Одно чудо на всю жизнь

— Да мы и хотели, — Мокрый смущённо шмыгнул носом. — Вот как ты говоришь. Так и думали. Но как-то так всё получилось… Менты поездные пришли, пришлось тикать…

— Идиоты! Ублюдки кретинские! Придурки недоделанные!.. — некоторое время Старший Лис, который вообще-то не любил матюгов и других ругательств, выпускал пар. Мокрый стоял перед ним и глядел в пол. Наконец Генка более-менее успокоился. — Значит, так. Найдите мне этих ребят, хоть из-под земли достаньте. В лицо вы их видели, у ментов их имена-фамилии наверняка остались. В общем, как хотите, так и делайте, а чтоб нашли. Найдёшь — пусть Кролик обратно возвертается. Но чтоб без фокусов.

На крыльце Мокрого ждал Шатун. Молча протянул раскуренную папиросу, заглянул в лицо.

— То самое, — уныло протянул Мокрый и длинно, замысловато выругался. Шатун восхищённо закатил глаза. Сам он ругался просто, по-деревенски. — Найди, говорит, хоть из-под земли. Фамилии, говорит, надо было узнать… Школу, тетрадки… Тогда Братца Кролика назад можно… В ментовке, грит, знают. А что у меня в ментовке — сват, брат?

— Мокрый, а ведь я книжку-то и тетрадку ихнюю забрал. Когда все побегли, я схватил и тоже побег, — вдруг сказал Шатун. — Хорошая книжка. Очень интересная. Про привидение на болоте, как оно детей жрало. Жуть!

— Где?! — Мокрый не сразу уловил смысл слов Шатуна, слушал вполуха, курил. Когда понял, подскочил на сырой ступеньке. — Где она?!

— Книжка-то? Её щас Буряк читает. Я-то сам плохо могу, медленно, он мне и Косому обещал сегодня вечером почитать…

— Тетрадка где?!

— А! Тетрадка? Тетрадка валяется где-то. Я её заодно прихватил. Вроде Герасим взял… Я отдал — мне на что? Я писем никому не пишу…

Мокрый вскочил и рысцой побежал к бане, раздумывая на ходу, как будет объяснять Герасиму про тетрадку и, главное, как разберёт его ответ.

— Сёмка, ты мне помочь можешь? — Ёська смотрел на мальчика снизу вверх. — Если не можешь, тоже ничего, только ты сразу скажи. Чтоб я не ждал.

— Скажу. Если ты скажешь, чего тебе надо, — Сёмка уже уяснил для себя положение дел в бригаде. Главный — Старший Лис, человек странный и жестокий, но им, в свою очередь, как хочет вертит Младший Лис — рыхлый, пухлый, бесцветный, но вроде бы не озверевший, как Старший, и по своим годам умный. В результате получается, что подстраиваться надо под Младшего. Большой Лис — не в счёт, но злить его тоже не следует. Хотя он, кажется, и злиться-то не умеет. Это Сёмка хорошо понимает, у него у самого дома Люша такая…

— Шатун говорил, ты можешь скрываться так, что даже зверь не увидит…

— Зверь — увидит. А не увидит, так услышит или унюхает. На то он и зверь. Есть способы, как нюх сбить, но это когда по следу идут…

— Мне звери не нужны, Сёмка. Я ж не охотник. Мне вот что нужно: сможешь ты за Вилли проследить так, чтоб он не догадался, что ты за ним идёшь?

— Вилли — это тонкий такой, разговаривает культурно?

— Ну да! — Ёська вроде бы удивился, как можно не отличить Вилли от остальных. Для Сёмки же из посёлка Петров Ключ — все они в диковину.

— Так ты же с ним корешишься вроде. Чего ж следить? Не доверяешь? Ты или брат твой? — всё это следовало выяснить заранее, чтоб не напороться потом.

— Не, Генка не знает, что я тебя прошу. Это я сам. Понимаешь, он иногда уходит куда-то. Один. Потихоньку. И возвращается один. А куда ему идти, если, как он говорит, у него никого здесь нет и ничего он не помнит? Была как бы сестра, и та куда-то затерялась. Куда ж он ходит-то? В городе его никто из наших не видел, а он же приметный…

— Чудно! — удивился Сёмка. Чужие истории в бригаде не рассказывали, сам Сёмка с любопытством не лез и про Вилли слышал в первый раз. — Так-таки ничего не помнит? По башке, что ли, стукнули?

— Может, и стукнули, — неопределённо отозвался Ёська. — Так чего, берёшься проследить-то?

— А как я узнаю, когда он двинет-то? Или у него, как у автобуса, расписание?

— Я тебе скажу. Он же меня одного предупреждает: пошёл, мол, погуляю. Приду тогда-то.

— Ну ладно, пойду я за ним. А дальше?

— А дальше — ничего. Посмотришь, куда он ходит, и обратно придёшь. Мне скажешь.

— А ты — брату?

— Не, я Генке не скажу. Кто его знает, что он решит. Ты не думай, я Генке не всё докладываю. Я — своей головой решаю.

— Ну, старший же братан…

— Это конечно. Но Генка… Понимаешь, он слишком несчастный…

— Несчастный? Это как? — удивился Сёмка. Никогда в жизни ему не приходилось мыслить такими категориями. Но пухлый Ёська явно был с ними накоротке, и этим следовало воспользоваться. В конце концов, разве, уходя из дому, не утешал себя Сёмка: мир, мол, посмотрю… — Ладно, он такой. А счастливый — кто? У кого денег много?

— Не, — Ёська помотал большой круглой головой. — У нас раньше много денег было. Очень. Просто завались. А счастья всё равно не было.

— Ну и где ж оно тогда? Может, и нет его вовсе? — Сёмка даже закашлялся от глубины собственного философского предположения. — Может, придумали, чтоб жить красивше было?

— Не зна-аю, — Ёська задумался. — Мне кажется, что счастье все-таки есть. Обязательно. Где-нибудь.

— Ага. Есть. Хорошо там, где нас нет, — вспомнил Сёмка бабкину приговорку и засмеялся.

— Так ты, Сёмка, проследишь за Вилли-то или как? — вернулся Ёська к вопросу, интересовавшему его явно больше, чем природа и расположение человеческого счастья.

— Ладно, прослежу, — вздохнул Сёмка. Он бы ещё о счастье поговорил.

— Вот здорово! — возбуждённо воскликнул Ёська и слегка подпрыгнул, пытаясь говорить Сёмке прямо в ухо. — Я думаю, он как раз сегодня пойдёт. К вечеру, как стемнеет. Ты не уходи никуда, ладно? Я сразу к тебе прибегу — скажу. Хорошо? И не говори никому, я не хочу… Или чтоб Генка выяснять стал…

— Да ладно, ладно, кому мне говорить-то, — ухмыльнулся Сёмка. — Я ж новый у вас…

Ёська сидел на полу, обхватив руками колени, и смотрел, как пляшут в печке оранжевые язычки. Коврик привалился к его боку и тоже глядел на огонь. В угольных глазах Коврика и на его розовом языке отражалось пламя. За Ёськиной спиной пацаны играли в очко. Буряк почему-то всё время выигрывал. Остальные подозревали его в мухлёвке, но никак не могли поймать и потому злились. Обстановка постепенно накалялась.

Ёська за игрой не следил, думал о разговоре, который подслушал сегодня с утра. Говорили Генка с Вилли.

— Понимаешь, Генрих, — Вилли говорил тихо, но внятно. Тон был такой, словно оправдывается, для порядка, не чуя за собой вины. — Я вовсе не продаю лекарство для Иоганна. Просто без сестры мне трудно его сделать. Я сам не знаю, почему так получилось, но мы с ней владеем разными кусками мира, разными знаниями. Как бы дополняем друг друга, понимаешь?

— А то, что у него почки в любую минуту отказать могут, это ты понимаешь? — перебил Генка. — И всё — хана Ёське, да и нам с Валькой тоже. Ты же видишь, мне все это осточертело давно. А Валька — идиот — кому ж без нас нужен?

— Понимаю, — вздохнул Вилли. — Я пытаюсь что-то сделать один. И ещё буду пытаться. Рано или поздно у меня получится. Но вместе с Аи получилось бы быстрее… Мне, кстати, нужен ещё один анализ мочи. И крови. Я тебе объясню, как сделать… А ты показывал Иоганна вашим врачам?

— Да, регулярно показываю. У нас ещё от отца врач знакомый остался. В Питере.

— Это хорошо…

— Не знаю. Я его не люблю. Он лекарства прописывает и смеётся.

— Как это — смеётся?

— Ха-ха-ха — вот так. Мне кажется, ему на Ёську наплевать и вообще на всех. Он мне про пересадку знаешь, что говорил?

— Что?

— Если, говорит, он доживёт, когда можно почку пересаживать, так у тебя ж, кроме денег, проблем не будет. Потому что запасные детали под боком ходят.

— Как это?

— А это он Вальку так. На что, говорит, ещё идиот нужен? Только Ёське на запчасти. И, главное, понимаешь, он думает, что я тоже так считаю…

— А ты?

— А что — я? Я же знаю, что у него тоже душа есть. И может, не хуже нашей. Если, например, со мной сравнивать…

Ёська задумался и не заметил, как пацаны передрались из-за карт и Косой пришёл их разнимать.

— Ша, братва, ша! — крикнул Косой, перекрывая повисшие в комнате густые матюги. — Кто-то Буряка поймал? Не поймал? Тогда — ша! Промеж себя попусту лаяться — последнее дело.

Кинуться на Косого никто не решился, и потасовка сама собой затихла. Косой подошёл к Ёське, присел рядом на корточки, закурил.

— Дай курнуть! — протянул руку Ёська.

— Обойдёшься, — проворчал Косой. — Генка не велел.

— Да он не увидит.

— Другие увидят. Сам с ним разбирайся.

— Разберусь… А вот скажи, Косой, душа — она у каждого есть?

— Чегой-то ты? — удивился и отчего-то смутился Косой. — Откуда мне-то про душу знать?

— Ты много знаешь…

— Что-то понимаю, наверное. А про это — уж извини, — Косой пожал узкими плечами и подумал, что Ёська, наверное, знает, что скоро умрёт, и вот — думает об этом, переживает. — К нам в интернат поп приходил, крестил всех. Вот он говорил, что душа у всех и она как бы хорошая, добра хочет, потому что — от Бога.

— А у Коврика есть душа?

— Если по-поповскому, то вроде бы нет, — неуверенно сказал Косой. — Но по мне так он ничем нас не хуже.

— Я тоже так думаю, — горячо согласился Ёська. — И ещё я думаю вот о чём. Если там внутри у всех такая душа, что ей только добра надо, то как же ей там живётся? Вот погляди, Косой, пацаны дерутся, матюгаются, ненавидят всех… И вокруг тоже, алкаши, воры, наркоты. А внутри живут такие маленькие пушистые души, и им добра хочется… Представляешь, как им одиноко? Как же так, Косой? Кто такое устроил?

— Не знаю, — Косой закатил свои и без того странные глаза, нахмурил брови. — Бог, наверное, устроил. Или дьявол. Или вообще никто. Не знаю — что ты привязался-то ко мне, в самом деле?!

— Не сердись, пожалуйста, — Ёська протянул руку и погладил Косого по плечу. — Я не хотел тебя обижать. Я знаю — про такое люди говорить не любят. Это только я такой… Урод, наверное…

— Нет, Ёська, — вздохнул Косой. — Ты не урод, ты — нормальный. Может быть, единственный из нас нормальный («И то помрёшь скоро», — добавил Косой про себя.) Это мы все уроды… И где там в нас эти маленькие пушистые души?

Снегу в лесу навалило ещё немного, можно идти без лыж. А свет снег даёт — тёмная фигурка Вилли отчётливо видна меж деревьев. Куда ж это он идёт? Гуляет? Да нет, вон как чешет, как будто знает, куда идёт, и торопится. Встречается с кем? А с кем тут можно встречаться? Разве что с волком под ёлкой…

Видел Сёмка в темноте хорошо, идти по неглубокому снегу легко, Вилли слежки за собой не чуял, не оглядывался. Иди себе да размышляй. Что дома-то делается? Мать сейчас, небось, постель младшим стелет, Люша по хозяйству чего, отец, как всегда, пьяный лежит. Домой бы… Крыльцо поправить не успел, дров наколотых хорошо если на ползимы хватит, да и то если не лютая будет. Печка-то похужела, больше дымит, чем греет, давно перекладывать надо… Даже школа ненавистная, и та — ничего, притерпеться можно, два класса всего и осталось… В бригаде у Лисов жутко. Злые все, на вид страшные, даже мальцы совсем, у многих, как послушать, так и руки в крови, и в головах не понять что… Воруют, прохожих грабят, попрошайничают… Но в бригаде хоть какой порядок, а одному на улице зимой — точно пропасть. И страх этот у Лисов понятный — злой, но человеческий. Несравнимый с тем страхом, что живёт на дне Сёмкиной души с того дня, как он увидел серый шар, опускающийся в озеро Петров Ключ… Он же и сейчас там лежит, на дне. Огромный, холодный, страшный. А в нём… Что в нём?!.. Нет, про это лучше не думать. Где там Вилли-то? Вон, идёт. Ровно и не устал совсем. Не всякий так по лесу ходить-то может. Чтобы и направление держать, и скорость. Вилли может. А куда это он… Вон, развилка знакомая, и вагончик от лесоразработчиков, а вон и расщеплённая молнией берёза… Неужто к моему посёлку топает?! Кто ж там у него? Сроду у нас никаких Виллей не водилось… А вдруг меня заложить хочет?! Вот гнида!.. Нет, мимо развилки прошёл… Что ж там? Ничего нет, кроме… кроме озера… Озера Петров Ключ, в котором… Ой-ё-о-о!

Первым Сёмкиным побуждением было — бежать. Бежать назад, без оглядки, не разбирая дороги, всё равно куда и зачем. Так минуло несколько первых, самых страшных секунд, и Сёмка перемогся, закусил зубами рукав куртки: Обещал я! Да и чего психанул-то? Может, он и не туда вовсе? Может, мимо пройдёт?

Стуча зубами от ужаса, Сёмка двинулся дальше, нагоняя уже почти скрывшуюся среди тёмных стволов фигуру. Тоненький сероглазый Вилли, с которым говорил о рыбалке ещё сегодня днём, куда-то исчез, забылся. Преследуемый человек (человек ли?!) казался огромным и зловещим.

Вскоре сомнений не осталось. Миновав прибрежный ракитник, Вилли вышел на берег озера. Чёрная, отчего-то не замёрзшая вода парила беловатым туманом. Снег на берегах подтаял. Блики прорвавшейся сквозь облака луны отбрасывали на поверхность озера неверные тени. Сёмка на мгновение отвлёкся на их летучую игру, а когда снова взглянул на то место, где стоял Вилли, там никого не было.

Закусив мякоть ладони, чтобы не заорать от ужаса, Сёмка бросился бежать, подумав мимоходом, что всё это однажды уже было с ним.

Только подбегая к посёлку, понял, что по привычке рванул по знакомой дороге. В деревне горели редкие огоньки, брехали собаки, пахло дымом и разбросанным под снег навозом. Несколько минут Сёмка напряжённо думал, потом решительно зашагал к крайней слева, добротной избе.

Дед Трофим! Когда-то, бабки говорили, он был милицейским начальником, а сын его и сейчас в милиции работает. Если и дальше молчать, бедная Сёмкина голова просто разорвётся от всего этого. Но кому сказать? Родители — дохлый номер. Учителя школьные? Подумать смешно! После смерти жены суровый дед Трофим живёт один. Он может при случае по шее накостылять, но никому Сёмку не заложит и даст хоть какой совет. Это самое главное.

Несмотря на поздний вечер, дед Трофим с фонарём колупался на участке. То ли сгребал что, то ли, наоборот, разбрасывал.

— Дедушка Трофим! — тихонько окликнул из кустов Сёмка, зная: зрение и слух у деда острые, не стариковские.

Трофим Игнатьевич погасил фонарь, с минуту всматривался-вслушивался в темноту. Потом позвал:

— Сёмка! Болотников! Вылезай-ка сюда, неча в кустах сидеть!

Сёмка послушно вылез, перемахнул через невысокую изгородь, подошёл к деду. Стоял, молчал. Дед сам принял решение, воткнул вилы в землю, поднял фонарь:

— Пошли-ка в дом, там разговаривать будем.

В доме Трофим Игнатьевич сначала переобулся, потом разделся, потом тщательно вымыл руки, потом поставил на огонь чайник, а на стол — вазочку с вареньем. Высыпал из кулька на клеёнку сероватое печенье, достал из буфета коробку с кусковым сахаром, приготовил две объёмистые кружки с видами Ленинграда[66]. Сёмка обувь оставил в сенях, стоял на половике посередине комнаты, ждал приглашения. По душе и телу разливалось спокойное тепло — сейчас всё разъяснится, сейчас дед Трофим чего-нибудь придумает.

— Садись, Семён, к столу, чаевничать будем, — пригласил старик. — Руки-то помыть не хочешь?

— Помою, коли надо, — согласился Сёмка и двинулся к умывальнику. Хозяйские привычки уважить — первый гостя закон.

— Вон, рушник на гвоздике, — указал Трофим Игнатьевич. — Чего ж — вернулся домой, что ли? Я так и говорил — побегает и вернётся.

Сёмка отрицательно помотал головой. Потом спросил:

— Кому говорили-то, дедушка Трофим?

— Да кому, кому — родителям твоим! Мать-то всё плачет, а отец пристал ко мне, чтобы я через Витьку, сына, тебя искал. Пусть, мол, милиция его домой вернёт. А я, как писульку-то твою прочёл, так сразу ему и сказал: бесполезное это дело. Он же своей волей ушёл. Если бы украли его или там в плен взяли — тогда дело другое. А так — коли человек не хочет в каком месте жить, так его никакая милиция не удержит. Родной дом — это не тюрьма. Сам думай, Василий (это я отцу твоему говорю), что ты за человек, если у тебя старший сын, наследник, надежда и опора, в тринадцать мальчишеских лет[67] из дома подался «лучшей доли искать» — так ты написал, что ли? Ну, говорю, найдёт его милиция, поймает, домой вернёт, а он на следующий день раз — и опять поминай как звали. Опять ловить?.. Тут он плакать начал, что, мол, новую жизнь начнёт, всё по-другому будет, а сам всё к горлышку прикладывается… Я ему говорю: ты бутылку-то из рук выпусти, а потом про новую жизнь талдычь… И чего же ты теперича решил, Семён? Назад возвертаешься или так, проведать пришёл?

— Как там, дед Трофим… мои-то? — Сёмка судорожно сглотнул слюну, прихлебнул чаем.

— Ну, как, обнакновенно. Матери, конечно, тяжело. Василий-то что — налакался и все несчастья побоку. Как ни крути, мужиком-то в семье ты был. Без тебя лишенько. Младшие тебя вспоминают: чего Сёмка нас кинул?.. Доучиться бы тебе, Семён, хоть восемь классов, потом в ремесленное пошёл бы, я слышал, теперь опять по возрасту, а не по классам берут. Глядишь, до армии специальность получил бы. А так что — в уличную шпану?.. Ну, я так понимаю, тебе моё стариковское мнение не надо… С чем пришёл-то?

— Я сейчас, дед Трофим, объяснять буду, — пообещал Сёмка. — Только вы меня не перебивайте и не спрашивайте, пока не кончу. А то — запутаюсь сразу. Очень уж всё сложно получилось…

— Ну давай, излагай, — дед Трофим прикусил кусок сахара уцелевшим длинным и жёлтым зубом, подпёр сильной костистой ладонью почти лысую голову. — Слушаю тебя со всем нашим вниманием.