не сорвусь, — тяжело, с паузой уронил Генка. — У меня к Вилли свой интерес — не скрою. Но потом — отдам его вам. Братьями клянусь. Обделывайте свои дела, воруйте, банки берите — что хотите.

— Ну что ж, — Косой задумался, безуспешно попытался сфокусировать глаза на Генкином лице. — Слово твоё крепкое. Значит, будем работать, — он неожиданно улыбнулся, как равный равному, единственный из бригады, кто мог себе это позволить.

«Сколько лет Косому?» — впервые подумал Генка и с трудом высчитал, сколько лет ему самому. Года как-то не имели значения в его жизни.

— Не дрейфь, Генрих. Всё обмозгуем, озадачим людей, найдём девочку. Если она вообще в природе есть.

Глава 6

Никита

Если Маринка и Лилька не врут, то вся эта история пахла настоящим Делом. Без дураков. Никита, как услышал, сразу понял: если он упустит такую возможность, то никогда себе не простит. Потому что это его шанс. Он должен провести расследование и доказать себе и всем остальным… Что именно он должен доказать, Никита не додумал. Должен и всё! Он ещё до школы хотел стать частным детективом. Читал книжки про Шерлока Холмса[51], упражнялся в дедуктивном мышлении и наблюдательности, тренировал логику (потому и в математическую гимназию поступил — вот удивились родители, которые всегда считали сына пустым фантазёром!), учился находить улики. Всё это было очень хорошо, и Никита знал себе цену (чего никак не скажешь об одноклассниках, которые над ним смеялись и отметили его увлечение тем, что в честь знаменитого агента[52] изменили его имя на девчоночий лад), но ведь навыки надо где-то применять. Математик должен решать задачи, строитель — строить, художник — писать картины, а детектив — раскрывать запутанные преступления.

И вот его час настал! Он, Никита, распутает это фантастическое дело и докопается до правды, какой бы она ни была. Да и кто ещё сможет это сделать?! Рохля Витёк умеет только задачки решать, Капризка с Маринкой — девчонки, да ещё и истерички к тому же. Вот они прячут эту таинственную девочку, а что дальше будет — об этом и загадывать боятся…

Но как убедить их, что он, Никита, им нужен, что ему можно доверять? Ведь они, насколько он понял со слов Лильки, ни о каком расследовании и не думают.

Девчонки, конечно, глупее и податливее, их убеждать легче, но если упрутся или заподозрят чего — пиши пропало. Поэтому говорить придётся с Витьком — всё-таки парень и логику понимает.

— Витёк! Давай отойдём, поговорить надо.

— Никита? — Витёк откровенно удивился. Задачки Никита решает сам, списывает редко, подружиться с Витьком никогда не пробовал. Да и о чём им дружить[53], если Никита детективы читает и смотрит десятками, а Витёк — ни одного, кроме Конан Дойля, сроду до конца не прочёл. Неинтересно — ответ либо на первой странице известен, либо из пальца высосан. Настоящие задачки лучше. Там всё строго.

— Ну, давай, вон, к окну пойдём. Чего тебе?

— Тут такое дело, Витёк… Так вышло… В общем, Витёк, я всё знаю… Про девочку и вообще… Да погоди, погоди! — Никита заметил, как потемнел лицом Витёк, и испугался. Ещё в драку полезет! Драться Никита не умел и не любил. Да детективу это и не нужно. Оружие настоящего детектива — мозги. Работой мозгов он все преступления и раскрывает. А те, которые бегают и палят непрерывно с двух рук, — это всё глупость. — Я никому болтать не собираюсь. Я хочу вам помочь.

— Чем ты можешь помочь? — Витёк уже овладел собой, спросил спокойно, хотя внутри всё кипело, как в чайнике. Ну вот! Говорил же Капризке, что нельзя Маринке и её языку доверять. И вот пожалуйста — получайте детективного дурачка Никиту с его дурацкой помощью! И что теперь делать? Сказать ему: забудь всё? Забудет он, как же!

— Я могу провести расследование.

— Никита, здесь нет и не было никакого преступления, поэтому расследование не нужно. Поищи в другом месте.

