Помоги проекту - поделись книгой:
— Альберт? Ты? Привет, это Витёк. Занят? Давай задачку порешаем? Ну конечно, пользуйся чем хочешь… Варенцу не звонил. Мне оторваться надо, а ему такую не потянуть. Он комбинаторику не освоил ещё… У Лёвушки сегодня концерт в Капелле, ты что, не слышал, как он девчонкам хвастался? Хорошо. Записывай условие:
Альберт отключился. Время пошло. Сосредоточившись, Витёк зажал зубами колпачок ручки и уставился на листок. Каша в горшочке подуспокоилась и мерно побулькивала.
Ситуация складывалась забавная. Дело в том, что Витёк Савельев как раз и был математическим гением, самым способным математиком не только седьмого «А», но, возможно, и всей математической гимназии. Но никто, в том числе и сам Витёк, об этом даже не подозревал. На уроках математики Витёк никогда не поднимал руки (он не понимал, зачем терять время, если можно решать задачи). Каждую задачу он решал многими способами, а потом выбирал среди них тот, который больше всего напоминал объяснения учительницы. Его Витёк и записывал в тетрадку. Курс средней школы (естественно, речь шла только об алгебре и геометрии) Витёк освоил практически полностью и сейчас осторожно подбирался к высшей математике. Выставлять напоказ свои способности или рассказывать о них Витьку просто не приходило в голову. Его считали середнячком и в олимпиадах участвовать не предлагали, да он и сам не рвался. Впрочем, потом он забирал у Альберта условия всех олимпиадных задач и с удовольствием их решал. Альберту, с которым они иногда решали задачки на пару, наперегонки, Витёк всегда давал приличную фору. Альберт об этом не догадывался и считал Витька математиком равным себе по силе, только тормозным и слишком застенчивым. Варенец, возможно, догадывался обо всём, но молчал из каких-то своих соображений. Лёвушку Райтерштерна — половину математического гения, по характеристике директора школы, — такие вещи вообще не заботили. Лёвушка мечтал стать скрипачом-виртуозом, как Паганини, учился в музыкальной школе и считал собственные математические способности скорее помехой, чем подмогой в будущей жизни. При этом математиком Лёвушка был более талантливым, чем музыкантом, и об этом знали все окружающие Лёвушку люди. Кроме него самого. Лёвушка обладал счастливой особенностью: замечал в жизни только то, что хотел замечать. Остальное для него как бы не существовало.
С задачкой Витёк справился за сорок минут. Ещё через полчаса можно будет позвонить Альберту. А потом — спать. Если получится. Чтобы не думать о неприятном, Витёк вспомнил фельдшерицу из озерской больницы. Витёк с Капризкой подъехали туда с шиком, на жёлтой милицейской машине. Фельдшерицу, по-видимому, предупредили заранее, по телефону, и она встречала машину, торопясь ей навстречу по облетевшей мокрой аллее больничного сада. У фельдшерицы были толстые крутые бёдра, похожие на штаны-галифе, сильные белые руки и ослепительно белый халат, накинутый на плечи. Полы халата развевались по ветру, и вся она вместе с халатом очень напоминала корабль-бригантину, несущийся на всех парусах сквозь шторм по осеннему морю. «Где избитый ребёнок?!» — Горшочек, не вари!
— Чего у тебя с этой Мезенцевой? — спрашивал Альберт.
И Варенец не знал, что ответить.
— Чего ты её слушаешь? Она же дура кромешная!
— И не дура вовсе. Добрая она. Червяков с асфальта собирает и в траву относит, чтоб не погибли, — вяло возражал Варенец, понимая, что говорит не то и не так.
— Ну так я и говорю — дура! Объясни. Ты же не хочешь ехать туда с ней, и история с девчонкой этой тебе поперёк глотки, я же вижу, — настаивал Альберт. — Зачем едешь, Тарас? Я же отказался…
— Я сам, наверное, дурак! Потому и не отказался! — зло сказал Варенец.
Тарас Варенец уже давно не понимал сам себя. А уж объяснить про себя кому-то другому… Пусть даже Альберту, который вроде бы понимает его лучше других.
И с Мезенцевой непонятно, как всё вышло. Ещё во втором классе Маринка, вся в бантах и рюшах, как-то залезла в школьном дворе на пожарную лестницу и не смогла слезть. Потом она объясняла, что хотела спасти кошку, которая сидела на жестяном карнизе и жалобно мяукала. Увидев приближающуюся Маринку, кошка преспокойно запрыгнула в форточку и скрылась. А Маринка со всеми своими рюшами осталась висеть на пожарной лестнице и ревела белугой. Снизу были видны белые банты по бокам головы, юбка колокольчиком и шов на розовых колготках. Маринкины слёзы капали на выметенный асфальт и оставляли тёмные пятнышки, как будто начался дождь. Гуляющие перед факультативом второклашки растерялись, кто-то побежал за учительницей, а Тарас Варенец — самый высокий пацан в классе — притащил откуда-то ящик, встал на него, схватился руками за нижнюю перекладину и скомандовал:
— Вставай ногами ко мне на плечи! Быстро!
Маринка, не переставая всхлипывать, подчинилась.
— А теперь хватайся за голову! Сползай на плечи! На шею садись!
Девочка покорно и довольно ловко выполнила все команды. Тарас, осторожно балансируя, шагнул с ящика. Витёк и Альберт бросились ему на помощь, поддержали, чтоб не упал, помогли слезть Маринке. Чернявый Лёвушка, открыв рот, наблюдал за происходящим, а потом зачем-то понёс на место использованный Тарасом ящик. Именно в этот момент прибежала наконец-то отысканная девчонками учительница.
Вечером, после факультативов, Маринку, как всегда, забирал отец на белом «Мерседесе».
— Папа, вот этот мальчик, его зовут Тарас, — важно сказала Маринка, указывая на Варенца пухлым пальчиком. — Он меня сегодня спас.
— Молодец, парень! — сказал папа Маринки, протягивая Варенцу руку. — Благодарю за храбрость. Ты вроде парень серьёзный. Расскажи, как всё вышло-то. А то моя доча такого наговорит…
Варенец едва коснулся жёсткой ладони и убежал за угол, застеснявшись. Он плохо умел разговаривать с незнакомыми взрослыми, особенно с мужчинами. Да и откуда? В детском саду вокруг него были одни тётеньки, в школе — тоже. А отца, деда или старшего брата у Варенца не было.
Дома Тарас, смеясь, рассказал матери, как он снимал девочку в бантиках с пожарной лестницы и как эта девочка потом решила, что он её спас, и сказала об этом отцу на «Мерседесе».
— Это хорошо, это ты правильно сделал, — неожиданно одобрила мать. — Теперь держись этой девочки, дружи с ней.
— Зачем дружить? — не понял Тарас. — Я с девчонками не дружу. Они писклявые. Я с Альбертом дружу. И со Стасиком.
— Ну и дружись со своим Альбертом, кто тебе мешает? — согласилась мать. — А только и с девочкой этой тоже дружись. Как её зовут-то? Марина Мезенцева? Ага, правильно, это тот Мезенцев, который спонсор, мне мама Савельева говорила. Богатый жутко. И «Мерседес». Дружи с ней — такое моё тебе материнское слово.
— Как же так, мама? — совсем растерялся Тарас. — Я же не могу по заказу дружить!
— Сможешь, — хладнокровно возразила мать. — Тебе в жизни самому пробиваться придётся, ты всё сможешь. Вот есть у тебя способности к ентой математике, так и слава Богу. Но ведь одних-то способностей мало. Гляди сам: ента Марина в математике как?
— Да никак! — пожал плечами Тарас. — Она без подсказки ни одной задачи решить не может. Только примеры.
— Вот видишь! — обрадовалась мать. — А в гимназии учится. А почему? Потому что у отца денег много.
— А я-то тут причём?
— Покуда не при чём. Потом — видно будет. Ты ей помогай пока по математике-то. Ладно?
— Ну… ладно, — весь этот разговор стал для Тараса неожиданно тягостным, и он хотел поскорее закончить его. Тарас вообще не любил, когда мать начинала говорить про деньги, про то, как у кого-то их много, а у них с Тарасом нет совсем. Он и сам знал, что денег у них мало, отец не помогает, мать растит его одна, но зачем же всё время об этом говорить?
Спустя неделю, помня обещание, данное матери, Тарас предложил Маринке помочь решить задачу. Маринка охотно согласилась, воспользовалась услугами Варенца ещё пару раз, а потом пригласила мальчика к себе домой, «посмотреть игрушки». Игрушки Маринки, состоявшие в основном из огромного числа разноцветных «Барби», их чад, домочадцев и всяческих причиндалов к ним, Тараса не заинтересовали, но сама квартира Маринки поразила его до глубины души. Их с матерью пятнадцатиметровая комната в трёхкомнатной коммуналке, где, кроме них, проживали ещё две старушки и пьющая незамужняя дочь одной из них, показалась ему после Маринкиных хором настолько убогой, что он сразу же пожалел о своём согласии прийти к Маринке в гости.
