Помоги проекту - поделись книгой:
Da starben wir mit ihm. (III, 225).
Он всем был; что осталось, это тень, распадающееся ничто.
Его дыхание было воздух, его взгляд — солнце, тело — сила цветущей природы: его жизнь была жизнь твоя, моя, жизнь бытия. Дав умереть ему, мы умерли все с ним!
Тщетно пытаться исчерпать содержание произведения искусства в немногих словах, — но вот это: «Его жизнь была Жизнь», то есть жизнь вообще, жизнь всего, животворящая жизнь — это относится к самому основному, что не столько высказано, сколько совершено в этой драме. В своих «мифологических» драмах Грильпарцер показывал чудо подлинной жизни, разверзающейся посреди скучной и скудной реальности жизни обыденной. Высшая жизнь претерпевает здесь свою смерть, и в этой смерти — утверждение всеобщего исторического жизненного потока, но и катастрофа человеческого существования и смысла. Замысел трагедий был вполне позитивным, но он возникал и осуществлялся на основе исторического пессимизма, — это утверждение жизни изнутри исторической ночи и безысходности. В мифологических драмах проблема истории постепенно назревает как проблема исторического краха. Эта проблема — не первая и не главная в «Сапфо» или в «Золотом руне». Но во всяком случае она чувствуется как потребность. Появление в 1823 году драмы «Счастье и смерть короля Оттокара» вполне закономерно в творчестве Грильпарцера, и в этой (шестой из тринадцати) драме поэт сразу же создает свой поэтический шедевр. Но здесь проблематика творчества Грильпарцера сразу же весьма сильно изменяется. Грильпарцер здесь создает свой тип исторической драмы, но с самого начала связан с его особыми законами. Та «негативность», на почве которой стояли мифологические драмы Грильпарцера, должна быть теперь оправдана как нечто позитивное с позиций фактической, уже совершившейся истории. Но есть и такие черты в мировоззрении Грильпарцера, которые только теперь проявились, когда он начал создавать произведения в историческом жанре.
Грильпарцер создал всего четыре исторические драмы — это названный «Оттокар», следующая драма (седьмая) — «Верный слуга своего господина» (1828) и две трагедии, законченные после 1848 года и опубликованные посмертно — «Либусса» и «Братская рознь в доме Габсбургов», — если не считать упоминавшейся, тоже посмертно опубликованной драмы «Еврейка из Толедо», где все историческое — не более чем рамка для психологического эскиза действия.
У всех этих трагедий есть ряд общих жанровых особенностей.
Во-первых, — это «политические» драмы: в них речь идет каждый раз о судьбах государства в критический период его истории.
Во-вторых, — это монархические драмы, поскольку в них речь идет об утверждении и прославлении того иерархического социального устройства, символом которого является монарх, такой иерархии, которая является, по своей сути, аллегорией космического миропорядка.
В-третьих, эти трагедии — патриотические и, можно сказать, австрийские. Действие их не случайно происходит в разных частях австрийского государства, в Австрии, Богемии, Венгрии. Идейное и. художественное значение исторических драм Грильпарцера ничуть, не умаляется от того, что Грильпарцер прославляет в них дом Габсбургов — как реальное средоточие иерархического строения общества и всего бытия[8]. Неудивительно и другое — что драмы Грильпарцера в этом отношении не были вполне, по достоинству оценены царствующим австрийским домом. Слишком очевидно, что Грильпарцеру важны не лица, а идея, не совершенство людей, а совершенство принципа миропорядка. Дом Габсбургов ценил не принципиальность, но прямое выражение чувств верноподданного. Австрийский император Франц I спас грильпарцеровского «Оттокара» от своей же собственной, меттерниховской цензуры, но сделал все возможное, чтобы грильпарцеровский «Верный слуга» сошел со сцены и был забыт.
В первой из этих драм чешский король Оттокар поднимается и опускается по ступеням типичной барочной пирамиды, наказанный судьбою за свое честолюбие. Но вот на первый план выходит император Рудольф и вместе с ним идеальный план действия. Рудольф идеальное олицетворение принципа иерархии (III, 69):
Mir fehlt s an manchem, fehlt’s an vielem wohl!
Und doch, Herr, seht! bin ich so festen Muts:
Wenn diese mich verließen alle hier,
Der letzte Knecht aus meinen Lager wiche;
Die Krone auf dem Haupt, den Zepter in der Hand,
Ging[5] ich allein in Euer trotzend Lager Und rief Euch zu: Herr, gebet, was des Reichs!
Ich bin nicht der, den Ihr voreinst gekannt!
Nicht Habsburg bin ich, selber Rudolf nicht;
In diesen Adern rollet Deutschlands Blut,
Und Deutschlands Pulsschlag klopft in diesem Herzen.
Was sterblich war, ich hab' es ausgezogen Und bin der Kaiser nur, der niemals stirbt.
Мне многого недостает — почти всего.
Но вот смотрите, как тверд мой дух:
пусть все меня покинут,
пусть убежит последний раб,
один, с короной на голове, со скипетром в руке,
пойду в бунтующий ваш стан,
чтобы потребовать от вас назад принадлежащее империи!
Я — не тот, кого вы некогда знали, не Габсбург и даже не Рудольф,
по этим жилам кровь Германии струится и в этом сердце бьется пульс Германии.
Все смертное с себя совлек я, я — император, вечный и бессмертный!
Эти гордые слова противопоставляют Рудольфа — Οπό кару, этому наследнику Язона из «Золотого руна» с его честолюбием и эгоцентризмом. Язон стремится поглотить мир своим
Но не только иерархия является в своем блеске вместе с Рудольфом, но и, как начинает казаться, наступает царство всеобщей справедливости — мира и благополучия:
Die Weit ist da, damit mir alle leben,
Und groß ist nur der ein’ allein ge Gott!
Der Jugendtraum der Erde ist geträumt,
Und mit den Riesen, mit den Drachen ist Der Helden, der Gewalt’gen Zeit dahin.
Nicht Völker stürzen sich wie Berglawinen Auf Völker mehr, die Gärung scheidet sich,
Und nach dem Zeichen sollt’ es fast mich dünken,
Wir stehn am Eingang einer neuen Zeit.
Der Bauer folgt in Frieden seinem Pflug,
Es rülirt sich in der Stadt der ileiß'ge Bürger,
Gewerk und Innung hebt das Haupt empor,
In Schwaben, in der Schweiz denkt man auf Bünde,
Und raschen Schiffes strebt die muntre Hansa
Nach Nord und Ost um Handel und Gewinn. (III, 73 — 74).
Мир здесь затем, чтобы все мы жили, велик один лишь бог!
Сны юные земли прошли, и вместе с временем героев, великанов, ушла пора героев мощных.
Уже народы не низвергаются друг на друга,
словно снежные лавины,
и знаки есть тою,
что мы — у порога нового времени.
Крестьянин мирно идет за плугом, и горожанин трудится прилежно, цеха и гильдии поднимают голову, в Швабии и Швейцарии думают о союзах, на быстрых кораблях стремится Ганза на север и восток для прибыльной торговли.
Эта светлая картина не привязана у Грильпарцера к историческому времени действия драмы, она имеет то же значение, что картины краха в мифологических драмах, — то, что совершается, совершается теперь в последний раз, в знак осуществляющейся судьбы. Итак, вот заря всеобщего счастья! Но реальность исторических событий в драме находится в противоречии с такой картиной, поскольку очевидно, что нарушенный порядок восстанавливается и заново утверждается, так сказать, по сложным правилам этикета, которые приняты между разными ступенями иерархии, путем компромиссов и мелких шагов и действий. Всемирно-исторические претензии теряют свой глянец и теряются в незначительных перипетиях действия.
Разумеется, эго противоречие внутри драмы, но оно не мешает ей быть подлинным шедевром.
«Верный слуга своего господина» — драма мучительная и жестокая. Это — случай, описанный у Аристотеля, согласно которому «не следует изображать достойных людей переходящими от счастья к несчастью, так как это не страшно и не жалко, но отвратительно». Но трагедии Грильпарцера построены, по-видимому, отнюдь не но правилам поэтики Аристотеля. Немыслимая и почти безумная верность Банкбана своему монарху оказывается единственно спасительной для всего государства и для всего порядка. Итак, верность во что бы то ни стало! Но и тут веет дух современной Австрии и его можно ощутить в той неопределенности, в той почти бюрократической нерешительности, с которой воздается здесь по заслугам и правым, и виноватым. Грильпарцер оставил далеко позади всякую драматическую прямолинейность. Но вместо такой прямолинейности, которая но справедливости удовлетворила бы зрителя, отсутствие разрешения, отсутствие катарсиса. В конце пьесы — наложение заплат на государственную иерархию. Невиновный получает свое прощение, а виновного отпускают «с богом» и «без проклятия». Эго можно назвать ложным примирением сторон, и это, в первую очередь, компромисс, на который идет поэт, примиряя свой исконный негативизм с заведомой позитивностью исторической пьесы.
Исторические драмы 1820-х годов от посмертных трагедий Грильпарцера отделяют, помимо «Воли моря и любви» и трагической сказки «Сон: жизнь», еще комедия «Горе лжецу», такой же эксперимент в области бесконечной правдивости, каким «Верный слуга» был в области сверхчеловеческой верности, к тому же комедия, построенная на основе собственно трагического сюжета.
Поздние исторические драмы Грильпарцера, несомненно, глубже драм 1820-х годов, даже и такого шедевра, как «Король Оттокар». Проблема исторической судьбы из его мифологических драм пронизывает здесь исторические сюжеты и прибавляет к ним много новых граней. «Либусса» — это меньше всего драма о начале чешской государственности, но, гораздо более, аллегория исторического срыва, совершающегося в современности. Это — отрыв человечества от природы и утрата человеком все той же жизненности как непосредственной полноты жизни. Но вот что ново у Грильпарцера, — эта историческая ночь, которая охарактеризована тут многообразно, а не так коротко, как в ранних драмах, она уже теперь не вечна, но, непонятно, как и почему человечество ожидает в будущем еще новый подъем, новое обретение рая, но отнюдь не возвращение былого. Вот что ждет человечество в бесконечно далеком будущем:
Und haben sich die Himmel dann verschlossen,
Die Erde steigt empor an ihren Platz,
Die Götter wohnen wieder in der Brust,
Und Menschenwert heißt dann ihr Oberer und Einer. (IV, 156).
И если небеса засучишь,
Земля займет их место, и боги вновь поселятся в душе, и первый, высший среди них — ценность человека.
Пока же — «Ночь тяжело легла на землю».
Тут, в единственном этом случае у Грильпарцера, можно было бы говорить о чем-то подобном философии истории: историческое падение человечества Грильпарцер образно сравнивает с грехопадением, историческое существование — это ночь, будущее же
— это новый рай. Но это настолько традиционная триада христианской философии истории, и не в этом состоит оригинальность. Для самого Грильпарцера новое — в том, что будущее благо не может родиться иначе, как из самого зла. Ведь и король Премислав (Пржемысл) — не кто иной, как настоящий наследник Язона, и о нем Либусса может сказать, что он так долго вдумывал себя в бога, что, наконец, стал сам богом для себя. И вообще человечество: оно отведало запретного плода и теперь хочет кормиться только им одним, и люди во что бы то ни стало стремятся обосноваться в чужом и хотят стать чужеземцами в своем собственном доме. Себялюбие делается сущностью человека, полезность — алтарем. Но вот из этой ситуации, действительно, нет никакого утопического выхода, а есть только один выход — погрузиться в эту ночь. Ведь не что иное, а именно эта ночь обещает в будущем единение, но уже не возвращение старых богов, — человек сам сделается богом, а земля — небом. И коль скоро это так, человек вынужден взять на себя все, что несет с собой ночь. До сих пор, то есть до падения, человек живет в единении со всем космическим всебытием, каждый человек — это «он сам», в человеческом же общежитии печать каждого стирается — людей много, но все они будут одинаковы. Все, что возникло с течением времени, естественно и потому правомерно, — теперь же люди все исследуют и проверяют, от всего требуют отчета; они могут строить теперь только на основе разрушенного ими естественного склада вещей. Значит, эта история — это безграничный пессимизм, но в то же время в нем есть и просвет.
Этот отголосок теологической концепции истории в «Либуссе» — это, скорее, миф для Грильпарцера, миф, поправкой и дополнением к которому является «Братская рознь в доме Габсбургов», содержащая, может быть, лучшие из написанных Грильпарцером страниц. «Предсказания» этой драмы лишены той всеобщности, что прорицания Либуссы, однако это опять поворот к настоятельному испрашиванию реального хода исторических событий — в том, что возможно в них, что приходит с ними и что грозит изнутри этого скрытого движения вещей.
Действие пьесы происходит накануне Тридцатилетней войны, и эта идея порядка, который тут подвергается величайшей опасности, — она словно перешла сюда из «Короля Оттокара», от Рудольфа I в той пьесе к Рудольфу II в этой. Но, на основе подобного, как много произошло перемен! — не осталось и следа от прежнего блестящего пафоса этой иерархии, — в новой драме берет верх почти уже толстовская идея невмешательства в историю:
Damit ich lebe, muß ich mich begraben,
Ich wäre tot, lebt ich mit dieser Welt.
Und daß ich lebe, ist von Nutzen, Freund.
Und bin da? Band, das diese Garbe halt,
Unfrichtbar selbst, doch nötig, weil es bindet.
Mein Name herrscht, das ist zur Zeit genug.
Glaubst: in Voraussicht lauter Herrschergrößen Ward Eibrecht eingefürt in Reich und Staat?
Vielmehr nur: weil ein Mittelpunkt vonnoten,
Um den sich alles schart, was gut und recht,
Und widersteht dem Falschen und dem Schlimmen,
Hat in der Zukunft zweifelhaftes Reich Den Samen man geworfen einer Ernte,
Die manchmal gut und vielmal wieder spärlich.
Zudem gibt s Lagen, wo ein Schritt voraus Und einer rückwärts gleicherweis’ verderblich.
Da hält man sich denn ruhig und erwartet,
Bis frei der Wbg, den Gott dum Rechten ebnet. (IV, 200).
Чтобы мне жить, себя я хороню, я умер бы, живи я этим миром, но нужно, чтобы я жил, я связываю сноп,
сам я бесплоден, но нужен для связи целого Мое имя царствует и этого сейчас довольно.
Не думаешь ли, что в предвидение одних великих государей утверждено наследование трона?
Скорее, — для того, что нужен центр всему, вокруг которою соберется все благое и правое, противясь лживому и дурному для этою в туманные пределы грядущего брошено семя, которое приносит урожай, сегодня неплохой, а завтра скудный.
Но есть такие положения, где шаг вперед и шаг назад равно губительны.
Тогда лучше ждать,
пока путь не свободен, пока Бог новый путь не проложил правому делу».
Новое варварство — вот что ожидает человечество, вот что созрело в его лоне. Но такое «предсказание» отнюдь не повисает здесь в воздухе, как некий тезис философии истории. Но, как всегда у Грильпарцера, он в первую очередь введен в реальную ситуацию драмы. Грильпарцер просматривает историю вплоть до своей современности, и вот в этих временных рамках он «предсказывает» варварство, но в самой драме оно, естественно, в первую очередь и прежде всего, относится к эпохе Тридцатилетней войны:
Ich sage dir: nicht Skythen und Chazaren,
Die einst den Glanz getilgt der alten Welt,
Bedrohen unsre Zeit, nicht fremde Völker:
Aus eignem Schoß ringt los sich der Barbar,
Der, wenn erst ohne Zügel, alles Große,
Die Kunst, die Wissenschaft, den Staat, die Kirche,
Herabstürzt von der Höhe, die sie schützt,
Zur Oberfläche eigener Gemeinheit,
Поделиться книгой: