Одно чудо на всю жизнь

— А кто там ещё был?

— Больше никого не было — в этом всё дело. Много комнат, всё как будто знакомое и незнакомое одновременно. На всех экранах — Земля, люди. Мы с Уи многое знали с самого начала. И ещё учились.

— Конечно, это космический корабль, — уверенно сказала Маринка. — Наверное, все остальные космонавты погибли, а вы почему-то выжили и потом пришли в себя…

— Понимаешь, на нашем… корабле не было ничего про эту другую планету, с которой мы, по-твоему, прилетели. Ну должно же быть что-то — книги, картины, фильмы, компьютерные программы…

— Должно, — согласилась Маринка.

— Так вот, там ничего не было. Всё про Землю. И мы с самого начала могли говорить на этом, земном, языке. И никакого другого не помнили. Так что, наверное, мы всё же — с Земли.

— А потом?

— Однажды корабль (мы с Уи называли его Домом) стал опускаться, падать. Мы не могли ничего изменить, остановить, хотя и пытались. Мы не знали, что в конце — взрыв, посадка или ещё что-то. Мы уже хорошо знали наш… Дом, там была такая… не знаю, как тебе объяснить… В общем, с её помощью можно было оказаться снаружи, высадиться. Но только одному человеку. Уи сказал, что я должна это сделать. Я не хотела, я хотела остаться с ним, но он попросил меня, и я согласилась. Он сказал, что попробует всё же посадить… корабль и, если останется жив, обязательно меня отыщет… Больше я его не видела… Остальное ты знаешь…

Маринка долго молчала, потом осторожно погладила Аи по плечу, накрытому пледом:

— Знаешь, я думаю, всё будет хорошо. Вы найдёте друг друга. Вот смотри: этот ваш корабль — был большой?

— Очень. Приблизительно как многоэтажный дом.

— Вот видишь! — обрадовалась Маринка. — Если бы такая штука где-нибудь взорвалась, хоть даже в пустыне или над лесом, люди бы обязательно об этом узнали. В газетах написали бы, по телевизору передали. А ничего не было. Значит, Уи удалось корабль посадить. И значит, он теперь тебя уже ищет. Может быть, тебе в ООН обратиться? Это у нас такая штука, где всякие международные правительства…

— Я знаю. Но зачем? Я ничего не могу доказать, ничего не помню и не понимаю. По вашим меркам я — ребёнок. Меня просто примут за сумасшедшую. Вот если Уи посадил… корабль и найдёт меня, тогда — другое дело. Я, Уи и Дом — с этим можно и в ООН.

— Ты права, — вздохнула Маринка. — Значит, надо ждать… А Лильке я все лохмы повыдергаю, пусть только ещё поболтает!

Глава 5

Генка

Морозный, пыльный воздух пах утром, но Генка, проснувшись и не глядя на часы, знал, что времени уже много. Осенью светает поздно, день короток. Нехотя одевшись, сполз с кровати, распахнул дверь. Вода в озере казалась густой и тяжёлой. Ночью был минус, и трава на некошеном лугу (наверное, там раньше было футбольное поле, — подумал Генка) покрылась изморозью. По замороженной траве с едва слышным шуршанием волнами гулял серебряный ветер. Генка невольно залюбовался этой картиной и не сразу заметил сидящих поодаль от крыльца пацанов. Трое примостились на покосившейся лавке, остальные сидели на корточках, сберегая тепло, кутались в разноцветные грязные куртки. Почти все курили, и дым сизыми пластами стлался над землёй, путался в пожухлой, вытоптанной траве. У умывальника, притворно рыча, трепала бурую тряпку кругленькая кривоногая собачонка — Коврик.

Наткнувшись взглядом на крысячью мордочку Игорька, Генка поморщился, вспомнив про неизбежное, неприятное дело, по которому вчера вечером так и не принял никакого решения. Значит, решать придётся сейчас.

Пацаны, заметив вожака, заоглядывались, подошли ближе. На опухших со сна физиономиях какой-то вопрос, дело. Потом. На лавке остался сидеть один, тупил взгляд, чертил землю разбитыми ботинками. Незнакомый! — с удивлением понял Генка. Это тоже потом.

— Где Валька с Ёськой?

Ответил Косой, один из самых старших, злых и смышлёных. Жалко, глаза плохие, всё видит будто расплывшимся. Бегать совсем не может, на стены-деревья натыкается. В деле негоден, но хоть мозги есть.

— Валька у забора чернику ест. Весь, блин, изгваздался. Ёська у пруда с книжкой. Водяных, блин, тараканов ловит.

— Скорпионов, — машинально поправил Генка, заметил ждущий, предвкушающий оскал Игорька, вздохнул.

— Братец Кролик[45]! Я тебя про марафет предупреждал?

— А чего?! А чего я?! Я ничего! Пацаны, скажите! — Кролик рванул куртку, закуражился, блеснул торчащими вперёд зубами, голубой слюнкой в углах губ.

Уроки колонии — научился. Не поможет. С Генкой — не поможет.

— Кто хошь, блин, скажет! Чист я, чист! Ты сказал — я сделал! Здраия жеаию! — Братец Кролик вскинул руку в неверном шутовском салюте. Лицо кривилось в смеховой гримасе, а маленькие заплывшие глазки бегали панически, шарили по лицам пацанов: кто заложил?

Заложил Игорёк. Вчера вечером, когда уже спать улеглись. Прокрался ночной крысой, склонился, зашептал, обдавая ухо слюнями:

— Слышишь, Лис, гадом буду, Братец Кролик опять марафет нюхал. Ржал весь вечер, глаза стеклянные, да ещё на кармане[46] колёс принёс, Вонючке с Мокрым давал, они с кефиром жрали, потом заходились всю ночь, как обдолбанные. Ты велел, чтоб марафету не было, а он, гад… Вот я…

— Хорошо, иди! — сдерживая себя, велел Генка. Снова лёг, но сон уже спрыгнул с Генкиной кровати, убежал к кому-то другому. Подумалось вдруг: случись невозможное — доживи Генка до старости, стал бы похож на Оле Лукойе[47] из старых Валькиных сказок. Хотя нет — Оле Лукойе добрый. Генка злой. Хуже собаки.

Наркош в бригаде Старший Лис не держал. При этом ни злости, ни жалости, ни презрения к ним не испытывал. Жизнь такая — каждому кайфа хочется. Каждый сам решает. У Лиса — один трезвый расчёт. Зачем в бригаде наркоши? Наркоша — конченый человек, ни слова, ни дела не понимает. У него только одно есть — доза. А кто балуется, кто сидит — пусть доктора решают. Генка — не доктор.

— Где взял марафет? — Генка проводил разбор с крыльца, свысока. Все уже привыкли, не удивлялись. А как иначе? Братец Кролик заглянул в Генкины прозрачные глаза, разом оборвал истерику, сник.

— Угостили меня, угостили. Нельзя было отказаться, никак нельзя. Меня кент с друганами сняли возле ресторана, потом к ним на хату поехали, там и… Ну там такое дело, нельзя было отказаться. Рыло начистили бы и денег не дали…

— Кто ж это на тебя польстился-то? — равнодушно, походя удивился Лис. — Ты ж не моешься никогда и кровь у тебя гнилая… А колёса на кармане? На которых с Вонючкой кайф ловил?

Братец Кролик оцепенел от неожиданности, попробовал было рыпнуться ещё:

— Как-кие колёса?!!

Генка устало взмахнул короткой рукой:

— Кончай базар. Я тебе в тот раз говорил: последнее предупреждение. Теперь иди. Живи хоть сам, хоть под кого другого подавайся. В обиде не будем.

— Лис, ну я больше не буду! Вот те крест! Не буду!!! Завяжу!!! — теперь в глазах, на лице настоящая паника. Идти Кролику некуда. Как и всем остальным, живущим сейчас на этой заброшенной базе отдыха какого-то давно развалившегося завода. Нет у них никакого другого места, другого общества. У кого-то и родители живы, а идти — некуда. Но это не Генкино дело. Каждый выбирает сам.

— Уходи, такое моё слово… И ты, Игорёк, уходи…

— Я?!! Почему я-то?! Лис!!! — глаза крысомордой таксы, которую незаслуженно пнул хозяин.

— Объясню, — несмотря на утро, усталость навалилась тяжёлым комом, давила на грудь, мешала дышать. Генка сильно потёр грудину короткопалой ладонью. Чуток отпустило. — Для всех объясню. Вникайте и запоминайте. Вчера ты, Игорёк, мне Братца Кролика заложил. За так, за удовольствие смотреть, как я его сегодня гнать-честить буду. А если бы кто другой тебе, Игорёк, бабок предложил? Чтоб ты нас — меня, Лиса, продал? А?

— Да я… — придушенно пискнул Игорёк.

— Молчи. Я, когда маленький был, со мной не играл никто, понятно — почему, да? Так вот я и решил: буду на всех ябедничать, кто из садов что таскал, кто бьёт кого и всё, что подглядеть могу, — хоть взрослые меня хвалить станут. Мой отец разом всю эту задумку оборвал, сказал: пойду, разберусь с ними, коли так, но и тебе получить доведётся, ты помни: «доносчику — первый кнут». Я запомнил. И вы помните. Кто одного предал, тот и другого предаст. Будем ждать, пока Игорёк нас заложит? Ментам ли, ещё кому. Я — ждать не стану.

— Да я тебе, сволочь… — из глаз Братца Кролика выжались злые слёзы.

— Не здесь! — оборвал начинающуюся разборку Старший Лис. — Вы теперь вольные люди, идите в Озёрск или ещё куда, там и вопросы решайте… Вещи свои заберите. Нам тут чужого не надо!

Ждал, что кто-то вступится, скажет слово не за Игорька, так за Братца Кролика (Вонючка и Мокрый — его кореша). Никто не вылез, молчат, как умерли. Правильно, так и должно быть. Каждый сам за себя.

Слез с лавки, подошёл незнакомый пацан. Высокий, русый, одет бедно, но не с улицы, женской рукой чинено, смотрит на Старшего Лиса спокойно, исподлобья. В глазах нет ни удивления, ни жалости. Хорошо. А что есть? В глазах у пацана — серые сумерки, на самом дне плещется страх. Страх, ни к Лису, ни к сумеркам отношения не имеющий. Что такое? Может, замочил кого, теперь в бегах? Нам такого не надо. Парень на вид взрослый, может, четырнадцать уже стукнуло.

— Как звать?

— Сёмка. Семён. Фамилия Болотников.

— На кой мне твоя фамилия? — усмехнулся Лис. — Лет сколько?

— Тринадцать исполнилось.

Ну, это ничего. Если что, пойдёт через комиссию по несовершеннолетним. Это ничего. Это — годится.

— Откуда идёшь?

— Из дома.

— Пошто так? Родители живы?

— Обрыдло всё. Родни — полный комплект. — Сёмка пытался говорить короче, отчего понятным образом страдала связность его речи. Пацаны с утра предупреждали: Старший Лис матюгов не любит. Особенно когда Младший и Большой неподалёку. Если можешь, старайся без матюгов. Хоть для первого раза. Сёмка старался.

— Отец пьёт без просыху. Младших трое. Мать да сестра ейная. Всё. В школе — дурак, дурак. Сухо, как жесть на солнце. Не могу больше.

— Искать будут?

— Не. Кому? Мать при младших, папаня — как меня звать, не вспомнит, тётка — головой скорбная. Я писульку оставил, чтоб не искали и милицию не теребили.

— Как про нас прознал?

— В Озерске слыхал, и на трассе, когда с маткой картоху продавали.

— А здешнюю лёжку как нашёл?

Вместо Сёмки ответил Шатун — смешливый, по-глупому злобный пацан лет двенадцати, любимым занятием которого было ловить голубей и отрывать им лапки.

— Он за мной от самого Озёрска хилял. Я на базаре человеку сказанул, а он услышал и пошёл. Шесть километров пёхом и на автобусе подбросили — он всё рядом был, а я и не заметил ничего. Особливо в автобусе — как влез-то, что я не видел?! Я не верил, мы уж с пацанами собрались сунуть ему раза, чтоб не брехал, но он всё по достоинству обсказал, что я делал, что говорил, под какой берёзой штаны расстегнул — взаправду видел.

— Как это ты? — с любопытством спросил Лис.

— Я — лесной, — без тени куража ответил Сёмка. — Дома всегда край был, считай, в лесу да на речках-озёрах вырос. Могу прятаться так, что зверь не увидит. Человек — не зверь. А этот, — кивок в сторону Шатуна, — вообще никуда не смотрел. Я мог рядом идти, он бы не заметил.

— Ловко, коли не брешешь. Оставайся, будет срок, спытаем тебя в деле… — Сёмка Лису понравился, только тревожил по-прежнему затаённый страх в серых сумерковых глазах. Чего ж это он так боится? Вроде не из шакальей породы, и шкура на вид толстая… Надо будет при случае поговорить с ним…

Сёмка отошёл, снова присел на лавку, уставился на носки чёрных ботинок..

— Слышь, Лис, у пацанов до тебя выход[48] имеется, — солидно сообщил Буряк (прозванный так из-за огромного, в треть лица, родимого пятна. Пятно имело насыщенный свекольный цвет). — По манкому[49] делу. Касаемо Вилли-новичка…

— Где Вилли?! — резко перервал Генка.

— С Ёськой на пруду. Тараканов ловит. Пусть пока тама… Разговор есть.

— Излагай, — Лис усмехнулся, присел на ступеньку, подпёр щёку рукой. «Дела», которые предлагали пацаны, как правило, лежали на границе между обычной глупостью и идиотизмом.

«Да и откуда чему взяться? — философски, без злобы и раздражения, рассудил Старший Лис. — Контингент в бригаде ещё тот… В школе-то редко кто больше трёх классов окончил, в семьях — тоже ничего хорошего, больные многие от самого рождения, или от водки по наследству, а уж кто колонию прошёл или специнтернат, тот вообще — крыша хорошо если на одном гвозде висит…»

Буряка выпустили вперёд для солидности (был он большой и не по-здоровому толстый) и зачина, о деле заговорил, как обычно водилось, Косой — интеллектуальный авторитет, окончивший без троек аж семь классов в интернате для слабовидящих детей. Почему Косой рванул из этого интерната — никто толком не знал, но какая-то нехорошая история оттуда тянулась: Косой лютой ненавистью ненавидел рыжебородых мужчин в очках и начинал просто трястись, когда видел хоть отдалённо похожую фигуру (тут ещё надо учесть особенности его зрения). Без стакана водки привести его в себя в таких случаях не удавалось. Косой рвался из рук пацанов (один он из-за зрения никуда не ходил) и визжал: «Убью гниду! Загрызу-у!» — Почти сразу после стакана Косой начинал молча плакать и быстро засыпал. Управляться со слабосильным Косым было несложно, а расспрашивать — отчего? да кто? — никому и в голову не приходило. У каждого в бригаде своя история по тому же складу, её бы забыть. Чего в чужую-то соваться?

— Ты, Лис, видал, как Вилли замки открывает, — Косой не спрашивал, а утверждал, так как самолично присутствовал при тестировании Виллиных умений Старшим Лисом. — Мы тут с пацанами подраскинули мыслью и скажем так: большая ложка нам сама в рот плывёт. Кто там этот Вилли вообще, как у него с мозгой и всё такое — это не нашего ума дело. Сегодня он здесь, завтра — его нет. Менты загребут, или доктора, или родственники сыщутся. Не уличный он — это глазом видно. Надо его, пока можно, по делу приспособить. Дело такое: под Озерском складов много. Которые путём охраняются, которые так. Особливо старые, военные. Жратва — это полдела. Можно оружие взять и через Ветрового толкнуть. Ты же с Ветровым в дружбе? Потом. Надо ещё проверить, не может ли Вилли сигнализацию отключать. Я б не удивился, если б смог. Тогда другой план: половина магазинов в Озерске — наши. Про сельпо — я уж и не говорю. Берём сразу, за одну ночь, всей бригадой, что унесём, — и ложимся на дно. Не здесь, конечно, другую лёжку искать надо. Можно даже в Питер податься, от греха. Если сумеем товар удержать и реализовать, так бабок на все хватит — сам знаешь, про что я говорю…

Генка знал, про что. Они с Косым — вроде товарищей по несчастью. Косой хочет операцию на глазах сделать — большие тысячи нужны. Генке нужно Ёську лечить — ещё больше денег. Операцию сейчас нельзя — мал ещё, растёт. А когда можно станет? Откуда деньги взять? Да и всё остальное — бумаги, документы? А Ёську надо поднять обязательно, для него самого и для Вальки. Такие, как Генка, долго не живут, значит, единственная Валькина надежда — Ёська. Если Ёська выправится, брата присмотрит — это уж так. Вот Вилли как раз Ёську и обещает вылечить. А пацаны хотят Вилли вместо универсальной отмычки — ментам в зубы. Да сколько они магазинов успеют взять? Один, два? И как раз — приехали, полезайте. Вилли первым. Обратно уж его никто не выпустит — это ясно. Такой феномен всякому нужен. И прости, прощай надежда. Нет уж!

— Вилли не трожьте. — Пацаны загудели, заводили носами, оскалились, видно уже мысленно выручку разделили, на гульбу невиданную настроились. Что вы там придумать-то можете — сладости, выпивка, курево… Еще что? Небось в Эрмитаж на экскурсию не пойдёте… Однако надо что-то придумать, пока не озлели совсем. — Вилли не вором рождён — сами видите. Заупрямится, уйдёт — что тогда? Насильно его тоже не заставишь, у него мозги в другую сторону смотрят, понимать должны. Тут он вроде Вальки. В общем, дело это тонкое, требует тонкой подготовки. Идея ваша хорошая, но надо её до ума довести. И Вилли соответственно подготовить. Это я на себя возьму. А вы пока насчёт складов разведайте. Это вернее и безопаснее, чем магазины, потому что на пацанов никто думать не будет. И канал через Ветрового есть — тут ты, Косой, опять прав…

Успокоились вроде. Ещё гудят, но уже мирно, без злобы. Сколько удастся их за нос водить? Не важно, лишь бы времени хватило найти эту сеструху Виллину. И Ёську вылечить. А потом — получайте Вилли с потрохами. А есть ли она — сестра эта? Или «на любую хитрость ещё большая хитрость найдётся»?

— Ладно, всё, поговорили. Чурки, пойдёте в лес пням молиться, кликните мне Вилли с Ёськой. И на Коврика не заглядывайтесь. Пропадёт — дознаваться не буду, вы не вы, разом рога обломаю. А ты, Шатун, и ты, Косой, вечерять зайдите, разговор есть.

Чурки разом кивнули большими головами. Чёрные толстые волосы торчат в разные стороны, как проволока. Чурок — двое. Младшая Чурка и Старшая Чурка. Братья они там или ещё кто — разбери-пойми. Лица и носы у обоих плоские, глаза косые, драться умеют руками, ногами, коленями, локтями и головой. И всё одновременно. Когда встают вдвоём спина к спине — пятеро пацанов из самых старших завалить их не могут, а после потехи всё вокруг юшкой забрызгано. По утрам и вечерам Чурки в лес ходят. Сидят неподвижно, дышат как-то по-особому, потом руками-ногами машут. Пацаны говорят — молятся. Чурки не возражают. Они вообще говорят мало, хотя понимают по-русски хорошо. Собак Чурки ловят и едят. Свежуют, режут, добавляют крупу, лук, соль — похлёбку варят. Неплохая похлёбка, наваристая, Генка как-то преодолел брезгливость — попробовал. Как приблудится к бригаде какая собачонка, так Чурки на корточках сидят, голубят — «чить, чить, собачка», а через некоторое время — раз, и нету пёсика. Коврика Валька с трассы два месяца назад на руках принёс: то ли под машину попал, то ли огрел кто-то по спине — ноги у него задние совсем не ходили. Косой в барак зашёл, сослепу не разглядел, спрашивает:

— Чего это у вас, Валька, тут коврик лежит? Раньше, вроде, не было.

С тех пор и повелось — Коврик. Ноги выправились, ходит почти нормально, только когда бежит, зад маленько на сторону заносит. Пока тощий был да облезлый, Чурки в его сторону и не смотрели, а как округлился да залоснился…

— Да вон, гляди, Лис, — позвал Вонючка. — Ёська-то сам с пруда идёт. А в банке, должно, тараканы.

Ёська присел у стола, заглядывая в свою банку, Генка вытянулся на кровати, уронил голову на подушку, подпёр рукой, чтобы видеть брата. Белый, рыхлый, под глазами синие полукружья, на шее и кистях — отёки.

— Ты с Валькой занимался?

— Занимался, когда ты спал ещё. Только он букварь не хочет, мы с ним энциклопедию читали и «Чудеса света». Там картинок много.

— Ёська, — устало сказал Генка. — Я ж тебе сто раз объяснял. Надо «Букварь», чтоб он не просто буквы складывал, а хоть что понимал.

— Да не хочет он «Букварь» этот! — с обидой выкрикнул Ёська. — Как его заставишь? Он же упрямый. Да и неинтересно ему. Третий год — одно и то же!

— Да я, что ли, виноват, что он такой тупой! — заорал в ответ Генка. — Научится — пусть хоть «Войну и мир» читает!

— А что это — «Война и мир»? — тут же позабыв обиду, заинтересовался Ёська.

— Книжка такая. Толстенная. Один роман — четыре тома. У нас дома была.

— А про что?

— Не знаю, не читал.

— Я бы прочёл… Гена, знаешь что, давай Вальке хоть другой букварь купим. Я видел в магазине, красивый такой, с картинками. Ему опять интересно станет… Он же может, я вижу. Он уже букву «щ» запомнил. И с «ш» не путает.

— Ладно, уговорил, купим… Где все?

— Разошлись. Ты правда Братца Кролика погнал? И Игорька? Игорька — правильно. Он скользкий, как кишки. А Кролика — жаль. А кто тебе нужен-то?

— Никто не нужен. Никто мне на хрен не нужен! Хоть бы вы все разошлись. А ещё лучше — сдохли!.. И я бы тогда сдох…

Незаметно пробравшийся в комнату Коврик поднялся на задние лапки и с деловым видом принялся вылизывать Генкины щёки. Старший Лис схватил его за шкирку и отбросил в угол. Коврик обиженно взвизгнул и полез на колени к Ёське — жаловаться. Ёська прижал пёсика к себе, рассеянно поглаживал бурую шерсть, думал.