— Больше к тебе не приду, — угрюмо сказал он на повторное приглашение. — Хочешь, идём ко мне. Или так, по улице погуляем.
Маринка обиделась ровно на пять минут, а потом согласилась погулять «просто так». Во время прогулки говорила одна Маринка, Тарас молчал и слушал. Удивительно, но скучно ему не было.
С тех пор прошло почти четыре года. Тарасу казалось, что со всеми, везде что-то происходило. Но для него, Тараса Варенца, за эти годы ничего не изменилось. Та же комната в коммуналке, те же старушки, так же мать вечно жалуется на отсутствие денег и внушает Тарасу, что ему придётся всего в жизни добиваться самому. Тарас старался добиваться. Он участвовал во всех олимпиадах, он тянул руку на каждом уроке. Он уже решил, что после школы поступит в институт, выучится, а потом уедет в Америку, где будет зарабатывать много денег.
В школе он почти не разговаривал с Маринкой. Но после школы они по-прежнему встречались и шли гулять «просто так». Маринка таскала Тараса в кино и в музеи. Тарас хмурился и переживал. Музеи он не любил, но в основном переживал из-за того, что за все билеты платила Маринка. Её, похоже, это совсем не трогало. «Я же понимаю, что у тебя одна мама и денег нет», — говорила она, удивлённо поднимая брови. Мол, если уж я понимаю, то ты-то тем более должен понимать, что всё нормально. Тарас не понимал, мучился и звал Маринку в парк. Ещё Тарас не понимал, зачем он ходит гулять с Маринкой, слушает её болтовню и пересказы дурацких «ужастиков», решает за неё задачи. Понятно, что мамины когда-то сказанные слова тут уже давно не при чём. Так в чём же дело?
Один раз за эти годы в жизнь Тараса пришёл праздник. И этот праздник тоже был связан с Маринкой. Возле старого дома, где жил Тарас, затормозил синий «БМВ» (сменивший белый «Мерседес»), и оттуда выпорхнула Маринка, руководившая своим отцом и ещё одним незнакомым Тарасу мужчиной. Мужчины несли в руках какие-то коробки.
— Сюда, сюда! — щебетала Маринка. — Четвёртый этаж. Я знаю, он прямо умрёт от радости. Он, знаешь, папа, такой всегда молчит, но я знаю, он просто ужасно, ужасно хотел… И к Альберту чуть не каждый день бегал… По нему ничего не поймёшь, но он просто умрёт…
Тарас в майке и тренировочных штанах стоял на пороге и смотрел на довольную Маринку круглыми, злыми глазами.
— Ты сейчас умрёшь, — радостно заявила девочка, вошла в полутёмный коридор и тут же поскользнулась на луже, которую напрудил кот одной из старушек. Схватившись за покосившуюся настенную вешалку, Маринка с грохотом обрушила её себе на голову вместе с висящими там одёжными раритетами, про которые Тарас иногда думал, что они, вполне возможно, называются не простыми пальто, а как-нибудь по-диковинному, например — макинтош[62] или лапсердак[63]. В общем, Маринка запуталась в этих старушкиных одеждах, кот шипел откуда-то из-под полочки с обувью, мама Варенца, закутавшись в замасленный на животе халат, грозно вопила из комнаты: «Тарас, что ты там сделал?!» Двое хорошо одетых мужчин с коробками в руках растерянно улыбались на пороге. Тарасу мучительно хотелось прямо в эту секунду выпрыгнуть в окно или хотя бы запереться в туалете.
Маринка высунулась из-под вешалки (на голове у неё красовался какой-то загадочный головной убор, напоминающий старинную чудо-печку) и, солнечно улыбаясь, повторила:
— Ты сейчас умрёшь от радости. Мы с папой тебе компьютер привезли. Ты же давно хотел, правда? Только не говорил никому. А я догадалась!
Тарас Варенец побелел от охвативших его противоречивых чувств. Больше всего на свете он мечтал иметь компьютер! Но он знал, сколько он стоит! И он никак не мог принять от Маринки такую дорогую вещь!
— Привет, Тарас! Можно пройти-то? — наконец обрёл голос старший Мезенцев. Может быть, он никогда в жизни не жил в коммуналке. А может быть, это было слишком давно. И он всё забыл.
— Проходите, пожалуйста, — Тарас подтянул сползающие штаны и скользнул в глубь квартиры.
Мать судорожно протирала тряпкой круглый стол, накрытый пластиковой скатертью. Узор на пластике имитировал вологодское кружево, а коричневые разводы обозначали пролитый Тарасом чай.