— Ты не прав. Вам же надо найти корабль или, по крайней мере, узнать, что с ним стало. И что стало с братом этой девочки. И откуда они вообще взялись. Без всего этого нельзя решить, что делать дальше. Рассуждай, Витёк! — так всегда говорила школьная математичка, и Никита рассчитывал этой фразой включить мыслительные способности Витька и заглушить его же эмоции. Детектив должен наперёд просчитывать поведение преступника и по возможности управлять им. Хотя какой же Витёк преступник! М-да…

— Пусть так, — согласился Витёк. — Но как же это можно сделать?

— Очень просто, — воодушевился Никита. Витёк перестал его посылать и начал с ним разговаривать — это хороший знак. — Я уже всё продумал. Для начала надо в библиотеке перешерстить газеты за то время, когда этот корабль должен был упасть. Искать всё необычное. Проверить. Потом мальчик. Куда-то же он делся. Он же необычный, наверное. Где он может оказаться? Больницы, милиция — где-то могут остаться какие-то следы. У них есть какие-то необычные возможности? — Витёк кивнул. — Ну вот. Следы всегда есть, надо только уметь их искать и видеть. Я — умею.

— Хорошо, ищи, — Витёк почувствовал почти облегчение. Пусть Никита проводит своё расследование, посещение библиотеки делу не помешает. — Только помни — никому ничего…

— Я же сказал — буду молчать, — обиделся Никита. — Тайна следствия — это главное условие. Но мне надо поговорить с девочкой…

— Обойдёшься. Я тебе всё расскажу.

— Не выйдет! — резко возразил Никита, который уже чувствовал себя полноправным участником событий. Витёк же, напротив, полагал, что Никиту удалось отодвинуть в сторону, нейтрализовать. — Ты не умеешь спрашивать. Я поговорю с ней полчаса и буду иметь больше информации, чем вы за всё время. Есть такие специальные приёмы, их и КГБ и ФБР используют…

— Мы не позволим… Я не позволю…

— Да не заводись ты! Она и не заметит ничего. Это же тайные такие приёмы, психологические… А потом, когда соберём информацию, подключим Альберта и Варенца… Ну что ты опять руками замахал! Втёмную подключим, втёмную, они и знать ничего не будут. Скажем каждому: а вот слабо найти… Они нам за так наперегонки весь интернет перешерстят. Там знаешь сколько всего! Вполне может что-то полезное отыскаться…

Витёк задумался над словами доморощенного сыщика, а Никита украдкой облегчённо вздохнул. Так или иначе, а первая задача успешно решена — внедрение произошло.

В электричке пахло мокрыми ветками. Народу было мало. Старушка в синих резиновых сапогах везла с дачи жухлый букет последних разноцветных астр и одноглазого драного кота в овощной сетке. Букет был похож на мокрый веник, а кот — на заколдованного пирата. Время от времени он принимался тоскливо и безнадёжно орать, по-видимому, прощаясь с летней вольницей.

— Уймись, сатана, — ласково приговаривала старушка, поглаживая огромную, располосованную шрамами морду. — Уймись, не то на живодёрню сдам.

Никита разложил на коленях тетрадку в клеточку и быстро рисовал в ней какие-то кружочки и квадратики, соединённые стрелочками.

«Наверное, ищет алгоритм», — подумал Витёк, с любопытством наблюдавший за соседом по скамейке. В этот день его мнение о Никите существенно изменилось. Вопросы, которые детектив быстро, вроде бы не задумываясь, задавал Аи, действительно позволяли получить много дополнительной информации. Странно, но Витьку и девочкам даже в голову не приходило спросить об этом.

— Можешь ли ты говорить ещё на каких-то земных языках, кроме русского? А твой брат — мог? Понимали ли вы радио- и телепередачи на других языках?

— Был ли у средства, которым ты воспользовалась для высадки, предел дальности действия?

— С какой горизонтальной скоростью двигался Дом, когда начал падать?

— Сколько времени могло пройти от твоей высадки до окончательного приземления Дома, если в его движении ничего не изменилось?

— Была ли в Доме мебель? Какая? Украшения? Какие?

— Что вы ели? Какая была посуда?

— Бывает ли тебе холодно, жарко, страшно, скучно?

Да, пожалуй, Никита не хвастался. Он действительно умеет задавать вопросы и слышать ответы. Хотя, конечно, тактичным детектива не назовёшь. Первым делом он осмотрел комбинезон Аи и сказал, что это не одежда, а скорее футляр, в который пакуют кукол. Маринка возмущённо фыркнула, а Аи только улыбнулась и сказала, что Никита прав и она сама иногда чувствует себя говорящей куклой из неизвестного магазина. Потом Никита сказал, что они с Витьком выйдут, а девчонки пусть подбросят дров в камин, разденутся догола и посмотрят, нет ли у Аи каких отличий от нормальных людей. Витёк хотел было стукнуть Никиту по шее, чтоб не борзел, но девчонки (даже Капризка!) неожиданно и сразу согласились. В сенях Никита шёпотом предложил Витьку подсмотреть в щёлочку. Витёк даже обрадовался предложению и с наслаждением стукнул-таки детектива. Реакция у Никиты оказалась хорошей, и он, несмотря на потёмки, почти увернулся. Снова одевшиеся девчонки в один голос утверждали, что на вид Аи совершенно такая же, как обычные люди.

Капризка, сдвинув набок смешную шапочку с ушками, смотрела в окно, Маринка в белой куртке дремала, держа на коленях ужастик с сиреневым привидением на обложке. Вид у привидения был глупый и удивлённый. На остановке вошла толстая тётка в ботах и села через проход. Угнездившись на скамейке, она огляделась, достала из сумки большой, полурастаявший брикет мороженого крем-брюле, развернула фольгу и начала есть, откусывая большие куски и время от времени облизывая толстые пальцы. Витёк поморщился и отвернулся, но тётка, поедающая мороженое, почему-то снова и снова притягивала его взгляд. Отчего-то вспомнились дворняги из детства, в один кус проглатывающие объедки пирожков и мороженого, потом Аи, как она ела сырую печень из холодильника… Витёк сглотнул горькую слюну, и на какое-то мгновение ему захотелось, чтобы ничего этого не было — девочки Аи, похожей на синичку-лазоревку, возобновившихся отношений с Капризкой, Никиты с его расследованием, тётки с мороженым в вечерней электричке — ничего. Решать задачки, ходить в школу, болтать с Борькой… Капризка оторвалась от созерцания заоконных пейзажей (тем более что в темноте почти ничего не было видно), поправила шапочку, осмотрелась и тоже заметила тётку с мороженым, которая, шумно хлюпая, уже почти доедала брикет. Капризка облизнулась.

— Мороженого хочется… — голосом мультфильмовской кошки промурлыкала она.

«Жизнь невозможно повернуть назад»[54], - цитатой из старой песни урезонил себя Витёк. А задачки — это как раз можно устроить прямо сейчас. Витёк попросил у Никиты листочек из тетрадки, забрал у Маринки книжку с привидением, достал из кармана куртки ручку. Пристроил всё это на коленях, быстренько набросал условие и восстановил ход решения задачи до того момента, где он вчера запутался, потерял нить. А если попробовать преобразовать через логарифм? Витёк с удовольствием задумался, глядя на такие понятные и родные значки и подгрызая колпачок ручки.

Когда и как появились в вагоне эти странные ребята, Витёк не заметил. Сразу услышал голос — шепелявый и какой-то невыразительный, словно его носитель не очень хорошо владел родным языком:

— Ой, мальчик задачки решает! Ты посмотри, Мокрый, какой хороший мальчик! Наверное, отличник. Ты отличник, мальчик, да? И девочки какие хорошие. Тоже, наверное, хорошо учатся… И в какой школе вы учитесь, дети? И вот объясни, мне, Мокрый, что это такие хорошие дети в нашем поезде делают? А?

Витёк растерялся, закрутил шеей. Мальчишек было четверо, все на вид старше их. И это «на вид»… У одного — засохшие зелёные сопли под носом, у другого вообще нос ощутимо свёрнут на сторону, у третьего — сандалии на босу ногу, а ведь ноябрь, вчера лёг первый снег… Откуда они такие взялись?!

— Ребята, чего вам надо? — стараясь говорить рассудительно, спросил Витёк. — Мы вас не трогаем.

— Не по-онял, — чернозубо улыбнулся старший. — Это мы тебя, шибздик, пока не трогаем. А захотим — тронем. Это наш поезд.

— В каком смысле — ваш? — поинтересовался Витёк (парадоксально, но, несмотря на явную опасность, ему действительно стало интересно — каким образом эти странные пацаны считают своей пригородную электричку).

Вожак безошибочно, по-звериному, уловил в Витьке подлинность интереса и отсутствие страха.

— Ты у меня щас доспрашиваешься… — прошипел он. Один из младших пацанов (тот, у которого нос на сторону) вырвал у Витька книжку с листком и швырнул на пол в проход.

— Подожди, Вонючка, узнать надо, — пробормотал сопливый.

Витёк проводил взглядом так и нерешённую задачу и оглядел вагон. Семья у входа поднялась как по команде. Ага, вот и команда:

— Петя, пошли отсюда! Куда, куда, в другой вагон! Покоя нет от этой шпаны!

Интеллигентного вида дядечка с интересом склонился над газетой. Тётка доела мороженое и теперь вытирала руки огромным клетчатым носовым платком. Никита побледнел в прозелень, тетрадка в руках трясётся. Капризка смотрит сквозь стену, куда-то за пределы вагона. Маринка от страха просто закрыла глаза.

— Отстаньте от нас, пожалуйста, — Витёк всё ещё старается быть вежливым, старается не злить парней.

— Сейчас я от тебя отстану, сопля! — заводится Вонючка.

— Ну кто бы говорил про сопли, — Витёк неожиданно улыбается, подмигивает носителю зелёных соплей и сразу лишается единственного защитника, который предлагал не драться, а что-то узнать.

— Ну, с-сука, щас я тебя порешу! — визжит сопливый и сверху бросается на Витька, тянется к его шее. Витёк успевает вскочить, но тут же падает, и пацаны, сцепившись, катятся в проход. Вонючка пинает клубок ногой, ещё один пацан сбивает шапку с Никиты. Маринка по-прежнему сидит с закрытыми глазами, похожая на статую в Летнем саду[55]. Капризка визжит и, выставив вперёд когти, бросается сзади на Вонючку, потому что он стоит ближе всех. Старушка в резиновых сапогах пробирается к краю вагона, волоча за собой букет и сетку с котом. Кот стукается о сапоги и оглушительно вопит.

— Милицию! Милицию мне! — шепчет старушка в переговорник, пробиваясь сквозь визг Капризки и вой кота. — Мальчишки вусмерть передрались! Скорее! Да почём я знаю, какой вагон! Где написано? Я без очков не вижу! В начало я садилась, не успевала. Идите скорее! Вусмерть, говорю! Да кот это мой вопит! Люди вы или кто?

Виктор Трофимович отложил подписанную характеристику на Кононова Алексея Геннадьевича, взял пирожок с капустой и подтянул к себе вчерашнюю сводку. До оперативки оставалось ещё сорок минут. Андрюша за столом заполнял какие-то бумаги. Внезапно что-то остановило тренированный милицейский взгляд. Несколько секунд Виктор Трофимович туповато пялился на листок, стараясь сообразить, потом — вспомнил.

— Андрюша, пропавшая девочка из какой у нас школы была? Ну, у которой папа и икра…

— Так нашлась девочка-то!

— Посмотри, милый, посмотри…

— Сейчас, в журнал гляну… Это когда ж было-то? А — вот: двести тридцать девятая гимназия, класс седьмой «А».

— Ясненько-колбасненько! — Виктор Трофимович от волнения положил пирожок на только что подписанную характеристику. — Я и гляжу, что-то знакомо. Эти вчерашние — та же школа, тот же класс.

— Какие вчерашние?

— Ты сводку смотрел? Питерские дети с нашей вагонкой[56] передрались. Наши, ясненько-колбасненько, смылись, растворились, яко тать в нощи[57]. Велят найти. Если на месте не словили, где ж их теперь найдёшь? А питерскому пацану пришлось помощь медицинскую оказывать. Вот: Савельев Виктор, двести тридцать девятая гимназия, седьмой «А» класс. Чего это они сюда повадились-то, а?

— Так девочка-то ещё неизвестно где была…

— Знаешь, не верю я в такие совпадения… Кто там был-то? Линейные? Набери-ка мне номер, я их поспрашаю. Должен же я по эпизоду реагировать, предупреждать рецидивы… Але! Здравия желаю! Капитан Воронцов из Северного округа. У меня тут вопросики имеются… Записываю номер. Але!.. Ага, ага! Здравствуй, лейтенант. Ребятишек в электричке ты вчера разнимал? Вот, вот. По всему выходит — мои ребятишки… Да понял, что не заметил… Ты мне вот что скажи: чего эти, питерские, там делали? Что говорили? Что?! На лыжах катались?.. Лейтенант, а у них лыжи были? Так. Та-ак. Ясненько-колбасненько. Спасибо, лейтенант… И тебе тоже.