Элоиза и Абеляр

Элоиза и Абеляр. Старинный рисунок

Бернар Клервоский. Миниатюра из часослова XVI в.

Западный фасад собора в Сансе — самого старого готического собора Франции, заложенного при жизни Абеляра.

Король Людовик VII. Миниатюра XVI в.

Аббатство Клюни в XII в. Общий вид. Старинная гравюра.

Аббатство Клюни. Фото середины XX в.

Фасад аббатства Клюни. Литография Е. Саго. 1839 г.

Главный неф церкви аббатства Клюни. Рисунок Лаллемана.

Клюни. «Сырная башня» и колокольня Нотр-Дам. Гравюра 1810 г.

Клюни. «Римский дом» и часть двора. Гравюра 1810 г.

Монах. Миниатюра из рукописи начала XV в.

Молитвенник с гербом аббатства Клюни.

Петр Достопочтенный читает проповеди монахам. Миниатюра из рукописи XIV в.

Преображение. Миниатюра из рукописи XII в.

Ангелы, поддерживающие раку Святого Марселя. Скульптура в монастыре Сен-Марсель-ле-Шалон, где Абеляр провел последние месяцы жизни.

Надгробие Абеляра и Элоизы на кладбище Пер-Лашез в Париже.

Далее Элоиза напоминает Абеляру об обстоятельствах заключения их союза, как бы дополняя те сведения, что содержатся в «Истории моих бедствий». Итак, мы имели мужскую версию событий, а теперь видим те же события глазами женщины, и надо признать, что под пером Элоизы они обретают особую напряженность и особую глубину — этого Абеляр не смог достичь. Все дело в том, что в этой любовной истории Абеляр изучал, исследовал самого себя, в то время как Элоиза изначально забыла о себе, преодолела себя и, как она пишет, «безвозвратно отдалась» возлюбленному. Ее язык столь живой и красочный, что нам следовало бы сначала восстановить ход событий по ее письму, а не по рассказу Абеляра. Невозможно описать лучше, чем это сделала Элоиза, что означало появление в ее жизни мэтра Пьера, философа, чья слава вполне могла сравниться со славой короля, человека, чей талант в поэзии и музыке затмевал таланты всех его современников, чья физическая красота, ум и образованность превращали его в настоящего героя, с которым никто не мог сравниться, человека, являющегося для женщин воплощением обольстительнейшего соблазнителя. «Один лишь вы можете судить, какие чувства вы всегда возбуждали во мне, вы, испытавший силу этого чувства». Далее Элоиза с еще большей горячностью повторяет упреки, с которых начинается ее письмо, и тон послания здесь меняется, ибо прежде Элоиза старалась сдерживаться, стремясь прибегнуть к помощи доводов рассудка, а здесь она забывает о сдержанности, и тайная страсть прорывается с неистовой силой: «Скажите мне только, если можете, почему после того, как мы оба одновременно приняли постриг, о чем решение вы приняли единолично, почему я была покинута в одиночестве и предана такому забвению, что не видела вас рядом, не имела от вас никаких известий, чтобы восстановить мои силы и укрепить мое мужество, не имела от вас письма, чтобы я могла утешиться в разлуке с вами. Ответьте же мне, повторяю, если можете, не то я скажу, что думаю по сему поводу я и что на устах у всех. А думают все вот что: вас привело ко мне скорее вожделение, а не нежность, скорее пыл чувственности, а не любовь, вот потому-то после того, как жар ваших желаний охладел, вместе с желаниями исчезли и все проявления нежных чувств, порождавшихся этими желаниями».

И от этого упрека, наиболее жесткого, который можно было адресовать Абеляру как мужчине, как мужу или любовнику, Элоиза вновь возвращается к нежным мольбам: «Обдумайте и уважьте мою просьбу, умоляю вас, ведь она так ничтожна и легко выполнима; если уж я лишена возможности видеть вас, пусть тогда нежность ваших речей по крайней мере передаст мне сладость вашего образа, ведь что вам стоит написать письмо». Разумеется, подобные высказывания можно было бы счесть изощренной ловкостью, плодом великой хитрости, если бы в них не проявлялась женская суть, ведь переход от упреков к мольбам, и от них к упрекам присущ именно женщинам. Разумеется, довольно трудно нам сейчас представить, что последующие строки начертаны рукой монахини, насельницы монастыря, обреченной на вечное целомудрие: «Моя душа не может существовать нигде без вас, но сделайте так, чтобы ей было хорошо с вами, умоляю вас, а ей будет с вами хорошо, если вы будете с ней доброжелательны и благосклонны, если вы отплатите ей любовью за любовь, если малым одарите за многое, словами за дела».

Думается, что, произнося эти слова, Элоиза все же осознавала, какая пропасть лежит между нею и Абеляром, что пропасть эта образовалась в результате их с Абеляром пострижения, ибо в конце письма она взывает к Господу: «Итак, во имя Того, Кому вы себя посвятили, во имя самого Господа заклинаю вас, верните мне возможность любым способом общаться с вами, отправив мне письмо из нескольких строк в качестве утешения; если вы не сделаете этого ради меня, то сделайте это хотя бы ради того, чтобы я, почерпнув в ваших словах новые силы, могла бы с большим рвением и пылом служить Господу».

Вероятно, Абеляр испытал настоящий шок, получив это послание. На протяжении долгих лет он в одиночестве шел своим путем, тем, по которому он следовал до встречи с Элоизой. Он вел жизнь мыслителя-монаха; термин «монашеский образ жизни» обрел для него свой этимологический смысл, ибо как в монастыре Сен-Дени, так и в монастыре Святого Гильдазия Рюиского он оказался очень одинок, неспособен приспособиться к другим, войти в некое сообщество. Письмо Элоизы вновь поставило его в положение человека, вынужденного размышлять над проблемами «диалектики супружеской пары». Он, разумеется, выказал глубину своего неравнодушия к ней, причем выказал самым благородным образом — подарив ей Параклет. Он ведь даже подумывал какое-то время пожить там, исполняя при той, что была его супругой, роль отца и священнослужителя — единственную роль, которая ему была теперь отведена. И отказаться от этой мысли означало для него принести немалую жертву. Но он, того не ведая, спровоцировал всплеск, нет, взрыв чувства, которого сам более не испытывал, не подозревая, что оно возможно по отношению к нему, — взрыв любви страстной, безграничной, ломающей любые рамки. Письмо Элоизы внезапно открыло ему глаза на разверзающуюся пропасть страданий, на все эти годы молчания, проведенные под монашеским покрывалом в облике безупречной монахини, столь безупречной, что ее подруги сочли Элоизу достойной стать сначала приорессой, а затем аббатисой, на все те чувства, которые испытывала она при их встречах в Параклете, когда она хранила молчание о том, что происходило в ее душе, наконец на горечь и обиду, таившиеся в ее сердце с того часа, когда Абеляр, будучи кастрирован, принудил ее первой постричься в монахини, словно усомнившись в ее непоколебимой верности, и сделал он это в момент, когда ей как женщине уже не на что было надеяться… Он осознал, какой всепоглощающей, абсолютной любовью Элоиза его любила, и увидел огромное расстояние, разделяющее их: ведь на пути человеческой любви она намного превзошла его, а он об этом даже не подозревал. Абеляр почувствовал сердцем, насколько эта преданность, хранимая день за днем, насколько это сердце и эта душа, оставшиеся совершенно нетронутыми вопреки тем ранам, что были им нанесены, и той холодности и тем суровым испытаниям, которым они подвергались сейчас, были выше его собственных чувств, — ведь он был озабочен прежде всего своей личной судьбой, сожалениями о своей утраченной славе, о нанесенных ему оскорблениях и о телесных страданиях!

Письмо Элоизы, этот крик страсти, было еще и настоятельным призывом возобновить отношения, обрести вновь — в иной сфере — тесноту супружеских объятий. Подобно тому, как прежде она в пароксизме страсти говорила, что предпочла бы называться его любовницей или наложницей, а не супругой, теперь она, предъявляя свое право супруги, хотела, чтобы Абеляр, не имея возможности доказать ей свою любовь физически, телесно по крайней мере взглянул бы ей в глаза, чтобы их взгляды вновь встретились. Она требовала соблюдения своих прав, прав испытывающей неудовлетворенность супруги, она считала эти права законными и хотела, чтобы их уважали, и ради этого даже готова была проявить непокорность, несмотря на то, что прежде выказывала полнейшее подчинение супругу.

И действительно, отношения возобновились, но в совершенно ином плане, чем предполагала Элоиза, ибо Абеляр, столь часто в сложных ситуациях демонстрировавший свою слабость и неспособность быть провидцем, на сей раз вел себя достойно в положении, которого он не предвидел.

Письмо Элоизы написано столь же искусно, сколь страстно. Ответ Абеляра ни в чем ему не уступает, более того, его послание еще более искусно, и в нем ощущается попытка направить страсть Элоизы, предметом которой является он сам, автор этого послания, на путь, им выбранный, ибо если Элоиза и превзошла его на пути любви человеческой, то сегодня он сам намного обогнал ее на пути любви божественной.

Абеляр позднее признавал, что оказался повергнут в изумление письмом Элоизы. Он не был готов к такому взрыву страсти, ибо ничто в поведении Элоизы не указывало ни в малейшей степени на подобное развитие событий, и как бы ни был он чувствителен к почестям, как бы ни был озабочен вниманием людей к своей персоне, как бы ни был, наконец, привязан к Элоизе, не таких почестей и не такого внимания и не таких свидетельств привязанности он мог себе пожелать. Читая его ответ, мы понимаем очень ясно, кем был Пьер Абеляр в тот период своей жизни, каким он был и насколько полным и всеобъемлющим были его смирение и его готовность принять страдание и унижения, ибо нам на страницах его письма предстает не просто человек, которому отныне и впредь недоступны и запрещены все удовольствия, нет, а именно человек, принявший окончательное решение посвятить себя служению Богу.

К тому же в ответном письме философа нет и тени упрека. Абеляр — и в этом заключается его величие — не снисходит до уровня обычной, обыденной морали. Он не разыгрывает из себя оскорбленную добродетель, он понял, что в человеческом плане любовь, выказанная Элоизой, настолько огромна и драгоценна, что способна однажды, в один прекрасный день, обратиться, то есть устремиться к Нему, к Тому, Другому, как именуют Господа, дабы не упоминать Его имени всуе. Причем Абеляр полагал, что обращение это уже произошло.

«Если с той поры, как мы с вами покинули все мирское ради Господа, я еще не обратился к вам ни с одним словом утешения, то причину сего надобно искать не в моем к вам небрежении, а в вашей мудрости, к коей я всегда питал полнейшее доверие и на которую всегда абсолютно полагался. Я никак не думал, что какая-либо помощь необходима той, кого Господь облагодетельствовал всеми дарами Своей милости, той, что своими речами, своим примером способна сама просветить помраченные умы, укрепить слабые души, обогреть тех, чьи сердца охладевают». Этих нескольких вступительных строк из письма Абеляра достаточно, чтобы понять: вся переписка пойдет на совсем ином, более высоком уровне, чем тот, что задан письмом Элоизы; вероятно, можно было бы предположить какое-то недоразумение, если бы каждое выражение не было тщательно выверено, а предполагаемый эффект этого послания не был бы столь же тщательно рассчитан. Именно такие приемы обеспечивали Абеляру успех как преподавателю, и здесь явно использованы приемы талантливого педагога; итак, преподаватель обращается с наставлением к хорошему ученику, и, зная, чего от него можно ожидать, он обращается к тому, что есть в этом ученике лучшего, — это не выговор, не нагоняй, не суровое предупреждение, нет, это призыв, это поучение, это проповедь, рожденная самыми благими намерениями. Что сделала бы Элоиза с письмами или наставлениями Абеляра, она, демонстрировавшая столь великое усердие и столь великую осторожность при управлении монахинями, которых ей вверили? И Абеляр в одной фразе напоминает Элоизе и о своем сане настоятеля, в котором пребывал недавно, и о ее сане аббатисы, в котором она продолжает пребывать. Вот таким образом он перемещает их обоих из прежнего состояния любовника и любовницы в состояние реальное, в состояние текущего момента, из чего следует вывод, что она — аббатиса недавно созданного монастыря, а он — аббат и потому не может ничего иного, кроме как обратиться к ней с чисто духовными увещеваниями. Но Абеляр живо ощутил, какое отчаяние скрывалось за строками послания Элоизы, и потому он произносит слова, которые, на наш взгляд, не представляют собой «категорический отказ»: «Однако если вы в вашем смирении и покорности судите об этом иначе и если вы испытываете нужду в нашем наставлении и в наших письменных советах, даже в вопросах, относящихся к Небесам, то напишите нам, насчет чего вы желаете, чтобы я вас просветил, и я отвечу вам тогда тем способом, что дарует мне Господь».

Тем самым он изменяет ситуацию на прямо противоположную: по толкованию Абеляра, если Элоиза и требует от него писем, то делает она это якобы из смирения и покорности; в этих посланиях предметом обсуждения могут быть только «вопросы, относящиеся к Небесам», и в ответах — Абеляр вовсе не отказывается отвечать — могут обсуждаться только вопросы, способные заинтересовать их обоих в равной мере, то есть те, что касаются их внутренней жизни. Отныне и впредь невозможно никакое недоразумение, невозможна никакая ошибка, ибо точно и четко определены два уровня переписки, подобно тому, как в музыке регистры на нотном стане обозначают нотными ключами, скрипичными и басовыми, и надлежит придерживаться указанного.

После такой преамбулы послание можно бы и не продолжать, если бы Абеляр далее не стал развивать в том же тоне и на том же уровне темы, особенно дорогие сердцу

Элоизы, темы, касавшиеся их взаимоотношений и опасностей, что могли грозить тогда его особе; он просит ее молиться за него, ибо ему ежедневно и ежечасно грозят опасности, а «Господь благосклонен к тем молитвам, что возносят женщины за тех, кто им дорог, и к молитвам супругов о супругах». Далее Абеляр приводит примеры из Библии, свидетельствующие о том, какой великой силой может обладать молитва, — иногда молитва способна изменить ход событий. Один из приведенных им примеров особенно важен: это история дочери Иеффая. Надо сказать, что эта библейская история вдохновила Абеляра на создание одного из самых его прекрасных стихотворений, так называемого плача, жанра, получившего широкое распространение в поэзии трубадуров. Известно, что Иеффай, персонаж из Ветхого Завета, «после произнесения неразумного обета еще более неразумным образом исполнил сей обет, принеся в жертву собственную дочь». Напомним, что этот человек, собираясь на битву с врагами, дал обет в случае победы принести в жертву первого, кто выйдет из его дома ему навстречу. Как сказано в Книге Судей Израилевых, одержал Иеффай победу, «и вот, дочь его выходит навстречу ему с тимпанами и ликами». Этот намек на принесение в жертву человека очень дорогого и любимого, существа невиновного, для Элоизы, как, впрочем, и для самого Абеляра, был весьма прозрачен. Тема эта получит дальнейшее развитие в стихотворении Абеляра, в котором раскрылись таланты, прославившие Абеляра при жизни.

Абеляр на этом не останавливается, а продолжает рассуждать о силе молитвы и приводит доказательства того, что молитвам женщины Господь внимает: «Вам надобно лишь просмотреть Новый и Ветхий Завет, и вы найдете там свидетельства того, что самые великие чудеса воскрешения из мертвых были совершены исключительно или преимущественно перед взорами женщин, были совершены ради них или над ними». Далее в качестве примера Абеляр упоминает о вдове из Наина и о двух сестрах Лазаря — Марфе и Марии.

Наконец после пространных общих рассуждений Абеляр обращается лично к Элоизе: «Обращаюсь к тебе одной, к тебе, чья святая непорочность, совершенно очевидно, обладает великой силой перед Господом, к тебе, которая первой должна оказать мне помощь в испытаниях и бедствиях, преследующих меня». Итак, вся любовь Элоизы должна быть сосредоточена и высказана в молитве за него, которую Абеляр просит возносить Богу, молитве, которая представляется ему единственно возможной формой взаимоотношений. На этом он завершает свое послание, напомнив о том, что в Параклете она и другие монахини в те дни, когда он бывал там, ежедневно в положенные часы завершали молитвы особой молитвой за того, кто был основателем их монастыря, то есть за него, за Абеляра. Далее он советует им читать молитву, еще более уместную в данных обстоятельствах: «Не оставь меня, Господи, Отец и Владыка жизни моей, чтобы не пасть мне перед моими противниками и чтобы не радовался враг мой моей погибели. Охрани, Господи, Твоего раба, возлагающего на Тебя надежды…» И наконец, Абеляр сообщает Элоизе о своей последней воле, о своем последнем желании, которое надлежит исполнить после его смерти: «Тело мое, где бы оно ни было погребено или брошено, пусть будет вашими заботами, умоляю вас, перенесено на ваше кладбище, чтобы вид моей могилы побуждал наших дочерей, наших супруг во Христе, чаще возносить за меня молитвы к Господу». Призыв возвыситься над чисто человеческой земною любовью не мог быть выражен ясней и полней. «О чем еще я прошу вас более всего и прежде всего, так это о том, чтобы вы пеклись о спасении моей души столь же рьяно, как вы сейчас заботитесь о моем теле, терзаясь от того, что ему грозят опасности».

«Такова по сему поводу жалоба нашей Элоизы, которую она произнесла передо мной и которую она часто повторяла себе самой: „Если не может быть спасения без раскаяния в грехе, совершенном прежде, то нет для меня никакой надежды. Ибо радости, что мы вкушали вместе, были мне столь сладки, что при воспоминании о них я испытываю лишь удовольствие“».

Несомненно, по мысли Абеляра, диалог был закончен навсегда. Чего же еще желать? Письмо в ответ на письмо, просьба в ответ на просьбу… Он сумел с бесконечным тактом сгладить все, что в исполненном отчаянии послании Элоизы говорило о страданиях и страсти; крик души под его воздействием превращался в молитву; Абеляр полагал, что он обладает достаточной властью над душой Элоизы, чтобы убедить ее в необходимости верно следовать тем путем, который он для нее начертал и который он ей указал. Разве не объяснил он ей, как ненадежна и подвержена случайностям жизнь того, кого она любила, разве не направил он ее внимание, сосредоточенное на его персоне, на путь, более соответствовавший реальностям земным и небесным?

Но Абеляр не подумал о том, что тем самым он дал повод для других тревог, которые могли стать — и стали — источниками новых излияний чувств. Невозможно читать письмо Элоизы, не учитывая, какой ответ ей предстояло получить от Абеляра, и наоборот, — ведь если в первых письмах два уровня общения были еще различны и разницу эту легко заметить, то совершенно ясно, что впоследствии, при продолжении переписки Абеляр волей-неволей был вынужден «снизойти» до уровня Элоизы и согласиться на ее условия и на ее уровень.

Второе свое письмо Элоиза начинает с того, что еще раз демонстрирует свое искусство, чисто женское, которое может повергнуть «партнера» в замешательство; здесь она проявляет себя почти как светская женщина, мирянка, — владея ситуацией, в которой многие представительницы ее пола почувствовали бы себя весьма затруднительно, она вдруг принимается умело разбирать эпистолярный стиль того, кто написал ей письмо: «Удивляюсь я, о мой единственный, что вы, пренебрегая правилами эпистолярного стиля и пренебрегая естественным порядком вещей, взяли на себя смелость в самом начале письма, в приветствии, поставить мое имя прежде вашего, то есть поставить женщину впереди мужчины, жену — впереди мужа, служанку — впереди хозяина, монахиню — впереди монаха и священника, диаконису — впереди аббата». Правда, эта искусственная уловка как бы маскирует еще один ловкий ход Элоизы: ведь она, приводя целый ряд антитез, незаметно, но упорно противопоставляет себя Абеляру. И надо заметить, ее униженная поза смиренной просительницы (это она подчеркивает постоянно) представляет собой не что иное, как еще один способ требовать своего; ведь что бы ни случилось, перед Богом и людьми они — муж и жена, и что бы ни случилось, тот уровень, на который Абеляр отказался спуститься, все же их общий уровень. Кстати, у Абеляра не было никаких иллюзий по поводу истинного значения сего «протеста»: «Относительно той формулы приветствия, прибегнув к коей, я, по вашим словам, нарушил установленный порядок, то я всего лишь, поймите это, сделал все так, чтобы это было сообразно вашей мысли. Разве не существует общественного правила и разве не сказали вы сами, что при написании некоему лицу, занимающему по отношению к нему вышестоящее положение, человек указывает имя этого лица первым? Итак, знайте же, вы для меня — лицо вышестоящее, вы стали моей повелительницей, став супругой моего Владыки».

По поводу этого первого вопроса, вроде бы незначительного и не таившего в себе никакой опасности, Абеляр пустился в долгие рассуждения и привел пространное описание Христовой супруги из Священного Писания. «Правда, — пишет он, — слова эти употребляют обычно при описании души созерцательной, проводящей жизнь в молитвах и самосозерцании, которую и именуют особо супругой Христа. Однако же само монашеское одеяние, которое вы носите, свидетельствует о том, что они совершенно точно приложимы и к вам». Еще и еще раз возвращаясь к образу, довольно часто фигурировавшему в письмах и высокодуховных беседах того времени, Абеляр восклицает: «Сколь счастливые изменения претерпели супружеские узы! Вы, когда-то жена несчастнейшего из людей, оказались вознесены и удостоились чести разделить ложе с Царем царей, и эта беспримерная, не знающая себе равных честь поставила вас не только выше вашего первого супруга, но и выше всех служителей этого Царя царей». Под пером Абеляра теснятся образы из Песни песней — на протяжении всего XII века эта замечательная библейская поэма как бы лежала в основе всех сочинений, посвященных проблеме милосердия и божественной любви.

«Еще одно, — пишет далее Элоиза, — удивило и взволновало нас. Ваше письмо, которое должно было принести нам некоторое утешение, только усилило нашу боль, рука, которая должна была бы осушить мои слезы, только поспособствовала тому, чтобы этот источник забил с новой силой. Кто из нас смог бы без слез, в самом деле, выслушать то, о чем вы пишете в конце письма: „Если случится так, что Господь предаст меня в руки моих врагов и если мои торжествующие победу враги предадут меня смерти…“ Избавьте нас от слов, которые делают несчастнейшими тех, уже и так столь несчастных женщин, не отнимайте у нас до смерти то, чем мы только и живем». На что Абеляр ответил так: «Почему вы обвиняете меня в том, что я позволил вам разделить мои тревоги, если это вы сами своими настоятельными просьбами заставили меня это сделать!»

Его ответное письмо на второе послание Элоизы отмечено некоторой жесткостью, вероятно, преследовавшей цель как-то исправить, «выровнять» при свете доводов рассудка те излияния и всплески эмоций, что остались как раз на уровне чувственности.

Элоиза продолжает: «Ты пишешь о своей смерти так, словно мы сможем пережить тебя! Пусть Господь не забудет своих покорных служанок и не допустит, чтобы они пережили такую потерю! Да не оставит Он нам жизнь, которая окажется для нас более непереносима, чем любая смерть! Одна мысль о вашей смерти для нас уже смертельна!»

Абеляр же на эти слова отвечает так: «Если вы не можете найти для меня места в вашем счастье, то я не понимаю, почему вы желаете, чтобы моя столь несчастливая жизнь продолжалась, и не желаете мне смерти, которая для меня скорее высшее счастье, блаженство… Какие муки ожидают меня за пределами этого мира, мне неведомо, но мне ведомо, от каких мук я буду избавлен… Если вы меня действительно любите, то вы не найдете ничего дурного в моих постоянных мыслях о смерти. Более того, если вы питаете какие-либо надежды на то, что по отношению ко мне будет проявлено божественное милосердие, то вы пожелаете увидеть меня избавленным от испытаний этой жизни с тем большим пылом, чем очевиднее для вас их нестерпимость».

Перед нами диалог мужчины и женщины, диалог логики и чувства. Абеляр выказывает твердость, готовность встретиться с ситуацией лицом к лицу и противостоять ей, а все излияния чувств возмущают его и приводят если не в гнев, то в раздражение.

«Избавь нас от слов, что пронзают наши сердца подобно смертоносным мечам и делают нашу агонию еще более тяжкой, чем сама смерть», — восклицает Элоиза. «Избавь меня, умоляю, от этих упреков, окажи милость, избавь меня от этих жалоб, что столь далеки от того, чтобы исходить из лона милосердия», — отвечает ей Абеляр.

Элоиза пожелала получить от него известия, но ей предстояло смириться с тем, что известия эти могут быть и дурными, ей надлежало смириться с тем, что придется разделить с ним как его радости, так и его горести, однако она не может и не должна желать продления жизни, обреченной на непереносимые страдания. Здесь устами Абеляра говорит стоик.

Стоик не замедлит уступить слово богослову. Действительно, в своем письме Элоиза в весьма патетических выражениях описала горести и невзгоды своего существования: «Если бы то не было грехом и богохульством, разве не имела бы я права воскликнуть: „Великий Боже, как Ты жесток ко мне во всем!“» Вероятно, Элоиза не осмелилась уж слишком упрекать Господа за свои несчастья и винить Его в них, а потому она, подобно женщинам Античности, начинает поминать свою злосчастную судьбу: «Какую великую славу принесла мне судьба в виде вас! И какой же силы удары нанесла она мне вами! Какое неистовство проявила она по отношению ко мне, бросая из одной крайности в другую! Как в добре, так и в зле не ведала она никакой меры… пока наконец упоение наивысшего блаженства не сменилось унынием величайшего отчаяния».

Люди своего времени, Элоиза и Абеляр, несмотря на перенесенные страдания, все же не переступили последнюю черту, не дошли до отрицания Бога. Они могли бы сердиться на Него, могли бы пенять Ему за свои несчастья, и таковой, собственно, и является позиция Элоизы. Да, Бог к ним был жесток, хуже того — Он был нелогичен по отношению к ним, приверженцам законов логики: «Все основания справедливости по отношению к нам были разрушены, обращены против нас. Действительно, в то время, когда мы вкушали радости страстной любви, или — если использовать выражение менее стыдливое, но более выразительное, — пока мы предавались блуду, гнев Владыки Небесного не обрушивался на нас. Когда же мы узаконили эту незаконную любовную связь, когда мы покрыли покровом брака постыдное наше распутство, вот тогда-то гнев Господень и простер над нами свою тяжелую длань». Вот этого-то Элоиза и не могла принять, с этим она не могла смириться. Кара небесная обрушилась на них как на преступников в тот момент, когда они перестали грешить «по части блуда». «Для мужчин, застигнутых на месте преступления и уличенных в самом преступном прелюбодеянии, наказание, понесенное вами, было бы достаточно суровой карой, но то наказание, коего другие были бы достойны в качестве наказания за прелюбодеяние, вы навлекли на себя, вступив в брак». Итак, по мысли Элоизы, Бог оказался к ним несправедлив. Элоиза сохранила в неприкосновенности свою веру в Бога, но не веру в Бога, который есть Любовь. Она сердится и сетует на Него за проявленное к ним недоброжелательство — они, по ее мнению, не заслужили этого всей своей прожитой жизнью. Во времена Элоизы и Абеляра протест и непокорность могли привести к богохульству и святотатству, к кощунству, но не к отрицанию Бога. Господь остается с человеком даже в ту минуту, когда человек сердится на Него, обижается и упрекает. Даже проклиная Господа, человек осознает, что это Абсолют, в какие бы крайности ни впадал человек, доведенный до этих крайностей; выходом для него может быть ненависть или богохульство, но не небытие, не ничто. Человек может попытаться перехитрить Господа и даже сопротивляться Ему, но Бог остается с ним, остается в нем. Вот, вероятно, почему, заметим мимоходом, самоубийства были столь редки в ту эпоху: среди всех мерзостей и гнусностей жизни, среди всех гадких поступков, вопреки всем невзгодам в человеке жила неискоренимая вера в Бога, то есть в жизнь.

Но Абеляр не мог вынести того, что Элоиза вздумала сердиться на Господа и сетовать на Него: «Мне остается еще сказать об этих старых, вечно повторяющихся жалобах по поводу обстоятельств нашего пострига, нашего обращения в веру. Вы осыпаете Господа за это упреками, хотя должны были бы благодарить Его». Здесь Абеляр предстает перед нами во всем своем величии. Он, понесший наказание за совершенный им грех, поплатившийся своим телом, он, который мог бы сказать про себя, что его «наказали более сурово, чем саму Элоизу», он изменяет ситуацию одним-единственным словом, называя «обращением» то, что она упорно именует «карой, наказанием». Он прибегает здесь не к языку логики, а к языку божественной благодати. Одного этого отрывка достаточно для того, чтобы убедиться в невероятном богатстве внутренней эволюции Абеляра, происшедшей в результате того, что он в самом начале сказал «да», то есть беспрекословно смирился с ударом, нанесенным ему… Показавшийся нам человеком довольно жестким и суровым тогда, когда он порицал немного сентиментальные и чувственные жалобы Элоизы, Абеляр сумел воззвать к чувствам возвышенным, сделав это самым тонким, самым деликатным и самым благородным образом: «Вы прежде всего думаете о том, чтобы мне угодить, мне понравиться, как вы говорите; если вы хотите прекратить подвергать меня пытке, — я не говорю о том, хотите ли вы мне угодить и мне понравиться, — изгоните эти чувства из вашей души. Поддерживая и питая их, вы не сможете ни угодить мне, ни мне понравиться, ни достичь вместе со мною вечного блаженства. Позволите ли вы мне пойти туда одному, вы, которая объявляет о своей готовности последовать за мной куда угодно, хоть в огнедышащую адскую бездну? Возжелайте же изо всех сил, чтобы истинная набожность и истинная любовь снизошли в вашу душу, пусть хотя бы ради того, чтобы не разлучаться со мной в тот момент, когда я, как вы говорите, отправлюсь к Господу».

Далее Абеляр с большой нежностью обращается ко всему лучшему, что есть в Элоизе: «Вспомните то, что вы говорили, вспомните то, что вы писали по поводу обстоятельств нашего обращения в веру и пострига: что Господь выказал по отношению ко мне далеко не враждебность, а был ко мне явно милостив. По крайней мере, смиритесь с вынесенным мне столь мягким приговором, столь счастливым для меня, который и для вас станет столь же мягким и счастливым, как и для меня, в тот день, когда ваша боль утихнет и откроет для вас доступ к пути разума. Не жалуйтесь, не сетуйте на то, что вы стали причиной столь великого блага, того блага, ради осуществления коего, как это теперь совершенно очевидно, Господь вас и создал специально».

А кстати, был ли Бог несправедлив? Абеляр без особого труда доказывает, что если на них и обрушилась кара Господня, то оказалась она вполне заслуженной и соразмерной совершенному преступлению. Продолжая приводить все новые и новые доводы в защиту своей теории, он безжалостно указывает перстом на обстоятельства, которые в его глазах усугубляли преступность их деяний. Абеляр напоминает Элоизе о святотатстве, совершенном ими в Аржантейле: «Наше бесстыдство не было остановлено даже тем почтением, что следовало бы питать к месту, посвященному Пресвятой Деве. Если мы даже не были бы повинны в иных преступлениях, то за одно это разве не были бы достойны самой ужасной кары? Надо ли мне сейчас напоминать о наших давних позорных деяниях и о постыдном распутстве, коему мы предавались до вступления в брак? Наконец, должен ли я вспомнить о гнусном предательстве, в коем я был повинен по отношению к вашему дяде, я, бывший его гостем и сотрапезником, когда я столь бесстыдным образом соблазнил вас? И разве предательство, совершенное по отношению ко мне, не было справедливым мне воздаянием? Кто мог бы судить иначе? В особенности с позиции того, кого я сам первым предал столь оскорбительным образом?» Затем Абеляр «берется» за Элоизу: «Вам известно, что, когда вы были беременны и когда я направил вас к себе на родину, вы надели на себя священные одежды и этим дерзким переодеванием оскорбили род занятий, коему вы сейчас принадлежите. А теперь рассудите, была ли права справедливость, нет, да что я говорю, не справедливость, а Божественная милость и благодать, когда она подтолкнула вас на путь монашеской жизни, в которую вы не побоялись поиграть? Она пожелала, чтобы одеяние, которое вы осквернили, послужило вам для того, чтобы вы искупили свой грех, чтобы истина стала лекарством, исцеляющим от переодевания и искажения, и таким образом зло, причиненное обманом и святотатством, было бы исправлено».

Элоиза в своем послании горько сетовала по поводу участи женщин: «Женщины всегда будут бедствием для великих людей». Она ведь сама сыграла роль Евы, роль соблазнительницы; из-за нее Абеляр утратил возможность попасть в рай, из-за нее он был изгнан из школ собора Нотр-Дам, из-за нее его осудили на публичное унижение, из-за нее прервалась его блестящая карьера. Элоиза перечитывает страницы Библии, где содержатся рассказы о женщинах, ставших причиной смут и несчастий: начинает она с Адама и Евы, упоминает о женах Соломона, склонивших его к идолопоклонству, а также вспоминает и жену Иова, подстрекавшую супруга к богохульству; Элоиза считает, что и она сама из той же породы женщин… Можно легко себе представить, каким мрачным размышлениям предавалась она в келье монастыря в Аржантейле или в Параклете.

В ответном послании Абеляр продолжает заниматься самообвинениями и самобичеванием, а также развивает рассуждения Элоизы, основанные на примерах из Ветхого Завета, обратившись к Новому Завету, то есть переходя от царства закона к царству милости и благодати. Итак, что означает в их случае так называемое «проклятие» женщины? Далее Абеляр без обиняков вспоминает, какую роль сыграл он сам в их «излишествах» и их распущенности: «Вам известно, на какие гнусные мерзости осудили наши тела вспышки моей страсти. Ни почтение к благопристойности, ни почтение к Господу даже на Страстной неделе и в дни самых великих торжеств не могли вырвать меня из той трясины, в коей я погряз». Слова Абеляра можно понять так, что они с Элоизой нарушали обычаи того времени, требовавшие, чтобы даже супруги не вступали в интимные отношения в дни постов, в особенности в дни Великого поста, на Страстной неделе, накануне религиозных праздников, подобно тому, как в те же дни люди были под запретом радости чревоугодия; короче говоря, Абеляр с Элоизой, видимо, не соблюдали правил воздержания. «Правда, вы этого не хотели, вы сопротивлялись изо всех сил, вы делали мне внушения и осыпали меня упреками, но даже при том, что слабость вашего пола должна была бы защитить вас, я прибегал к угрозам и насилию, чтобы принудить вас к согласию. Я пылал к вам такой страстью, что ради этих гнусных, мерзких удовольствий сладострастия, одно воспоминание о коих вгоняет меня в краску, я забывал обо всем, о Боге, о себе самом. Так могла ли Божественная милость спасти меня иным способом, кроме как сделать для меня эти удовольствия запретными навечно? Итак, Господь явил полнейшую справедливость и милость, дозволив вашему дяде совершить свое предательство по отношению ко мне… В соответствии с законами справедливости тот орган тела, который согрешил, и был поражен и болью искупил совершенное им преступление… Такое лишение разве не сделало меня тем более предрасположенным ко всяческим честным, порядочным и приличным деяниям, что оно освободило меня от тяжкого гнета похоти?» Абеляр говорит, что они не должны пребывать в печали по поводу своей роковой участи, не должны чувствовать себя удрученными, напротив, им следует радоваться — ведь то, что может показаться слабостью в глазах мирян, для них есть повод для радости и для обретения богатства иного рода: «Какая бы то была прискорбная потеря, какое бы то было достойное сожаления горе, если бы вы, предавшись нечистоте и непотребству телесных радостей, произвели бы в болях и муках небольшое число детей для этого мира, вместо того, чтобы в радости производить и растить бессчетное семейство для Небес, которое вы породили и растите сейчас; если вы были всего лишь женщиной, вы, сегодня превосходящая мужчин, вы, совершившая превращение проклятия Евы в благословение Марии…» В данном случае Абеляр выражает мысль, получившую широкое распространение в тот период, а именно мысль о произведенном в Евангелии «преобразовании» имени Ева в имя Мария, — это в высшей степени «облагородило» ту, что в Ветхом Завете рассматривалась как прародительница страданий и несчастий, повинная в вовлечении мужчины во грех и тем самым толкнувшая его к падению. Эти два «полюса» в осмыслении роли женщины ощутимы во взглядах всех теологов того времени, а если говорить в более общем смысле, то они характеризуют эпоху, когда женщина занимала привилегированное место, о чем свидетельствовали все способы выражения чувств: поэзия, живопись, скульптура, — и находило оно воплощение в образе Прекрасной Дамы трубадуров и труверов, а также в образе Пресвятой Девы.

Абеляр сумел проявить себя истинным духовным наставником, поскольку ему удалось избавить Элоизу от чувства вины, весьма тяготившего ее. Ибо она не только считала себя виноватой («Да будет угодно Небу, чтобы я понесла за свой грех достойное наказание, чтобы могла принести достойное покаяние… чтобы те страдания, что претерпели вы в вашем теле, я, как было бы справедливо, претерпевала в уничижении души моей на протяжении всей жизни»), но она еще почти впадает в отчаяние, а это грех с точки зрения христианства. «Если действительно надобно показать во всей наготе слабость моего несчастнейшего и ничтожнейшего сердца, то я должна сказать, что не нахожу в себе такого раскаяния, которым могла бы умилостивить Господа, я не в силах удержаться от того, чтобы постоянно не обвинять Его в неумолимой и немилосердной жестокости из-за того оскорбления, коему вы подвергались, и я все более и более оскорбляю Его своим непокорным ропотом, ибо ропщу я против Его повелений — вместо того, чтобы пытаться своим раскаянием смягчить Его гнев. Разве можно сказать, что человек кается в грехах, как бы он ни умерщвлял свою плоть, если в душе его все еще сохраняются помыслы о грехе и если душа его еще пылает прежними страстями? Легко и приятно признаваться на исповеди в своих грехах и преступлениях, легко обвинять себя в них, легко даже подвергать свою плоть внешним истязаниям, но очень трудно вырвать свою душу из плена самых сладостных наслаждений».

Вот то зло, что живет в Элоизе, зло, которое она выставляет напоказ в следующем отрывке: «Любовные наслаждения, которым мы предавались вместе, были для меня столь сладостны, что я не могу заставить себя ни изгнать из моей памяти воспоминания о них, ни запретить себе любить вспоминать о них. Куда бы я ни обратила свой взор, они тотчас же являются перед моими очами и будят во мне желания. От этих призрачных видений меня не избавляет даже сон. Даже во время обедни, когда молитва должна быть особенно чистой, эти непристойные видения завладевают моим несчастным сердцем с такой силой, что я бываю более поглощена этими мерзкими гнусностями, чем молитвой. Я должна была бы сокрушаться и стенать по поводу содеянных мной ошибок и преступлений, я же вздыхаю о тех, что я не совершила и не могу уже совершить». А далее следует заключение: «Люди превозносят мое целомудрие, мою нравственную чистоту, а все потому, что не ведают о моем лицемерии». Страдания Абеляра прекратились, но Элоиза всем телом, и всем сердцем, и всей душой ощущает нестерпимую боль утраты, боль, причиняемую ей осознанием того, чего она лишилась.

И вновь здесь Абеляр выступает как замечательный духовный наставник, как руководитель человеческих душ. Неумолимо суровый тогда, когда жалобы Элоизы «истекали» через край чувственностью, столь же он выказывает доброту и понимание теперь, когда читает признания женщины, терзаемой угрызениями совести. В его ответе мы не найдем ни следа упреков или возмущения, а встретим лишь слова утешения: «Что касается вашего отказа принимать похвалы, расточаемые вам, то я его одобряю, вы тем самым показываете, что вы тем более достойны сих похвал». Он возвращается к теме понесенного им наказания и к теме Божественной милости и долго рассуждает о благотворности той внутренней борьбы, что происходит в душе Элоизы: «Господь одним ударом охладил во мне весь пыл сладострастия, сжигавший меня, ибо таков был эффект наказания, коему подверглось мое тело. Тем самым Господь уберег меня от грехопадения. Для вас же Господь, предоставив самой себе вашу молодость, оставив вашу душу во власти вечных искушений телесных страстей, для вас Господь уготовил терновый венец мученичества. Хоть вы и отказываетесь это слушать и хоть вы и запрещаете мне это говорить, однако же истина совершенно очевидна, и состоит она в следующем: тому, кто ведет борьбу неустанную, венец и принадлежит». И он предлагает Элоизе вступить в тот мистический брак, в котором соединяются достоинства, заслуги и страдания: «Я не сетую на то, что мои заслуги умаляются, в то время как ваши возрастают, ибо мы составляем единое целое во Христе; по закону о браке мы есть единое тело». Итак, видениям плотских утех, которые терзали Элоизу, как следовало из ее жалоб, Абеляр противопоставляет иную картину: картину добровольного мученичества, принятого ради блага двух супругов.

Выводы Абеляра полностью противоречат выводам Элоизы. Она заканчивала свое послание признанием совершенно откровенным: «Господу ведомо, что я на протяжении всей моей жизни до сего дня более всего опасалась оскорбить вас, нежели Его, и больше желаю угодить вам, чем Ему», — на что Абеляр отвечает: «Господь уже предуготовил условия, при коих мы должны вместе вернуться к Нему; действительно, если ранее нас бы не соединили узы брака в единое целое, то вы, после моего удаления от мира, под влиянием советов ваших родных и под воздействием притягательной силы телесных наслаждений, остались бы в миру. Удостоверьтесь же в том, как Господь позаботился о нас».

Неважно, чего они желали оба, — Господь привел их туда, куда они сами бы не попали…

Абеляр не ограничивается увещеваниями. Он был слишком типичным представителем своей эпохи, чтобы не призвать Элоизу последовать чьему-либо примеру; себя он охотно сравнивал с Оригеном и в данном письме возвращается к этому сравнению. Ориген был евнухом; как гласит легенда, он сам изуродовал свое тело, восприняв буквально фразу из Евангелия, где говорится о тех, кто сделался евнухом «для Царства Божия». Что касается Элоизы, то ей Абеляр напоминает о том, что ее имя есть одно из Божественных имен: «Неким священным предзнаменованием, связанным с вашим именем, Господь отметил вас особым для Небес знаком, назвав вас Элоизой, то есть именем, созвучным с одним из Его имен, Элои».

Письмо свое Абеляр завершает настоятельным требованием, чтобы Элоиза обращалась к Небесам с молитвой о нем, Абеляре, хотя она и не считает себя достойной столь почетного поручения; далее он приводит текст молитвы.

Молитва эта слишком характерна, чтобы мы могли пренебречь ею.

«Господи, Ты, который с самого начала сотворения мира создал женщину из ребра мужчины и установил великое таинство брака, Ты, оказавший женщине честь и вознесший ее на такую высоту, Ты, снизошедший к просьбе женщины и творивший чудеса во время свадьбы в Кане Галилейской, Ты, Своей волей даровавший мне исцеление от моей невоздержанности и слабости, не отвергай молитв Твоей служанки. Я униженно изливаю их у ног Твоих, о Божественный Владыка, чтобы Ты простил грехи мне и моему возлюбленному. Прости, о Господь Доброты… нет, что я говорю?! Прости, о Ты, кто есть сама Доброта, прости нам наши столь великие преступления, и пусть Твое бесконечное несказанное милосердие будет равно множественности наших грехов. Ты соединил нас, Господи, и Ты разлучил нас, когда на то была Твоя воля. Так заверши же сегодня милосердно и с состраданием то, что Ты милосердно и с состраданием начал. Соедини тех, кого Ты разлучил на один день в этом мире, соедини их в Себе навечно на Небесах, о Ты — наша надежда, Ты — наш удел, Ты — наше упование, Ты — наше утешение, да будешь Ты благословен во веки веков. Аминь».

Именно этой молитвой завершается этот взрыв любви, так как любовная переписка закончилась вторым ответным посланием Абеляра. Вообще-то это было вполне в духе времени… Разве самые известные, самые прославленные трубадуры не заканчивали свои дни в аббатствах? Бернар де Вентадорн — в аббатстве Далон, где в конце своей бурной жизни нашел себе убежище и покой Бертран де Борн; Пейр Овернский — в аббатстве Гранмон, Фульхерий Марсельский — в Тороне, откуда он отправился в Тулузу, чтобы занять кресло епископа; и здесь мы упомянули только самых известных…

Духу того времени соответствуют и обращения, которыми начинаются эти послания; по ним одним, даже если бы оказались утрачены тексты самих посланий, можно было бы судить об их содержании. В тот период существовало совершенно особое искусство речи. В качестве терминов выбирали тогда слова, выразительные сами по себе, а это требовало определенного постижения искусства слова, что проявлялось даже в повседневной жизни, например в форме прозвищ: так, одного короля Англии в народе называли Бо-Клерком (красивым клириком), другого — Кур-Мантелем (коротким плащом), а третьего — Плантагенетом (от латинского названия дрока — Planta genista — так как основатель династии Плантагенетов Готфрид Красивый любил украшать свой шлем веточкой дрока). Прозвище служило характеристикой того или иного человека в разговорной речи, подобно тому, как в письме личность бывала засвидетельствована печатью, а на турнире рыцаря характеризовали его доспехи, украшенные родовым гербом. Привычка давать прозвища, сегодня практически исчезнувшая, изжитая, до недавнего времени еще существовала во Франции в сельской местности; можно смело утверждать, что эта черта средневековой жизни все же сохранилась и в наши дни, потому что прежние прозвища превратились в наши фамилии.

Развитию искусства языка в том, что касается сочинений XII века, способствовали лаконичность и поэтичность распространенного тогда латинского языка (так называемой народной латыни), который очень сильно отличался от латыни классической. Вот откуда Элоиза черпает свои столь многозначительные, столь красноречивые, очень краткие выражения, которые даже Октав Греар, несмотря на всю свою искушенность и свой талант в искусстве перевода, сумел в точности передать только при помощи очень длинных и развернутых описаний.

Обращение в первом письме — своеобразный маленький шедевр, ибо каждое слово заключает в себе как бы эхо, отзвук одного из эпизодов очень печальной жизненной истории:

Domino suo, imo patri; Conjugi suo, imo fratri; ancilla sua, imo filia; ipsius uxor, imo soror; Abélardo Heloissa. Господину, или, вернее, отцу; супругу, или, вернее, брату; его служанка, или, вернее, дочь,  его супруга, или, вернее, сестра; Абеляру Элоиза.

Невозможно более точно определить и описать положение Абеляра и Элоизы по отношению друг к другу, как в плане духовном, так и в плане житейском.

Но обращение Абеляра не менее многозначительно:

Heloisse dilektissime sorori sue in Christo, Abélardus frater ejus in ipso. Элоизе, дражайшей сестре во Христе, Абеляр, ее брат во Христе.

На страстный призыв Абеляр отвечал четко сформулированной «программой дальнейших действий»: речь шла не о том, чтобы пристально смотреть друг на друга, не отводя глаз, но чтобы смотреть обоим в одном направлении, ибо таково было предопределение относительно этой супружеской пары, которую они теперь составляли и должны были составлять впредь. Но так как Элоиза еще не могла смириться с таким предопределением, она начинает второе письмо так: «Unico suo post Christum unica sua in Christo» — «Своему единственному после Христа, его единственная во Христе». Чтобы понять истинное значение этой фразы, надо несколько расширить значение каждого термина, и тогда получится вот что: «Тому, кто является для нее всем после Иисуса Христа, та, кто целиком принадлежит ему во Христе», но вторую половину этой фразы можно трактовать и так: «Та, что есть все для него во Христе». По сути это означает одно: полное принятие Христа. Да, Элоиза и Абеляр верили в Бога, верили оба; они были представителями эпохи, в которой нормальное существование подчиняется требованиям веры в Христа.

Письма эти представляют для нас такой интерес именно потому, что они очень близки нам, потому что они в своей совокупности настолько человечны, что их авторы стали в нашем представлении образами типичных Возлюбленного и Возлюбленной, Любовника и Любовницы. Но вернемся к Элоизе… Элоиза хочет напомнить Абеляру, что она должна быть для него всем, точно так, как он — все для нее. На что Абеляр отвечает: «Sponse Christi servus ejusdem», что значит: «Супруге Христа — служитель Христа».