— Сейчас чаю…
— Нет, нет, нам с Сашей ещё на фирму возвращаться, — пресёк её попытки отец Маринки. Оглядев комнату и не найдя ничего подходящего, он водрузил коробку на обеденный стол (на нём же Тарас делал уроки, а мать кроила частные заказы). — Вот так. Это, Тарас, тебе.
Тарас стоял возле шкафа и как заведённый, до боли сжав зубы, отрицательно мотал головой. Сказать что-либо вслух он был не в силах.
— Понимаете, мы на фирме оргтехнику меняли, — обратился старший Мезенцев к матери. — Если старую продавать — так это копейки получаются. Вот я и подумал — пусть лучше пацану радость будет. Маринка, доча, все уши мне прожужжала, какой у вас Тарас к математике способный. Надо ж талант поддержать. И занимается он с ней уже который год. Моя-то, сами понимаете… Только за деньги и держат. Вот так. Здесь, значит, сам компьютер, здесь монитор с экраном. Смотрите, чтоб без экрана не сидел, а то глаза испортит. Здесь ещё какая-то мутотень[64], ну, я думаю, они сами лучше нас разберутся. Другое, понимаете, поколение, компьютерное. Если что, мои специалисты на фирме его проконсультируют. Доча говорила, у Тараса в прошлом месяце рождение было. Так вот, если хотите, считайте — от всей нашей семьи подарок. Да, доча?
— Да, да! Тарас, тебе нравится? — Маринка подбежала к застывшему Варенцу и потрясла его за плечо. — Скажи хоть что-нибудь!
Варенец что было сил закусил губу и с ужасом почувствовал, как из правого глаза медленно выкатывается на щеку слеза. Остановить её было невозможно. В карих глазах Маринки плеснулся ужас, потом сочувствие. С таким же выражением она смотрела на мёртвых голубей и попавших под машину кошек.
— Папа, ты сейчас уходи! — быстро сказала она, выпроваживая из комнаты разгрузившихся мужчин и выходя вместе с ними в коридор. — Я пока здесь, помогу ему, а потом — сразу домой. Я маме позвоню, ты не волнуйся. И не думай, он очень-очень рад, просто не умеет показывать. И говорить. Он потом скажет, ладно?
— Да ладно, ладно, — согласился отец Маринки. Мрачный, сутулый Варенец ему в целом даже нравился, хотя за несколько лет он так и не сумел понять — каким образом и на какой основе дружит с ним Марина. — Не все же такие балаболки, как ты. Кто-то и молчать должен.
В комнате Варенец медленно, как отогревающаяся после зимы ящерица, начинал своё движение к столу.
— А как же, Тарасик… — начала было мать, но запнулась на полуслове, потому что сын плавным, хищным движением метнулся вперёд и зарылся в коробки. Вернувшуюся в комнату Марину он даже не заметил.
Глава 8
Ёська
— Слышь, Младший Лис, а где этот, Вилли твой?
— А зачем тебе Вилли, Мокрый? — переспросил Ёська, насторожённо блеснув глазами. — Если про замк
— Да надо больно! — огрызнулся Мокрый. — Мне спросить его надо. Про другое совсем.
— Ну, если про другое, тогда он с Герасимом и Валькой. Они за баней дрова колют, а он смотрит, чтоб не покалечились. Генка решил попробовать печку восстановить в большом бараке, чтоб топить. Новый Сёмка говорит, что может ходы прочистить, щели замазать и всё такое. Буряк с Костиком ему помогают…
— Да ладно, ладно… — видно было, что словоохотливость Ёськи утомляет собеседника. — Пойду к бане. — Мокрый высморкался, отряхнул пальцы и пошёл прочь, загребая ботинками сосновые иглы, перемешанные со снегом.
— Мокрый! — крикнул вслед мальчику Ёська. — Может, тебе платок носовой завести? Знаешь такое?
Мокрый вздрогнул всем телом, оглянулся, но не увидел в блёклых Ёськиных глазах даже тени насмешки.
— Пробовал. Не годится мне. Гниёт что-то там внутри и течёт всё время. Не таскать же простынь с собой…
— Тоже верно, — грустно согласился Ёська.
За покосившейся баней Валька с Герасимом довольно ловко, в два топора кололи уже распиленные на чурбачки брёвна. Время от времени обмениваясь радостным мычанием, они с гордостью посматривали на всё увеличивающуюся кучу дров. Вилли, мальчишка ростом с Герасима, но в два раза
— Вилли! — позвал Мокрый. — Подь сюда на минутку!
— Я тебя слушаю, — внимательные серые глаза, гладкий голос. Именно так — гладкий. А у всех остальных пацанов в бригаде — голоса шершавые, как необструганная доска. Ещё гладкие голоса бывают у дикторов в телевизоре.
— Ты вот что скажи, Вилли. Как тебя по правде-то звать? Ну, сначала. Как ты Старшему Лису говорил? Уильям?
— Нет, Уильям — это уже сам Генрих придумал. По созвучию. А Вилли — сокращенное от Уильям.
— Ну, а на самом-то деле, блин, как?! — теряя терпение, переспросил Мокрый. Гладкий Виллин голос раздражал его до бескрайности. Хотелось дать в нос, чтобы согнулся с писком, захлебнулся кровавыми соплями. Нельзя. Старший Лис за Вилли в порошок сотрёт. Ещё бы — такая ценность, любые замки открывает. Золотой мальчик.
— На самом деле меня зовут Уи. Но вам, по-видимому, не очень удобно это произносить. Сочетание двух гласных звуков…
Не говоря ни слова, Мокрый отвернулся и пошёл, почти побежал прочь, сжимая кулаки.
— Молодцы, Герасим и Валька! — донеслось сзади. — Продолжаем, мальчики, продолжаем!
Мокрый грязно выругался и вытер снова выступившие сопли ладонью.
— Лис, у меня для тебя сказка[65] есть.
— Какая сказка, говори.
— Скажу. Только ты мне сперва пообещай: если сказка стоящая, то и ты мою просьбу выполнишь.
— Ты что, сопливый, шантажировать меня надумал? — вид и лицо Старшего Лиса не предвещали ничего хорошего. Однако Мокрый, вопреки всему, не дрогнул.
— Нет, я того слова не знаю. Я торгуюсь. Продать ту сказку хочу.
— Ну ладно, — Лис усмехнулся, остывая. В самом деле, по законам того мира, где они живут, Мокрый ведёт себя правильно. Всё покупается и всё продаётся. Не он так устроил, чего ж на него за это наезжать? — Покажи товар, там решим.
— Ну так что, если товар стоящий, уважишь просьбу-то? — мальчик упрямо стоял на своём.
— Говори просьбу, — сообразил Старший Лис.
— Позволь Кролику вернуться. Пропадёт он. Сядет на наркоту, сдохнет быстро. У него же папаня наркот был…
— Не знал. Так он же и так… — Генка скрывал это даже от себя, но где-то в глубине души был рад, что Мокрый просит за Братца Кролика.
— Не, он не сидит. Не сидит, я знаю. Он правду говорил, компанию поддержать, чтоб за своего, и ещё раз позвали. А колёса — это он нам с Вонючкой принёс, побаловаться. Дают задарма, кто ж не возьмёт? А сам он — нет, только травку или марафет редко, когда угостят, он же понимает, что ему нельзя, он же сын наркота…
— Да и вяжется он со всякой швалью. Кенты, друганы… Даёт им… Пусть бы при них и жил…
— При них он сдохнет, ты ж сам знаешь. Что им Братец Кролик? А что даёт, так это ж он бабки на сеструх зарабатывает, не себе ж, всё туда несёт…
— На сеструх?
— Ну. У него в посёлке мамка пьяница и две сеструхи маленькие. Одной пять, другой три годика. Он мамке-то денег не даёт, всё одно пропьёт, а сеструхам еду покупает, шмотки, игрушки… И бабке-соседке оставляет, чтоб она их кормила, когда мамка в запое себя забудет. Это не брехня, я знаю, я сам с ним туда ходил, всё как есть видал. И Вонючка видал, у него спроси, коли мне не веришь… С наших-то дел всё в общий котёл идёт, а то, что он на стороне заработает, — туда.
— Я не знал, — снова сказал Генка и надолго задумался. — Ладно, говори свою сказку…
Мокрый истолковал молчание Старшего Лиса в свою пользу и не стал больше ломаться.
— Мы тут намедни с питерскими в поезде разбор имели, — начал Мокрый. — Два пацана, две мочалки. Маленькие ещё. Когда мы в вагон вошли, пацаны писали что-то, вроде задачки школьные решали, а девчонки балаболили промеж собой. И вот одна другой говорит: «Аи сказала… Аи думает… А что Аи скажет?» — Вот я и подумал: нашего-то Вилли раньше Уи звали… А сеструху его, которую мы ищем, — как? Не Аи ли? Больно уж имя чудное. На слух ложится…
— Так зачем же вы, идиоты, в драку-то с ними полезли?! — не сдержавшись, заорал Генка. — Надо ж было расспросить их осторожно или хоть подслушать! Проследить, куда едут! Узнать, откуда едут! Хоть билеты у них отобрать. Имена-фамилии по тетрадкам узнать, где учатся…
Поделиться книгой: