Британия в новое время (XVI-XVII вв.)

Странная судьба выпала на долю Карла I. Никто так упорно и безуспешно не сопротивлялся естественному ходу вещей. Находясь на вершине власти, он был убежденным противником всего, что мы сейчас называем нашими парламентскими свободами. Тем не менее, по мере того как король терпел поражение от своих противников, он во все большей степени воплощал в своей персоне конституционные традиции и древние свободы Англии. Он совершал ошибки и даже, как бы мы сейчас оценили, преступления, но они проистекали не из его личного стремления к деспотичной власти, а были следствием того понимания сути королевской власти, которое он впитал с детства и которое давно стало установившимся обычаем страны. В конце концов он противостоял армии, которая уничтожила парламентское правление и намеревалась погрузить Англию в пучину тирании. Все эти годы Карл ни в малейшей степени не поколебался, защищая дело, которое для него было правым, и не изменил своим убеждениям. Несомненно, ведя переговоры с противниками, он использовал и обман, и вероломство, но это объяснялось тем, что ставки в борьбе были очень высоки; к тому же сторонники парламента применяли те же неприглядные методы борьбы. Но король никогда не отступал от своих принципов — касались ли они вопросов церковного или государственного устройства. Он твердо защищал епископальную систему управления англиканской церкви, с которой, по его мнению, христианство было неразрывно связано.

Постоянство, с которым Карл защищал принципы, руководившие им на протяжении всей его жизни, помогло сохранить их для потомков в череде бурных революционных событий 1640-х гг. Человека, отдавшего жизнь за духовные идеалы, мы называем мучеником. В этом смысле Карл I мучеником не был. Он всегда защищал не только устои английской государственности, но и свои собственные монаршие интересы. Некоторые историки пытались представить его человеком, защищавшим униженных и бедных людей от все возраставшей власти денег. Это неверно. Короля нельзя также считать охранителем английских свобод или защитником англиканской церкви. Тем не менее его смерть способствовала тому, что и англиканская церковь, и английская монархия существуют и по сей день.

_{КНИГА III}

РЕСТАВРАЦИЯ

Глава XIX. АНГЛИЙСКАЯ РЕСПУБЛИКА

Английская республика была провозглашена еще до казни короля. Четвертого января 1649 г. группа членов палаты общин, действовавшая в интересах Кромвеля и армии, решила, что «народ Англии, находящийся под водительством Божиим, по справедливости является источником всякой высшей власти… То, что общины Англии, представляющие народ, объявят законом в парламенте, имеет полную силу закона в этой стране». Девятого января голосованием палата общин определила, что отныне на всех документах рядом с Большой государственной печатью больше никогда не будет ставиться имя одного человека. Изготовили и новую Большую государственную печать: на одной ее стороне изображалась карта Англии и Ирландии, а на другой — палата общин. На печати была выбита надпись: «В первый год свободы, Божьим благословением восстановленной». Статуя Карла I была низвергнута, и на пьедестале начертаны слова: «Уйди, тиран, последний из королей». Пятого февраля было объявлено, что палата лордов ликвидируется как «ненужная и опасная». Заседания ее прекратились. Несколько пэров, захваченных в плен во время второй гражданской войны, в полной мере испытали на себе месть победителей: лорды Гамильтон и Голланд, долгое время занимавшие различные высокие государственные посты, обладавшие незаурядными интеллектуальными качествами, были обезглавлены.

Управление страной передавалось в руки Государственного совета, ежегодно избираемого парламентом. Он состоял из сорока одного члена, включая пэров, судей и членов парламента, среди которых оказались и главные виновники казни короля. Члены Государственного совета обладали смелостью, работоспособностью и неподкупностью. Судебная власть на некоторое время оказалась в подвешенном состоянии. Шесть из двенадцати судей отказались продолжать работу, но остальные — после того, как их присяга на верность Карлу I была формально аннулирована, — согласились служить Английской республике. Верхушка армии, придерживающаяся консервативных позиций, твердо выступала за сохранение английской системы общего права и считала, что правосудие должно отправляться так же, как и раньше, в отношении всех дел, будь то гражданские или уголовные — за исключением, конечно, дел политических. Поддержка, которую новый режим получил со стороны юристов, сыграла большую роль в защите собственности и привилегий высших классов от нападок левеллеров, «агитаторов» и экстремистов. После казни короля эта проблема вышла на первое место. В отношении яростных и энергичных выступлений левеллеров члены Государственного совета были единодушны: их нужно подавить. И они действовали решительно — даже Айртон лишился поста в Совете. Кромвель и его сторонники хорошо знали суть требований экстремистов. Впервые они были выдвинуты пятью кавалерийскими полками, подписавшими «Народное соглашение», предложенное Джоном Лильберном во время переговоров между Кромвелем и королем в 1647 г., закончившихся провалом.

Прежде всего требовалось нейтрализовать армию и направить ее энергию в нужное русло.

Кромвель был готов повести значительные силы на войну против запятнавших себя кровью ирландских папистов. Многие в Совете полагали, что одно имя этого человека воодушевит простых солдат. Для определения полков, которым предстояло отправиться на соседний остров, решили бросить жребий. Его бросали до тех пор, пока выбор не пал на части, в которых более всего ощущалось влияние левеллеров. В армии получил хождение памфлет Джона Лильберна под названием «Разоблачение новых цепей Англии» [106]. Это подтолкнуло многие полки к мятежу. Сотни ветеранов гражданской войны требовали «верховенства народа», всеобщего избирательного права для мужчин и ежегодных выборов в парламент. Такие настроения захватили не только солдат.

Вскоре Джерард Уинстенли и его сторонники развили эти общие принципы, смело выдвинув идею равных прав на собственность и гражданство. В Суррее на общинных землях появились люди, начавшие обрабатывать их сообща. Их называли «диггерами» [107]. Они не трогали огороженные участки, предоставляя право возделывать их тем, у кого для этого есть возможности, но заявляли, что земля — это «общее сокровище», а значит, общинные земли должны принадлежать всем и питать всех. «Диггеры» также утверждали, что казненный король обладал правами, восходящими к Вильгельму Завоевателю, вместе с которым в Англию прибыла небольшая группа нормандских баронов, силой лишивших английский народ древних прав, унаследованных им еще с саксонских времен. С тех пор прошло шесть веков, и обычаи, утвердившиеся за это время, сильно изменились, что делало доказательства «диггеров» весьма спорными, но они настаивали на своем. Правители Английской республики смотрели на все это как на опасную ересь.

Пожалуй, более других был шокирован Кромвель. Частную собственность он защищал так же ревностно, как и религиозную свободу. Государственный совет распорядился согнать «диггеров» с общинной земли и беспощадно преследовать мятежных офицеров и солдат, не останавливаясь перед их уничтожением. Кромвель лично возглавил подавление мятежа, и по его приказу на дворе одной церкви в Оксфордшире был расстрелян Уильям Томпсон, последователь Лильберна. Некоторые историки даже стали называть этого человека «первым мучеником демократии», отдавая тем самым должное стойкости, с которой он отстаивал свои взгляды. Кроме того, Кромвель уволил из армии, не возвратив долгов по жалованью, всех, кто не пожелал отправляться на войну в Ирландию. Назначенный Советом командующим армией, он стал не только ее военачальником, но и духовным лидером. Вместе с пуританами он выступил с проповедью священной войны против ирландцев и совершил религиозное паломничество в Чаринг-Кросс. Все действия Кромвеля и Совета были тщательно разработаны: Англия оказалась перед угрозой военного мятежа и социальных беспорядков, что требовало особенно продуманных мер, иначе "перед страной открывались перспективы новой широкомасштабной гражданской войны.

Кромвель провел ирландскую кампанию 1649 г. хладнокровно, с той ветхозаветной стойкостью, которая была так характерна для пуритан. Внушаемая ирландцами угроза могла бы даже подтолкнуть пуритан к союзу с протестантскими роялистами, которые под руководством маркиза Ормонда сформировали двенадцатитысячную армию. Но после прибытия папского нунция Руниччини отношения между сторонами осложнились, а затем и окончательно испортились. Армия Ормонда серьезно ослабла еще до высадки Кромвеля в Ирландии. В 1647 г. Ормонд уступил Дублин одному парламентскому генералу, но позднее захватил Дрогеду и Уэксфорд и был твердо намерен защищать их. На эти города Кромвель и повел в наступление свою десятитысячную армию. Вероятно, Ормонду следовало бы не обороняться в городах, полагаясь на то, что жестокость английских пуритан поднимет ирландцев и они окажут ему поддержку, выступив против Кромвеля. Вместо этого маркиз понадеялся на то, что его противник завязнет, осаждая Дрогеду, где он разместил трехтысячный гарнизон — цвет ирландских роялистов. Кромвель понимал, что, расправившись с Дрогедой, он не только подорвет военные силы Ормонда, но и вселит ужас в души ирландцев. Вот почему он решил провести «акцию устрашения».

После нескольких безуспешных призывов сдаться Кромвель приказал бить по стенам из пушек. Когда возникли бреши, его войска устремились на штурм. Две атаки были отбиты, а третья, которую Кромвель возглавил сам, принесла успех. За взятием города последовала резня, причем столь жестокая и беспощадная, что потрясла воображение современников. Расправа была безжалостной даже для того сурового времени. Все были преданы мечу. Никто не избежал смерти: убивали и священников, и монахов. Убитых грабили, присваивая все более или менее ценное. У губернатора, сэра Артура Эстона, был протез вместо ноги, и «железнобокие» сняли и его, почему-то решив, что он сделан из золота. Однако протез оказался деревяшкой, и только в поясе этого уважаемого человека солдатам удалось найти деньги. Преследования и убийства спрятавшихся продолжались три дня.

Жестокости англичан не подлежат сомнению: о проведенной операции Кромвель сам рассказал в письме Джону Брэдшоу, председателю Государственного совета: «Господу было угодно благословить наши усилия в Дрогеде. После удара артиллерии мы пошли на штурм. В городе было около трех тысяч человек. Они оказали стойкое сопротивление; и даже когда около тысячи наших вошли в город, враг снова выбил их. Но Господь придал нашим людям смелости, они пошли вперед и вступили в город, изгнав противника с оборонительных позиций. Войдя, таким образом, в город, мы отказали врагу в пощаде, так как только накануне призывали его сдаться. Кажется, мы предали мечу всех защитников. Не думаю, что более тридцати из всего их числа спасли свои жизни. И те, кто сделали это, будут отправлены на Барбадос. Это великая милость для них. Враг, не желая решать спор на поле боя, собрал в этом гарнизоне почти всех лучших солдат под командой лучших офицеров. Я не слышал о том, чтобы спасся хоть кто-то из офицеров — разве только, может быть, один. Посему противник преисполнен ужаса. И я искренне полагаю, что этим, по милости Божьей, мы предотвратили большое кровопролитие. Я думаю, что все честные сердца должны воздать славу за это только одному Богу, который действительно один достоин хвалы».

В письме спикеру Ленталлу он приводит и другие подробности: «Разрозненные группы врага отступили в Милл-Маунт, цитадель очень укрепленную, к которой трудно подойти. Губернатор сэр Артур Эстон находился там с многочисленными офицерами. Мои люди ринулись туда. Они получили от меня приказ не щадить никого. Откровенно говоря, разгоряченный боем, я запретил своим солдатам щадить в городе кого бы то ни было, захваченного с оружием в руках. Я думаю, что в ту ночь они предали мечу около двух тысяч человек. Часть сопротивлявшихся преодолела мост и проникла в другую часть города. Около сотни человек завладели колокольней святого Петра. Им было предложено сдаться на нашу милость, но они отказались. Поэтому я отдал приказ поджечь эту колокольню. Я сам слышал, как один из них из пламени кричал: "Бог меня проклял, Бог меня наказал, я горю, горю!"». «Я убежден, — заключал Кромвель, — что это справедливый Божий суд над этими злостными варварами, которые запятнали свои нечестивые руки огромным количеством невинной крови…[108]» Нечто подобное повторилось спустя несколько недель при штурме Уэксфорда.

В спокойные и мирные времена королевы Виктории, когда Гладстон и Дизраэли [109], либералы и консерваторы, давали собственные оценки английского прошлого, когда ирландские националисты отстаивали свою свободу, появилась новая историческая школа, представители которой высказывали альтернативное мнение о политике англичан в Ирландии. В оценке этих диких преступлений скрывались восхищение и даже благоговейный трепет. Тогда казалось, что подобные жестокие сцены навсегда остались в минувшем, что век мира и открытых политических дебатов позволяет им отдать должное суровым воителям, заложившим основы либерального общества. Однако XX век резко вернул этих интеллектуалов в реальный мир, оторвав их от бессмысленных мечтаний. И в наше время устрашение применяется с не меньшей жестокостью и в гораздо более широких масштабах. Мы слишком много знаем о диктаторах и их власти, чтобы философствовать, подобно нашим дедам. Необходимо помнить ту простую истину, что убийство безоружных людей — будь то пленные или мирные жители — навсегда оставляет горькую память о завоевателях, как бы они впоследствии ни преуспели.

Оливер Кромвель пишет Ленталлу о «сожалении и горести», которые неотделимы от подобных преступлений. Говоря так, он тут же находит множество причин, объясняющих и извиняющих его действия. Он считал, что, устроив ужасающую резню, предотвратил еще большее кровопролитие. Оказалось, что это не так. После его отплытия из Ирландии 26 мая 1650 г. война продолжалась в том же духе еще два года. В своей ненависти к папству, которое он считал всемирным злом, Кромвель ставил знак равенства между роялистским гарнизоном Дрогеды и ирландскими крестьянами-католиками, перебившими в 1641 г. лендлордов-протестантов. Ему бы следовало знать, что никто из них ни в малейшей степени не был вовлечен в те давние ужасные события. Кромвель оправдывал себя объяснением, что действовал «в горячке боя», хотя его войска не потеряли и ста человек. В его действиях, как верно заметил немецкий историк Ранке, «смешались хладнокровный расчет и преднамеренная жестокость». Поистине Бог, созданный воображением амбициозного политика, должен быть чудовищем — если в устах Кромвеля такие слова, как «праведность», «любовь к врагам» и «милосердие», звучат насмешкой. В Ирландии Кромвель, располагавший сильным войском, действовал безжалостно и жестоко.

Он попрал все нормы гуманизма и запятнал свою репутацию. В истории каждой страны, начиная с каменного века, найдется бесчисленное множество тех, кто совершал не меньшие преступления, чем Кромвель в Ирландии. Люди, оказавшиеся способными на подобные деяния, недостойны присвоенных им потомками почетных титулов и благородных званий — независимо от того, являются ли они прославленными полководцами или за ними закрепилась репутация выдающихся государственных деятелей.

На протяжении веков англичан и ирландцев связывало довольно многое, и это позволяло протестантам и католикам уживаться в Ирландии. Экспедиция Кромвеля надолго порвала эти связи, резко обострив взаимоотношения между двумя островами. Кампания непрекращающегося жесточайшего террора, несправедливое решение земельного вопроса, фактический запрет исповедовать католическую веру, кровавые расправы с непокорными — все это сделало неприемлемым компромисс между англичанами и ирландцами, протестантами и католиками. «Ад или Коннахт» — такое требование предъявил Кромвель ирландцам. В итоге даже сегодня, спустя триста лет после описываемых событий, для любого ирландца не существует более сильного способа выразить свою ненависть к кому-то, чем сказать: «Да падет на тебя проклятие Кромвеля». Последствия кромвелевского правления в Ирландии до сих пор негативно влияют на отношения между двумя народами и доставляют немало проблем сегодняшним английским политикам. Раны, нанесенные ирландцам, так и не удалось залечить до конца, несмотря на усилия не одного поколения. В отдельные моменты память о событиях в Ирландии сильно препятствовала гармоничным отношениям англоязычных народов во всем мире. На них до сих пор лежит «проклятие Кромвеля».

В тот момент, когда топор отсек голову Карла I от тела, в глазах большинства его подданных и в общественном мнении всей Европы его старший сын стал королем Карлом II. Через шесть дней, 5 февраля 1649 г., когда гонцы привезли в Эдинбург известие о казни короля, шотландский парламент провозгласил принца Уэльского королем Великобритании, Франции и Ирландии. Шотландские представители в Лондоне потребовали его признания, но были изгнаны из «парламента»: им заявили, что они «заложили основы новой кровавой войны». Карл II нашел убежище в Гааге. В Голландии к нему отнеслись преимущественно дружески; местное общество было шокировано казнью отца. Исаак Дорислау, голландский юрист, оказавший большую помощь в составлении обвинительного заключения для трибунала, осудившего на смерть Карла I, был убит шотландскими роялистами; с ним расправились прямо за обедом. Хотя убийц задержали и судили с соблюдением всех юридических формальностей, это преступление вызвало почти всеобщее одобрение.

Маркиз Монтроз, чья армия развалилась, по совету покойного короля покинул Шотландию, полагая, что после казни Карла, которому он был всецело предан, его дальнейшая жизнь лишена смысла. Вскоре он воспрянул духом и загорелся жаждой мщения. С группой сторонников Монтроз высадился в Кэйтнессе, где был разбит шотландской армией и выдан в руки властей за жалкое вознаграждение. Его провезли по многим шотландским городам и повесили в Эдинбурге на специально установленной высокой виселице посреди огромной, запруженной народом площади. Стойкость духа помогла Монтрозу пережить поражение и унижение, а потому свои страдания он воспринял как славное мученичество. Даже самые жестокие из его врагов опускали глаза перед его благородным взглядом, когда он взошел на эшафот. Имя Джеймса Грэхема, маркиза Монтроза, еще долго воспевали шотландские баллады и сказания. Его тело было разрублено на кусочки, которые для устрашения отправили в различные шотландские города. Однако, наказав столь диким образом упорного роялиста, ковенантеры и их лидер Арчибальд Кемпбелл, маркиз Аргайл, стали готовиться к войне с Англией в защиту дела монархии и заключили договор с молодым королем.

Карлу II предстояло сделать нелегкий выбор. Шотландское правительство предлагало ему принять Ковенант и стать защитником пресвитерианских интересов. В этом случае Шотландия не только переходила под его суверенитет, но и была готова выступить против Английской республики и с помощью английских пресвитериан и роялистов восстановить священное величие королевской власти, попранное республиканцами и цареубийцами. Таким образом, утверждался принцип преемственности монархической власти, причем в самое тяжелое для молодого короля время. Но цена поддержки шотландцев была чрезвычайно высока: союз с шотландскими ковенантерами таил в себе опасность. Карл II должен был связать себя обязательством уничтожить епископат и навязать Англии религиозную систему, ненавистную всем, кто сражался на стороне его отца. Его воспитывали очень тщательно, и он был в курсе всех религиозных и политических противоречий своего времени. Карл II долго колебался, прежде чем принять предложение ковенантеров. Решение далось ему очень тяжело: ради интересов короны ему приходилось, как он сам это воспринимал, продать душу дьяволу; ради спасения своей жизни предать дело своего отца. Шотландские уполномоченные, не один день ожидавшие в Голландии его решения, хорошо понимали, что стоит за этой сделкой. «Мы заставили его, — сказал один из них, — подписать Ковенант и принести клятву верности ему, зная, что он по вполне ясным и очевидным причинам ненавидит его в душе. С сознанием своей вины он исполнил то, чего мы, также сознавая свою вину, от него требовали» [110]. Даже королева Генриетта-Мария, католичка, для которой одна протестантская ересь была ничем не лучше другой, несмотря на все свое страстное желание отомстить за кровь мужа, сомневалась в том, следует ли ее сыну ставить подпись под этим документом.

Выполнение условий договора с шотландским правительством оказалось для Карла II делом не менее тяжелым, чем его подписание. Еще до высадки в Шотландии, на борту корабля, от короля потребовали самых, недвусмысленных гарантий выполнения своего слова. Карл в буквальном смысле превратился в пленника тех, кто умолял его стать их повелителем. Он выслушивал бесконечные проповеди, поучения, увещевания, упреки. Ему приходилось опускаться на колени там, где, по его убеждению, находился храм Ваала [111]. Вся обстановка действовала на Карла удручающе. Когда, находясь в Абердине, он выглянул в окно дома, где остановился, на глаза ему попалось то, что заставило молодого короля содрогнуться. Это была уже высохшая рука Монтроза, его верного слуги и друга, выставленная на видном месте в назидание всем непокорным. Может быть, убеждения и цели шотландского правительства и достойны восхищения, но в те годы счастье выпало на долю того, кто не испытал на себе влияния первых и не стал на пути вторых!

Шотландское правительство сделало все, чтобы новая война с Англией не смотрелась как продолжение вторжения, столь печально завершившегося у Престона двумя годами раньше [112]. Всем, кто принимал участие в том злосчастном предприятии, было запрещено участвовать в новой кампании. После проведенной чистки армия лишилась трех или четырех тысяч наиболее опытных офицеров и солдат. Их места заняли «сыновья министров, клерки и другие, подобные им "посвященные", которые едва ли когда-нибудь слышали звуки какой-либо битвы». Тем не менее эта армия намеревалась защищать английскую корону, и как кардинал Мазарини, так и Вильгельм Оранский предоставили Шотландии свою помощь. Несчастный молодой король, движимый то ли желанием победить, то ли необходимостью сражаться, выпустил декларацию, в которой осудил противодействие своего отца Ковенанту и обвинил свою мать в идолопоклонстве. После этого Карл сомневался, что сможет когда-либо впредь взглянуть своей матери в глаза, и Генриетта-Мария сказала ему, что никогда уже не будет его политической советницей.

Огромная шотландская армия стояла на границе с Англией. Угроза с севера заставила Кромвеля возвратиться из Ирландии. Ферфакс отказался воевать в Шотландии, и Государственному совету пришлось назначить главнокомандующим Кромвеля, который уже давно фактически возглавлял армию, а теперь и формально занял в ней высший пост. В английских войсках, только что возвратившихся домой после кровавой резни в Ирландии, между тем началось брожение. Тем не менее английская армия, держась поближе к побережью, вторглась в Шотландию в расчете на поддержку флота. Оба войска, не решаясь вступить в открытую схватку, долго маневрировали. Дэвид Лесли вовсе не был слабым противником, а его армия численно превышала английскую. Кромвелю пришлось отступать к Данбару, где ему оставалось рассчитывать только на благоприятный ветер и хорошую погоду, что позволило бы кораблям доставлять ему провизию и боеприпасы. Конечно, он еще мог уйти назад морем, через порты восточного побережья. Но это был бы не тот исход, которого хотел Кромвель, привыкший к непрерывной цепи побед.

В шотландском Совете существовало две точки зрения относительно стратегии действий. Первая, поддерживаемая Дэвидом Лесли, состояла в том, чтобы измотать мелкими стычками войска Кромвеля и позволить им уйти. Вторую выражали несколько ведущих религиозных деятелей шотландской пресвитерианской церкви: настало время обрушить Божье возмездие на тех, кто несет духовную анархию в реформированную церковь! Стратегии пришлось отступить перед фанатизмом. Благочестивая шотландская армия спустилась с холмов и у Данбара сомкнула кольцо окружения вокруг Кромвеля и его набожных воинов, отрезав им дорогу к морю. Обе стороны обратились к своему Богу, и Всевышний, обнаружив у одних и других одинаковый религиозный пыл, должно быть, решил, что исход противостояния решит не его вмешательство, а чисто военные факторы. Было 3 сентября 1650 г. После резни в Дрогеде прошел ровно год. Воспоминания о победах в Ирландии вдохновляли англичан, ожидавших дальнейших проявлений божественного расположения. «Мы возлагаем большую надежду на Господа, чья милость нам хорошо знакома», — бодро заметил Кромвель. Один йоркширский офицер, Джон Ламберт, указал командующему на слабость левого фланга шотландцев. С первыми лучами нового дня Кромвель, совершив маневр правым крылом, обрушился на левый фланг неприятеля. «Теперь, — воскликнул он, когда над морем у него за спиной поднялось солнце, — пусть Господь восстанет, и пусть враги его будут рассеяны!». Как только в битву вступили фанатичные воины Кромвеля, быстрый конец ее был предрешен. Шотландцы, обнаружив, что их фланг разбит, обратились в бегство, оставив на поле боя 3 тысячи убитых. Еще 9 тысяч попали в плен. Армия пресвитериан перестала существовать. Военная катастрофа избавила шотландскую политику от религиозных шор. Теперь самым главным стало сохранить свою национальную безопасность. Значительно поредевшую армию спешно укрепили офицерами и солдатами, столь непредусмотрительно распущенными. На службу принимали английских роялистов. Первого января 1651 г. в Сконе Карл II был коронован. В шотландском Совете политические идеи явно одержали верх над религиозными: Совет одобрил и полностью поддержал новый замысел: идти на юг, оставив Кромвеля в оккупированном им Эдинбурге, и поднимать роялистские силы в Англии. Но религиозное (радикальное, как его стали называть позднее) влияние еще оставалось достаточно могущественным, чтобы определять ход событий. Шесть пресвитерианских священников, присвоивших себе право излагать мнение Всевышнего, заявили, что поражение при Данбаре произошло из-за того, что Бог оставил армию, защищавшую дело сына неправедного короля. Поверив им или воспользовавшись этим как предлогом, многие солдаты покинули ряды армии.

В итоге, когда в 1651 г. шотландцы вторглись в Англию, в их армии было больше роялистов, чем пресвитериан. Кромвель позволил шотландскому войску продвинуться на юг, чем еще раз подтвердил свою политическую и военную дальновидность. Совершив несколько несложных и быстрых маневров, он мог бы перехватить силы противника у границы, но решил, что лучше отрезать их от источников снабжения. То, что вскоре произошло, лишь подтвердило его расчет. Английские роялисты, обескровленные, лишенные поместий, запуганные, оказались неспособными поддержать шотландцев. К тому же большинство их вождей уже были казнены. Летом 1651 г. Карл II впервые после коронации ступил на родную землю. В угрюмом молчаний шел он во главе своих войск. Кромвель без труда следовал за ним, собирая в то же время все силы страны против северных соседей. В памятный для него день, 3 сентября, шестнадцатитысячная армия шотландцев сошлась в битве при Вустере не только с 20 тысячами ветеранов армии «нового образца», но и с английской милицией, горевшей ненавистью к старому врагу, вторгшемуся в Англию. Командующий Лесли задержался в городе с кавалерией, а когда прибыл к месту сражения, исход боя уже был предрешен. Карл зарекомендовал себя с самой лучшей стороны. В разгар сражения он разъезжал между полками, поддерживая их дух и призывая исполнить свой долг. Это было одно из самых упорных столкновений гражданской войны, в котором англичане взяли верх, а шотландцы и их союзники-роялисты прекратили существование как военная сила. В Шотландию возвратились немногие. Битва при Вустере увенчала список военных побед Кромвеля. Что же касается Карла, то она, вероятно, стала началом самых романтичных в его жизни приключений. Ему с трудом удалось скрыться с поля битвы; за его голову было обещано вознаграждение в тысячу фунтов. Короля разыскивали повсюду. Однажды он целый день прятался от своих преследователей в дупле знаменитого дуба в окрестностях городка Боскобел, наблюдая сверху за вооруженными отрядами, рыскавшими в опасной близости от него. Как среди сторонников парламента, так и среди роялистов нашлось бы немало людей, которые были бы только рады получить обещанные за поимку Карла деньги. Однако в обоих лагерях у него были также и друзья — тайные, молчаливые и стойкие. Почти пятьдесят человек узнали Карла, став, таким образом, свидетелями его спасения и пособниками короля, подлежащими суровому наказанию [113]. Магические слова «король, наш господин» производили впечатление и на дворян, и на простой люд. «Король Англии, мой господин, твой господин и господин всех добрых англичан, поблизости и находится в большой опасности. Вы не поможете нам с лодкой?» — «Он цел? Он здоров?» — «Да». — «Да благословит его Господь!» — таково было настроение всех, оказывавших помощь Карлу, — независимо от того, узнавали ли они о спасении короля от его верных сторонников или тайна его местонахождения становилась известна им случайно. Целых шесть недель Карлу пришлось скрываться, подвергаясь серьезной опасности, прежде чем он смог покинуть Англию. Таким образом, король снова оказался в ссылке. Из его сторонников в живых остались немногие. Самый верный из них, лорд Дерби, заплатил за свою преданность смертью на эшафоте. Леди Дерби, доблестно защищавшая свой дом в Лэтом-Хаузе, еще надеялась, что ей удастся сохранить королевскую власть на острове Мэн, независимость которого провозгласил Дерби, но парламентские войска захватили и этот последний оплот роялизма. Отважную леди долго держали в тюрьме, а затем ей пришлось доживать свой век в бедности.

Таков был конец гражданской войны, или «Великого восстания». Англия была подчинена, Ирландия устрашена террором, Шотландия завоевана. Три королевства объединились под властью лондонского правительства. Закончилась Английская революция — одна из самых памятных глав английской истории. На некоторое время индепенденты получили абсолютную власть, но не смогли решить стоящие перед страной проблемы. Английская революция преподнесла всем свободным людям урок, заключающийся в том, что любая тирания способна надолго установиться только у рабски покорных народов. Эта истина может служить для нас утешением не только в годы террора, но и в годы застоя. Тем, кто страдает от деспотизма, его бремя кажется бесконечным, но на самом деле тяжелые годы — лишь короткий миг в вечности. Как каждая весна оживляет обработанную землю и вознаграждает верных и терпеливых земледельцев, так и в человеческом сердце возрождаются надежды на лучшее даже среди самого беспросветного отчаяния.

Глава XX. ЛОРД-ПРОТЕКТОР

Монархия и палата лордов ушли в прошлое; англиканская церковь пребывала в прострации; от палаты общин осталась немногочисленная группа, презрительно называемая «Охвостьем». Сами члены «Охвостья» не страдали от недостатка самомнения. В своем представлении они были живым воплощением того дела, которое защищал парламент, и считали, что страна еще долгие годы будет нуждаться в их руководстве. Пока Кромвель сражался в Ирландии и Шотландии, эти пуританские вельможи успешно управляли страной через избранный ими Государственный совет. Ведя пылкие разговоры о религии, они проводили довольно практичную политику, которая, при всей своей одиозности, не была лишена эффективности. У власти находилась олигархия, рожденная войной и продолжающая воевать. Правительство нуждалось в деньгах.

Казна пополнялась главным образом за счет акцизов и налога на имущество, которые составляли важную часть британской финансовой системы и в более поздние времена. Другим значительным источником доходов стали владения разгромленных роялистов и попавших в опалу католиков. Как те, так и другие были обложены крупными штрафами. За сохранение хотя бы части поместий им приходилось платить. Земли продавалось много, атак как при восшествии на престол Карла II собственникам были возвращены лишь непосредственно конфискованные владения, то можно говорить о крупном и долговременном перераспределении земельной собственности, произошедшем внутри привилегированного класса, в результате чего сформировалась прослойка новых собственников, ставших впоследствии ядром партии вигов. Двойственность английской жизни после Реставрации нашла свое выражение в старом и новом дворянстве, следовавшем разным идеям, имевшем различные интересы и придерживающемся разных традиций, но обладавшем общей экономической базой — земельной собственностью. Это стало одной из прочных и долговременных основ английской двухпартийной системы.

Политика, проводимая «Охвостьем», была одновременно националистической, протекционистской и воинственной. Принятый им 9 октября 1651 г. «Навигационный акт» запрещал ввозить в Англию товары на кораблях третьих стран; импорт их мог быть осуществлен только либо на английских судах, либо на судах страны, в которой товар произведен. Соперничество с голландцами, контролировавшими балтийскую торговлю, торговлю пряностями с Ост- и Вест-Индией и занимавшими доминирующее положение в рыболовстве, спровоцировало войну против братской протестантской республики — первую в английской истории войну, вызванную чисто экономическими причинами. Адмиралом был назначен Роберт Блейк, купец из Сомерсета, отличившийся в гражданской войне, но не имевший опыта военных действий на море. Он стал первым и самым знаменитым из «морских генералов», которые, подобно принцу Руперту, доказали, что война на море — это та же война, которая имеет свою стратегию и тактику, только если на суше в бой идут полки и армии, то на море — корабли и флотилии. Английский военно-морской флот успешно справился и с голландцами, и с многочисленными роялистскими каперами. Блейк в скором времени освоил командование морскими капитанами и добился от флота дисциплины и единства. В своей последней кампании против средиземноморских пиратов он доказал, что корабельная артиллерия вполне способна заставить замолчать береговые батареи, казавшиеся прежде непобедимыми.

Спокойный для «Охвостья» период длился лишь до тех пор, пока лорд-генерал был всецело поглощен военными делами. Вернувшись с триумфом в столицу, Кромвель был шокирован непопулярностью остатков парламента [114]. Его неприятно поразило и то, что этот орган не был представительным, как парламенты былых времен. Но прежде всего он отметил, что после окончания войны армия смотрит на «Охвостье», высшую гражданскую власть в стране, с недовольством и ожесточением. Сначала Кромвель попытался стать посредником между «Охвостьем» Долгого парламента и армией, его огромным мечом, но не смог удержаться от критики. Лорд-генерал осудил войну с протестантской Голландией и возражал против законов, нарушавших привычные свободы. В конце концов он убедился в «гордыне, честолюбии и своекорыстности» членов «Охвостья». Он видел опасность олигархического правления, которое угрожало стране в случае, если они останутся у власти. «Охвостье» вызывало у него такое же пренебрежение, какое Наполеон, возвратившийся из Египта, испытывал по отношению к Директории. Олигархи, считавшие, что верховенство парламента после казни короля утверждено навсегда, не замечали шаткости своего положения и не меняли образа действий. Вывод главнокомандующего был ясен, и выразил его он очень просто. «Эти люди не уйдут никогда, — сказал Кромвель, — пока армия не стащит их за уши».

Придя к такому решению, он 20 апреля 1653 г. [115] отправился в палату общин в сопровождении тридцати мушкетеров. Заняв свое место, он некоторое время молча слушал прения. Затем, поднявшись, Кромвель взял слово. Он все более и более раздражался. «Довольно, довольно, — закончил он, — я положу конец вашей болтовне. Вы не парламент». Вызвав мушкетеров, он приказал им очистить помещение и закрыть двери на замок. Пока возмущенных политиков, большинство из которых были людьми крепкими и горячими, вытесняли на улицу, взгляд генерала упал на булаву, символ власти спикера. «Что нам делать с этой безделушкой? Уберите ее!». В ту же ночь какой-то шутник написал на двери часовни св. Стефана: «Сдается без мебели». Вот чем в 1653 г. завершилось дело, за которое боролись Селден и Кок, за которое отдали свои жизни Пим и Гемпден. Конституционные процессы, складывавшиеся на протяжении нескольких веков, ставшие неотъемлемой частью английской жизни, гарантии, закрепленные в фундаментальных документах — от «Великой Хартии вольностей» до «Петиции о праве», — теперь потеряли свое значение. Отныне все решала воля одного человека. Один Кромвель на несколько коротких лет стал хранителем конституционных традиций, обеспечивающих историческую преемственность власти.

Аббат Сиейес [116], вернувшись в Париж после 18 брюмера, когда генерал Наполеон совершил государственный переворот и разогнал законодательное собрание (Сиейес и сам принимал участие в заговоре), сказал своим коллегам по Директории: «Господа! У нас есть хозяин!»

Об Англии 1653 г. сказать того же самого было нельзя. Англия, Шотландия и Ирландия получили теперь правителя, и только. Но как же не похож он был на блестящего, авантюриста XVIII века! Наполеон был уверен в себе. Он не испытывал никаких сомнений и не терзался угрызениями совести. Он точно знал, чего хочет: он намеревался прибрать к своим рукам верховную власть и пользоваться ею до тех пор, пока под контролем его самого и его семьи не окажется весь мир. Ему не было никакого дела до прошлого; он понимал, что не в состоянии управлять отдаленным будущим, но настоящее считал принадлежащим себе.

Кромвель, хитрый и беспощадный, когда того требовали обстоятельства, в общем-то часто сомневался и не был уверен в себе. Он стал диктатором против своей воли. Кромвель понимал деспотичный характер своей власти и сожалел об этом, но без особого труда убеждал себя в том, что эта власть дана ему Богом и народом Англии. Разве он не новый Моисей, не избранный защитник [117] божьих людей, призванный вести их в Землю обетованную, если таковую еще можно отыскать? Разве он не единственный, кто еще способен сохранить хоть какое-то благочестие в этом народе, отстоять светскую собственность божьих слуг, на которых нападают роялистские заговорщики и левеллеры (вот уж кто настоящие сумасшедшие!)? Разве он не главнокомандующий, назначенный уже несуществующим ныне парламентом, контролирующий все вооруженные силы, хранитель авторитета государства и, как он сам сказал, «человек, имеющий беспредельную власть над тремя народами»?

Личная власть требовалась Кромвелю лишь для того, чтобы установить порядок в соответствии со своими представлениями об Англии, Англии его юношеских мечтаний. Он был исполином елизаветинского века, «простоватым джентльменом тюдоровских времен, родившимся слишком поздно». Он хотел видеть Шотландию и Ирландию приведенными к должному подчинению, а Англию — «державой, внушающей трепет западному миру, защищаемой мужественными йоменами, почитаемыми магистратами, знающими министрами, процветающими университетами, непобедимым флотом». Что касается внешней политики, он все еще сражался с испанской «Армадой», готовый в любой момент повести своих «железнобоких» против Великого инквизитора или языческих суеверий Римского папы.

Разве не созрели они все для острого серпа — для того самого серпа, который скосил ненавистных «кавалеров» у Марстон-Мура и Нейзби и уничтожил папистов в Уэксфорде и в Дрогеде? Напрасно Джон Терло, преданный Кромвелю секретарь Государственного совета, указывал на то, что уже было ясно: мощь Испании клонится к закату, и вскоре опасность будет исходить не от нее, а от Франции, объединенной усилиями Ришелье и Мазарини. Кромвель словно не видел ничего этого и по-прежнему готовился противостоять Испании. Успехи и неудачи внешней политики Кромвеля имели далеко идущие последствия и сказывались на протяжении всего правления Карла II. Он пытался содействовать интересам протестантизма и потребностям британской коммерции и кораблестроения. В 1654 г.

Кромвель прекратил войну против голландцев, начавшуюся двумя годами ранее. Он выдвинул предложения по заключению союза между двумя республиками, Англией и Голландией, который должен был стать основой Протестантской лиги, способной не только защищаться от католических держав, но и активно им противодействовать. Голландские лидеры согласились закончить войну, которая не обещала им ничего, кроме поражения, не нанеся при этом сильного ущерба своим торговым интересам.

Тем временем развивался конфликт между Францией и Испанией. Кромвелю предстояло определиться с поддержкой одной из сторон. Несмотря на серьезные контраргументы, выдвинутые Советом, он послал военную экспедицию в Вест-Индию, и в сентябре 1654 г. англичане оккупировали Ямайку. Этот акт агрессии неизбежно вел к войне между Англией и Испанией и союзу Англии с Францией. В июне 1658 г. 6 тысяч английских солдат-ветеранов под командованием французского маршала Тюренна разбили испанцев во Фландрии и помогли захватить порт Дюнкерк. Блокада испанского побережья продемонстрировала мощь британского военно-морского флота, а один из капитанов Блейка уничтожил испанский флот у острова Тенерифе. Взгляд Кромвеля уже давно был устремлен на Гибралтар. Он внимательно изучал всевозможные предлагаемые ему планы по его захвату. Исполнить это намерение довелось только в дни Мальборо [118], но в результате кромвелевской войны с Испанией Англия сохранила Дюнкерк и Ямайку.

Захватнические цели испанской войны Кромвель без труда согласовал со своими усилиями по созданию европейской Протестантской лиги. Он всегда был готов к тому, чтобы ударить по врагам истинной веры за границей. Когда в 1655 г. до него дошли известия о том, что к северу от Пьемонта по приказу герцога Савойского преследуют протестантов, он прервал переговоры с Францией и пригрозил отправить английский флот против Ниццы. Узнав, что две протестантские страны, Швеция и Дания, начали между собой войну, Кромвель попытался убедить голландцев выступить вместе с Англией в роли посредника и даже добился временного перемирия. В целом, однако, внешняя политика Кромвеля оказалась более успешной в достижении экономических целей Британии, чем в сдерживании усилий Контрреформации. Средиземное море и Ла-Манш были очищены от пиратов, расширилась внешняя торговля, весь мир научился уважать морскую мощь Британии.

Но где взять достойный, боящийся Бога парламент, который был бы послушен и усерден и таким образом мог бы помочь лорду-протектору в исполнении своих задач? Кромвелю нужен был такой парламент, авторитет которого освободил бы его от упреков в деспотизме, который бы поддерживал и в определенной мере корректировал его инициативы, не отклоняясь, конечно, от его идеалов и не препятствуя его действиям. Но таких парламентов просто не существует.

Представительные органы имеют свойство формировать собственное коллективное мнение, основывающееся на мнении тех, кто их избирает. Кромвель стремился к такому парламенту, который ограничил бы его диктатуру, не переча его воле, и в конце концов в своих поисках лорд-протектор вернулся к исходной точке политических потрясений 1640-х гг. За эти годы парламент последовательно превращался из традиционного представительного органа в собрание пуританской олигархии, затем в ассамблею из представителей верхушки среднего класса и небольшого числа людей, возвысившихся благодаря военной службе; после этого установилась неприкрытая военная диктатура. В конце концов Кромвель снова обратился к конституционной монархии — по сути, но не по названию. Он разогнал «Охвостье» Долгого парламента с тем, чтобы провести давно назревшие выборы, но заменил депутатов не избранными, а специально подобранными из пуританской знати людьми. Это законодательное собрание вошло в историю как «Бербонский парламент» [119], или «Малый парламент». Это должен был быть парламент из «святых», людей с безупречной политической репутацией. Независимые церкви составили список, из которого Офицерский совет выбрал сто двадцать девять представителей Англии, пять — Шотландии и шесть — Ирландии. (Эти цифры демонстрируют точку зрения армии на пропорциональность представительного собрания.) «Вы, — сказал Кромвель в своем обращении к парламенту, собранному в июле 1653 г., - люди, избранные Богом, чтобы делать Его дело и явить Его милость». Но в этом же обращении есть строки, свидетельствующие о том, что, предпочтя назначение его членов избранию, он испытывал угрызения совести: «Если бы пришлось сравнивать ваше положение с положением тех, кто был бы избран народом, кто знает, как скоро подготовил бы Господь народ к этому; и никто не желает этого больше, чем я».

Мероприятия «святых» стали сильным разочарованием для Кромвеля. С захватывающей дух быстротой они начали устранять препятствия для создания нового рая на земле. Они стремились к отделению церкви от государства и упразднили церковную десятину, не обеспечив духовенство средствами к жизни. Для упразднения суда лорда-канцлера хватило однодневных дебатов. Они угрожали правам частной собственности и провозглашали идеи уравнителей. С опрометчивостью, оправданной только духовными устремлениями, они реформировали налогообложение так, что у солдат появились сомнения в получении жалования. Это была их главная ошибка. Армия проявила недовольство. Кромвель, советам которого «святые» уже не внимали, понял, что имеет дело с опасными глупцами. Впоследствии, отзываясь о своем решении собрать этих людей, он назвал его «историей моей собственной слабости и глупости». Руководители армии, желая избежать скандала, связанного с еще одним насильственным роспуском, убедили или принудили наиболее умеренных «святых» подняться пораньше однажды утром, пока другие еще спали, и принять резолюцию о передаче своей власти лорду-генералу, от которого она им и досталась.

Кромвель не стал противодействовать их желанию. Он заявил, что его собственная власть снова «безгранична и беспредельна», и взялся за поиск других средств, способных благовидно прикрыть свое единоличное правление.

Кромвель обладал сильной властью и занимал высокое положение, но при всем том зависел от хрупкого баланса сил между парламентом и армией. Он всегда мог использовать армию против парламента, но без парламента, когда из этих двух политических сил оставалась только армия, чувствовал себя не имеющим достаточной поддержки. Армейские вожди также прекрасно сознавали, какая пропасть отделяет их от грозной массы рядового состава. Они сохраняли свое положение, выступая в защиту интересов солдат. Им постоянно требовалось отыскивать какого-то врага — в противном случае в них никто бы не нуждался. Таким образом, все эти практичные, не знавшие поражений революционеры понимали необходимость учреждения парламента — хотя бы только для того, чтобы было что разгонять. Ламберт и другие лидеры армии самых разных званий составили документ под названием «Орудие управления», ставший по сути первой и последней письменной английской конституцией. Исполнительную власть лорда-протектора Англии, Шотландии и Ирландии — должности, которая предназначалась Кромвелю, — сдерживала и уравновешивала власть Государственного совета, состоящего из семи армейских и восьми гражданских деятелей, назначаемых пожизненно. Учреждался также однопалатный парламент, избираемый на основе нового имущественного ценза, который определялся в размере двухсот фунтов стерлингов дохода в год. Все те, кто в предыдущие годы воевал против парламента, лишались права голоса на выборах в представительный орган. Кромвель с благодарностью принял «Орудие управления» и почетный титул лорда-протектора.

И снова, в который уже раз, парламент не оправдал надежд Кромвеля. Едва он успел в первый раз собраться в сентябре 1654 г., как там проявила себя энергичная республиканская группа, которая, не испытывая ни малейшего уважения или благодарности к вождям армии и лорду-протектору за их очевидное почтение к республиканским идеям, принялась рвать на кусочки новую конституцию. Кромвель сразу же исключил республиканцев из палаты. Но даже оставшееся парламентское большинство всячески стремилось к тому, чтобы ограничить степень религиозной терпимости, гарантированную «Орудием управления», уменьшить контроль лорда-протектора над армией и сократить ее размеры и жалованье. Кромвель счел, что они зашли слишком далеко, и распустил эту палату общин. Его прощальная речь — это перечень обид и упреков: они пренебрегли представившимися им возможностями и, нападая на армию, ослабили национальную безопасность, затеяли раздоры и осложнили ситуацию в стране. «Похоже, — жестко добавил он, — что вы хотите снова начать гражданскую войну, а не дать народу какое-то урегулирование». Кромвель снова столкнулся со старой проблемой. «Как и любой другой человек, я стремлюсь управлять по согласию, — сказал он одному критиковавшему его республиканцу. — Но уместный вопрос: где же нам найти согласие?»

Следствием всего этого стала открытая военная диктатура. Некий роялистский полковник, Пенраддок, в марте 1655 г. ухитрился захватить Солсбери. Восстание было легко подавлено. Но сам факт его, совпавший с обнаружением Терло, который стоял во главе высокоэффективной секретной службы, нескольких заговоров, убедил лорда-протектора в существовании огромной опасности. «Народ, — сказал Кромвель парламенту, — предпочтет безопасность потрясениям и уверенность в будущем конституционным формам». Он разделил Англию и Уэльс на одиннадцать округов, в каждый из которых назначался генерал-майор, командующий кавалерийскими частями и реорганизованной милицией. Генерал-майорам передавались три функции: охрана общественного порядка, сбор специальных налогов с тех, кто были признаны роялистами, и строгое насаждение пуританской морали. В течение нескольких месяцев они с рвением исполняли свой долг.

Никто не смел противостоять генерал-майорам, но война с Испанией стоила дорого, а налогов не хватало. Как и Карл I, Кромвель был принужден созвать парламент. Генерал-майоры уверили его в своей способности укомплектовать палату общин послушными людьми. Но левеллеры, республиканцы и роялисты сумели обратить себе на пользу недовольство военной диктатурой, и в парламент возвратилось много людей, известных как враги лорда-протектора. С помощью юридических ухищрений и произвольного толкования одного из пунктов «Орудия управления» Кромвелю удалось исключить из палаты около сотни своих противников, а еще пятьдесят или шестьдесят членов покинули ее добровольно в знак протеста. Но даже после этой чистки его попытки получить согласие палаты на передачу функций местного управления генерал-майорам встретили такое яростное сопротивление, что ему ничего не оставалось, как обходиться без парламентского одобрения. И действительно, многие депутаты были столь недовольны деспотичными действиями генерал-майоров, что «готовы были признать лишь ту власть, которую можно было бы ограничить законом».

Именно в этот момент, в марте 1657 г., группа юристов и джентри решила предложить Оливеру Кромвелю корону. «Титул протектора, — сказал один из них, — не ограничен никаким правилом или законом; титул короля ограничен». Они составили новый вариант конституции — «Смиренную петицию и совет», — предусматривавший не только восстановление королевской власти, но и учреждение стабильного парламента, включая назначаемую верхнюю палату, и значительное сокращение полномочий Государственного совета. Назвав этот документ «пером в своей шляпе», Кромвель тем не менее не без симпатии воспринял идею стать королем. Но лидеры армии и в еще большей степени простые солдаты, продемонстрировав глубоко въевшуюся враждебность ко всем атрибутам монархии, незамедлительно вмешались, и Кромвелю пришлось довольствоваться правом назначить своего преемника на должность протектора. В конце концов в мае 1657 г. он принял все основные условия новой конституции, за исключением присвоения себе титула короля.

Республиканцы справедливо полагали, что фактическое возрождение монархии, пусть даже во главе с лордом-протектором, а не с королем, открывает дорогу к восстановлению Стюартов на престоле. По условиям «Смиренной петиции» Кромвель согласился позволить исключенным им членам парламента вернуться в Вестминстер, тогда как наиболее способные из его сторонников заняли места в новой верхней палате. Таким образом, республиканцы могли действовать против нового режима и в рамках парламента, и вне их. В январе 1658 г. Кромвель, безосновательно решив, что против него замышляется нечто опасное, внезапно распустил этот наиболее дружественный ему парламент. Свою речь при роспуске он закончил такими словами: «Пусть Бог рассудит меня и вас», — на что республиканцы ответили:

«Аминь».

Сохранение привилегий, удержание власти в своих руках внутри страны и политика агрессии и завоеваний за ее пределами поглощали почти все силы Кромвеля и его Совета. В области социального законодательства они ничем себя не проявили. Реформы закона о бедных в равной степени могут быть названы как жестокими, так и неудачными: в период личного правления Карла I между 1629 и 1640 гг. в этом отношении дела обстояли гораздо лучше, чем при тех, кто претендовал на управление во имя Господа. Эти люди считали, что бедность должна наказываться, а не облегчаться.

Английские пуритане, как и их единоверцы в Массачусетсе, активно занялись искоренением порока. Все азартные игры и пари были запрещены. В 1650 г. был принят закон, в соответствии с которым супружеская измена каралась смертью; единственное, что могло смягчить жестокость наказания — невозможность убедить присяжных в виновности обвиняемого. Яростным нападкам подверглось пьянство, множество пивных оказались закрытыми. Употребление бранных слов считалось преступлением и наказывалось штрафом, причем размер последнего зависел от положения человека в обществе: герцог платил тридцать шиллингов, барон — двадцать шиллингов, помещик — десять. Простолюдин мог излить свои чувства за три шиллинга. Но и за эти деньги дозволялось не многое: так, одного несчастного оштрафовали за слова «Бог мой свидетель», а другого за выражение «Клянусь моей жизнью». За дисциплиной и нравственностью следили строго. Церковные праздники рассматривались как предрассудки; им на смену пришли ежемесячные постные дни. Особенно яростную враждебность пуританских фанатиков вызывало Рождество. Парламент был глубоко озабочен той свободой, которую давал этот праздник святотатственным, чувственным удовольствиям. На Рождество, перед обедом, по Лондону ходили солдаты, имевшие право беспрепятственно заходить в любой дом и забирать кушанья из кухонь и печей. Повсюду подглядывали и подслушивали.

По всей стране были снесены майские столбы [120], так как старые деревенские танцы вокруг них вели к распущенности. Наказывали за прогулки по субботам, если только человек не шел в церковь, и штрафовали за то, если кто-нибудь осмеливался отправиться в соседний приход послушать проповедь. Обсуждалось даже предложение запретить людям сидеть у дверей своего дома или прислоняться к ним в субботу. С травлей медведей и петушиными боями покончили просто и эффективно — медведей отстреливали, а петухам сворачивали шеи. Запрет пал на все виды спорта, скачки и борьбу. Предпринимались попытки законодательно закрепить использование украшений — как мужских, так и женских.

В те годы желание получить должность или продвинуться по службе часто вело к лицемерию.

Так как постное выражение лица, возведенные к небесам глаза, гнусавый выговор и речь, приправленная цитатами из Ветхого Завета, были средствами добиться милости и расположения, то помимо тех, для кого эти черты были естественным образом свойственны, находились люди, которые подстраивались под угодный власть имущим тон. Подобные ханжи часто пополняли ряды армии, состоящей из дисциплинированных пуритан самого строгого толка, постоянно требовавших увеличения своих рядов и своего жалованья и не допускавших ни малейшего сопротивления. Армейские генералы и полковники быстро прибрали к рукам богатые земельные угодья из числа прежних владений короны: Флитвуд стал хозяином Вудстока, Ламберт — Уимблдона, О'Кей — Эмптхилла, Прайд — Ноунсача. Хейзелригг и Берч завладели обширными землями, принадлежащими епископствам Дарем и Хертфорд. Однако основная масса населения воспринимала правление Кромвеля как бесконечную, мелочную тиранию. Протекторат внушил к себе такую ненависть, какую не вызывало ни одно другое правительство до или после него. Англичане осознали, что ими управляет власть, действия которой никак не контролируются. Ненависть к военной диктатуре становилась все сильнее еще и. потому, что не находила выражения. Прежде короли разоряли знать и облагали налогами богачей, но теперь на вершине власти находились те, кто занял свое место, совершив множество преступлений и поправ все законы. Они присвоили себе право определять порядок жизни и привычки каждого гражданина, каждой деревни, меняя традиции и обычаи, складывавшиеся в течение многих веков. Что же удивительного в том, что, сидя под развесистыми дубами, люди тепло вспоминали «добрые старые времена» и мечтали о тех днях, когда «король снова вступит в свои права»?

Мы не можем оценить Протекторат и лично Кромвеля только отрицательно. Лорд-протектор был защитником протестантизма, арбитром Европы, патроном науки и искусств. Он умел ценить достоинства других людей и, бесспорно, любил Англию. Невозможно оставаться безучастным к его желанию морально оправдать свои чрезвычайные полномочия или к его чувству ответственности перед страной и перед Богом. Хотя Кромвель легко убедил себя в том, что избран верховным правителем государства, он всегда был готов поделиться властью с другими — конечно, при условии, что они во всем согласны с ним. Он был готов управлять через парламент, если этот парламент станет принимать законы и вотировать налоги, нужные ему. Но ни заигрывания, ни чистки не убедили депутатов в необходимости исполнить волю протектора. Снова и снова ему приходилось использовать силу оружия или угрожать ее применением, и правление, которое он стремился превратить в конституционную альтернативу абсолютизму, на практике стало военной диктатурой.

Тем не менее диктатура Кромвеля во многом была непохожа на те диктаторские режимы, свидетелем которых стал XX век. Хотя в газетах нельзя было печатать все, что угодно, а роялистов подвергли преследованиям, хотя судей запугали, а местные привилегии урезали, в парламенте и вне его существовала активная оппозиция, возглавляемая убежденными республиканцами. Не предпринималось никаких попыток создать партию вокруг личности диктатора, не говоря уже о построении партийного государства. Сохранялось уважение к частной собственности, а процесс преследования «кавалеров» проходил при соблюдении юридических формальностей. Лишь несколько человек были приговорены к смерти за политические преступления, и никто не был брошен в тюрьму без суда. О взглядах Кромвеля свидетельствуют его слова, сказанные армии в 1647 г.: «То, что мы обрели свободным путем, вдвое лучше того, что захвачено насильственно. То, что вы завоевали силой, я считаю ничем».

Свобода совести, как ее понимал Кромвель, не распространялась на католиков, прелатов, квакеров. Он запретил открытое проведение месс и бросил в тюрьму несколько сотен квакеров. Но причиной этих ограничений свободы богослужения была не столько религиозная нетерпимость, сколько страх перед гражданскими беспорядками. Веротерпимость, не характерная для кромвелевского времени, находила лучшего друга в лице самого лорда-протектора. Полагая, что евреи могут стать полезным слоем общества, он вновь открыл перед ними ворота Англии, закрытые Эдуардом I почти за четыреста лет до этого. На практике преследований по чисто религиозным основаниям было сравнительно мало, и даже сторонники […]

Хотя в период тяжелейшего кризиса революции Кромвель при помощи армии спас дело парламента, в истории он должен остаться как военный диктатор, который, при всех своих достоинствах полководца и государственного деятеля, действовал вразрез национальным конституционным традициям, а также желаниям и настроениям английского народа. Но если смотреть глубже, то становится ясно, что Кромвель защитил Англию не только от амбиций генералов, но и от необузданной и непредсказуемой агрессии, на которую были способны ветераны «железнобоких». При всех своих неудачах и ошибках, лорд-протектор действительно был защитником древних прав старой Англии, которую искренне любил. Именно для утверждения этих прав Кромвель и выковал армию — грозное оружие, ставшее затем угрозой для сохранения парламента. Без Кромвеля, возможно, не было бы ни Английской революции, ни Протектората, ни Реставрации. Революция чуть было не смела все институты, и социальные, и политические, регулирующие прежде жизнь Англии. Режим Протектората во главе с Кромвелем позволил подготовить почву для Реставрации.

Глава XXI. РЕСТАВРАЦИЯ

После смерти лорда-протектора заменить его оказалось некем. В свои последние часы Кромвель в выражениях «очень неясных и нечетких» назначил преемником своего старшего сына Ричарда. «Рохля Дик», как прозвали его враги, был человеком респектабельным, имевшим самые добрые намерения, но не обладавшим авторитетом и способностями, какие требовались от человека, занявшего высший государственный пост в такое суровое время.

Поначалу армия приняла его и позволила занять место отца, но когда он попытался воспользоваться властью, то обнаружил, что обладает ею лишь формально. Первое же назначение, которое Ричард Кромвель вознамерился произвести в армии, находившейся под командованием его зятя, Чарльза Флитвуда, встретило сопротивление со стороны Офицерского совета. Ричарду дали понять, что командование армией не передается по наследству, а также то, что освободившееся место главнокомандующего не может оставаться вакантным. Его брат Генри, человек способный и энергичный, так же, как и Ричард, стремился к усилению гражданской власти, даже за счет некоторых монархических атрибутов должности лорда-протектора. По совету Генри Кромвеля был созван парламент.

Разумеется, из этого парламента исключались все роялисты; благодаря усилиям неутомимого Терло он был составлен из сторонников Протектората. Тем не менее депутаты сразу же начали обсуждать важнейшие государственные вопросы. После того как Ричард открыл сессию надлежащим образом и произнес свою «тронную речь», палата общин без дальнейших проволочек приступила к восстановлению конституционных принципов Английской республики, в первую очередь к возвращению парламенту контроля над армией. Депутаты поставили под сомнение законность всех актов, принятых после кромвелевской чистки 1657 г., которая лишила парламент его представительности. Они стремились сделать армию ответственной не перед лордом-протектором, а перед собой. В свою очередь, руководители армии были твердо намерены сохранить собственную независимость от гражданских властей. Они утверждали, что действия палаты общин ставят под угрозу все прежние завоевания — «доброе старое дело». «Ради этого дела, — говорили они, — мы покрыли себя кровью; мы содрогаемся, когда думаем о том, что случится в тот день, когда мы вновь допустим уничтожение купленных кровью свобод». Палата общин считала нетерпимой ситуацию, при которой армия является особым сословием в государстве. Депутаты призывали собравшихся офицеров вернуться к исполнению своих воинских обязанностей. «Плохо придется парламенту, — говорили они, — если он больше не сможет приказать им вернуться на свои посты». Депутаты решили, что каждый офицер должен дать письменную клятву не прерывать заседания и работу парламента. В результате конфликта с армией члены палаты общин пришли к мнению о необходимости доверить верховное командование вооруженными силами протектору. Это решение обострило ситуацию до предела. Обе стороны собирали силы; но хотя поначалу казалось, что и сторонники протектората и сторонники парламента имеют в своем распоряжении примерно равное количество офицеров и полков, в итоге возобладала воля младших офицеров и рядового состава. Через четыре месяца после занятия высшей государственной должности Ричард Кромвель обнаружил, что его покинула даже личная гвардия. Армия предъявила ему требование незамедлительно распустить парламент, офицерский Комитет отказался расходиться, всю ночь ожидая его согласия. Утром 22 апреля 1659 г. Ричард Кромвель был вынужден исполнить это требование. Те члены палаты общин, которые все же попытались провести заседание, получили отпор со стороны войск. Армия стала хозяином положения, а стоявшие во главе ее Флитвуд и Ламберт превратились в соперников. Эти генералы соглашались сохранить за Ричардом ограниченную власть, но войска по отношению к Протекторату были настроены глубоко враждебно. Они сделали выбор в пользу республики, которая защищала бы их военные и религиозные интересы.

Армия одержала абсолютную, бескровную победу над парламентом. Однако, даже являясь триумфаторами, солдаты чувствовали, что необходимо, чтобы хоть какая-то гражданская власть придала легитимность их действиям. Но где ее взять? Наконец подходящее средство было найдено. Армейские генералы вдруг вспомнили о том, что члены парламента, заседавшие в апреле 1653 г., были «защитниками доброго старого дела и пользовались Божьей помощью». В дом бывшего спикера Ленталла отправилась делегация военных, которые пригласили его и его оставшихся к тому времени в живых коллег вернуться к своим обязанностям. Таким образом, сорок два пораженных изумлением пуританских сановника заняли свои места, с которых их изгнали шестью годами ранее. Вот так «Охвостье» Долгого парламента, если можно так выразиться, было эксгумировано и вновь стало во главе сбитой с толку страны.

Депутаты «Охвостья» и генералы сформировали Государственный совет, в который вошли три главных лидера республиканцев, Вэн, Хейзелригг и Скотт, восемь генералов и восемнадцать других членов парламента. Новые хозяева позаботились и об обеспечении сыновей Оливера Кромвеля. (Их согласие на ликвидацию Протектората было желательным, хотя вовсе не обязательным.) Из казны оплатили их долги, им выделили доход и предоставили резиденции. Ричард согласился на эти условия сразу, а Генри принял их после некоторых колебаний. Оба брата спокойно дожили до конца своих дней. Армия заявила, что признает своим главнокомандующим Флитвуда, но при этом согласилась на то, что назначения высших офицеров должны подписываться спикером от имени республики. Учреждалась республиканская конституция, основанная на представительном принципе, и ей подчинялись все местные власти. Тем не менее конфликт между армией и парламентом продолжался. «Не знаю, почему, — заметил генерал Ламберт, — они не должны быть в нашей власти, так же, как и мы в их».

Пока лондонское правительство грызлось с армией, в стране началось широкое движение роялистов. Ликвидация Протектората привела к власти закоренелых противников дома Стюартов, Для сторонников короля это было достаточной причиной, чтобы взять в руки оружие. Летом 1659 г. в некоторых графствах появились вооруженные «кавалеры», неожиданно нашедшие себе союзников в лице пресвитериан. Наиболее значительные выступления произошли в Ланкашире и Чешире, где еще хорошо помнили сопротивление, оказанное армии парламента лордом Дерби. Вскоре во главе внушительных сил роялистов стал сэр Джордж Бут. Против него выступил с пятитысячной армией Ламберт. Девятнадцатого августа 1659 г. возле Уиннингтон-Бридж роялисты были разбиты, хотя, как писал генерал Ламберт в своем донесении, «кавалерия с обеих сторон сражалась, как пристало англичанам». То здесь, то там местной милиции приходилось разгонять сборища «кавалеров».

Тем не менее восстание подавили так быстро, что Карл II, к счастью для себя, не имел возможности стать во главе его. Армия с одинаковой легкостью расправилась как с приверженцами Протектората, так и со сторонниками монархии. Лязг клинков напомнил генералам, в чем их сила, и вскоре они снова вступили в спор с «Охвостьем» Долгого парламента, которое сами же и воскресили.

В этот момент Ламберт стал наиболее заметной фигурой на английской политической сцене.

Большая часть его войск после победы у Уиннингтон-Бридж возвратилась в Лондон. Тринадцатого октября 1659 г., когда парламент, оскорбленный его действиями и недовольный его надменностью, попытался отстранить его и других генералов от командования, Ламберт привел свои полки к Вестминстеру и перекрыл все входы в часовню св. Стефана. Войти не разрешили даже спикеру Ленталлу, подписывавшему документы о генеральских назначениях. Когда спикер возмущенно спросил, знают ли солдаты, с кем имеют дело, они ответили, что не заметили его у Уиннингтон-Бридж. До кровопролития дело не дошло, но центральная власть на какое-то время оказалась в руках Ламберта.

Ламберт обладал большими военными способностями, и его послужной список уступал лишь послужному списку Оливера Кромвеля; к тому же он хорошо разбирался в политике. Ламберт не стремился к тому, чтобы самому стать лордом-протектором. Его волновало совершенно другое. Леди Ламберт, женщина образованная, хорошего происхождения, питала симпатии к роялистам и лелеяла честолюбивые планы для своей семьи. Один из них (в него, кстати, был посвящен и сам генерал) заключался в том, чтобы выдать их дочь замуж за брата Карла II, герцога Йоркского. Если бы Ламберт стал главным должностным лицом республики, он оказал бы содействие королю в возвращении на престол. И Ламберт, и роялисты всерьез рассматривали такой вариант, что подтверждается мягкостью, с которой генерал относился к захваченным в плен роялистам. Похоже, Ламберт искренне полагал, что сможет лучше защищать политические и религиозные интересы армии в условиях монархии, а не под властью «Охвостья» или нового протектора. Естественно, он действовал скрытно, что возбудило подозрения Флитвуда, и двух военачальников разделила глубокая вражда. В то же время армия, ощущая раскол в своих рядах, начала опасаться, что ее насильственные акции в отношении парламента обернутся для них плохо. Самым твердым и непреклонным из республиканских членов парламента был Хейзелригг, чье бледное лицо, тонкие губы и горящие пронзительные глаза вызывали у всех ассоциацию с упорным Брутом. Когда войска Ламберта разогнали парламент, Хейзелригг поспешил в Портсмут и убедил местный гарнизон в том, что войска в Лондоне изменили республике. Флитвуд и Ламберт послали в Портсмут отряд, но Хейзелригг убедил солдат перейти на его сторону, и отряд тут же отправился назад в Лондон, чтобы принять участие в бурных событиях в столице. Раскол в войсках стал угрожающим. Он мог привести к серьезным последствиям: лишить армию уверенности в себе и положить конец военному правлению в Англии. На Рождество 1659 г. армия решила примириться с парламентом. «Жить и умереть с парламентом!» — кричали солдаты. Войска строем промаршировали на Чансери-лейн и остановились перед домом спикера Ленталла. На этот раз не было ни малейшего намека на недавнее неуважение — наоборот, солдаты выражали раскаяние в том, что воспрепятствовали заседаниям палаты. Они подчинились власти парламента и приветствовали спикера как своего генерала и отца страны. Но очевидно, что долго это продолжаться не могло. Должно было возникнуть движение, которое привело бы к установлению в Англии либо прежней королевской власти, либо нового правительства. Все понимали, что необходимо избавить страну от неопределенности последних месяцев, но мало кто мог предположить, откуда последует это избавление.

Соратник Кромвеля Джордж Монк, командующий английскими войсками в Шотландии, обладал не меньшей известностью, чем Ламберт, хотя являлся человеком совсем иного склада. Монк, девонширский джентльмен, получивший в молодости хорошую военную подготовку во время англо-голландской войны, вернулся на родину в начале революции, вооруженный редким опытом и знаниями. Это был солдат удачи, более интересующийся своим ремеслом, чем тем, из-за каких ставок идет борьба. Он сражался на стороне Карла I в Англии, Ирландии и Шотландии. После того, как «круглоголовые» захватили его в плен, Монк перешел к ним на службу и вскоре был назначен на высокий пост в армии. Монк воевал в Ирландии, затем опять сражался на море с голландцами. В бурные 1640— 1650-е гг. генерал умело лавировал, поддерживая в нужный момент сначала парламент, затем республику, потом протектора. При Кромвеле он сумел привести к полному подчинению Шотландию, не вызвав при этом враждебности к себе. Монку удалось получить средства на содержание своей армии, не задев чувств и кошельков шотландцев. С самого начала он дистанцировался от насильственных действий армии в Лондоне. Генерал, действуя осторожно и последовательно, провел чистку офицерского состава, избавившись от всех тех, кому не доверял. Используя лозунги восстановления власти парламента и законности, Монк завоевал не только симпатии английских республиканцев, но и полное доверие шотландцев, чьи интересы он пообещал защищать. Ламберт, в ноябре 1659 г. двинувшийся из Лондона на север во главе сильной армии, обнаружил, что ему противостоит Монк. Его влиянию он не смог ничего противопоставить: многим казалось, что Ламберт со своей армией вновь начнёт действовать диктаторскими методами. Для содержания войск ему пришлось прибегнуть к принудительным контрибуциям, что вызывало крайнее неудовольствие местных жителей.

Монк являлся одним из тех англичан, кто в совершенстве умел использовать время и обстоятельства. Англичане склонны восхищаться людьми, которые не пытаются влиять на события или поворачивать ход судьбы, которые ждут, исполняя свой долг и не загадывая о будущем, и которые, когда ситуация прояснится, с величайшим достоинством и полным самопожертвованием твердо, медленно и осторожно движутся к очевидной для всей нации цели. Людей подобного типа много в нашей стране, и именно таким и был генерал Монк. Штаб-квартира его организованной семитысячной армии находилась на Твиде. Осенью 1659 г. Монк стал объектом страстных призывов, раздающихся со всех сторон. Генералу говорили, что в его руках будущее Англии, все взывали к его доброй воле. Монк принимал эмиссаров различных групп и партий. Он терпеливо всех выслушивал, как и подобает каждому великому англичанину и с той простодушной честностью, которую мы со скромной гордостью приписываем себе как черту национального характера, долгое время оставлял их в неведении относительно своих намерений.

Наконец, когда терпение у всех истощилось, Монк приступил к действиям. Получив известие о событиях в Лондоне, он в холодный новогодний день 1660 г. пересек Твид, вступив в пределы Англии. Несмотря на все принятые меры предосторожности, его беспокойство в отношении своих войск было обоснованным. День за днем он держал их в состоянии неопределенности. Ветеран «круглоголовых» Томас Ферфакс, прибывший в Йорк, собрал немало сторонников, призывая выбрать «свободный парламент». Монк пообещал ему быть там через десять дней или погибнуть. Он сдержал свое слово. В Йорке Монк получил то, на что давно надеялся, — приглашение отчаявшейся палаты общин, «Охвостья», явиться в Лондон. Он шел на юг и во всех городах и графствах слышал одно требование — «Свободный парламент!». Третьего февраля войско Монка и Ферфакса достигло Лондона. Вскоре Монк высказал недовольство безапелляционными распоряжениями, отдаваемыми «Охвостьем», особенно одним из них, содержавшим требование снести ворота Сити, чтобы запугать его жителей. Дело в том, что Сити уже перешел на сторону роялистов, и там собирали деньги для Карла II. В отличие от Кромвеля и Ламберта, Монк решил привести к повиновению парламент, не разгоняя его, а включив в его состав лояльных к себе лиц. В феврале 1660 г. он созвал тех его членов, которые были исключены во время «прайдовой чистки» в декабре 1648 г. В основном это были пресвитериане, ставшие в душе роялистами. Восстановление монархии приближалось. В ночь возвращения изгнанных депутатов лондонский Сити, по словам Сэмюэля Пеписа, «светился огнями, повсюду звучали колокола». Один генерал изгнал депутатов, другой — вернул их на место. Первым же своим актом восстановленная палата общин объявила недействительными все законы и постановления, принятые после «прайдовой чистки» в 1648 г. Таким образом, все события, произошедшие в этот двенадцатилетний промежуток, признавались не имевшими под собой законной юридической базы. Монка провозгласили главнокомандующим всеми вооруженными силами. Шестнадцатого марта 1660 г. «Охвостье» Долгого парламента самораспустилось. Последним его решением стало назначение новых выборов в парламент, который, как предполагал Монк, наверняка призовет Карла II. После марша из Шотландии через всю страну он убедился в том, что массы английского народа устали от конституционных экспериментов и желают возвращения монархии.

Но прежде предстояло урегулировать еще множество вопросов. В первую очередь, нельзя было допускать мести нового короля в отношении солдат. Армия, активно боровшаяся против Карла I, теперь восстанавливала на престоле его сына. Тем самым она ставила себя в неловкое положение, выйти из которого ей необходимо было достойно, сохранив лицо. Теперь все возвращалось на круги своя — если не по сути, то хотя бы внешне. Монк обратился с письмом к Карлу II, советуя ему предложить стране полную амнистию, сделав исключение лишь для нескольких лиц, список которых одобрит парламент, пообещать полное возвращение долгов солдатам и подтвердить законность сделок по купле-продаже земли. Ситуация в Англии изменилась: значительная часть земли, главного источника богатства и знатности, перешла в другие руки, и вернуть ее прежним владельцам было уже невозможно. Все считали, что король может снова вступить в свои права — в отличие от потерявших свои поместья «кавалеров». Следовательно, Карл должен будет безоговорочно признать тот факт, что новые собственники сохранят за собой свои приобретения. Никаких репрессий! Все начинается заново.

Помимо вопроса о земельной собственности, существовала не менее важная проблема — ведь священная кровь Божьего помазанника все же была пролита. Виновных в казни Карла I было не так уж много, и они являлись людьми, хорошо известными всей стране. Если те, кто воевал на стороне парламента, смогут обрести уверенность, что их самих не станут преследовать, то не будут возражать против справедливого воздаяния цареубийцам. Деяние 1649 г. противоречило закону и привело в ужас всю нацию. Пусть те, кто послал законного государя на эшафот, ответят за свои действия. Как бы там ни было, это несколько приземленное решение вполне соответствовало стремлению к компромиссу, всегда игравшему неоценимую роль в британской истории.

Совет Монка был передан верному канцлеру Карла II Эдуарду Хайду, разделявшему со своим господином все невзгоды. (Впоследствии король вознаградит его, даровав титул графа Кларендона.) Хайд составил проект манифеста Карла, получившего название Бредской декларации. В этом документе король пообещал оставить решение всех спорных вопросов на усмотрение будущих парламентов [121]. Именно благодаря заботам Хайда, Реставрация принесла возрождение старинных государственных институтов, в том числе парламента и прецедентного права, чуть было не утраченных в ходе кромвелевских экспериментов.

В то время как переговоры с Карлом II близились к концу, в Англии состоялись выборы в новый парламент [122]. Номинально всем тем, кто воевал против республики, запрещалось в них участвовать, но влияние роялистов оказалось столь сильным, что этот запрет не имел никакого эффекта. Значительное большинство получили пресвитериане и роялисты, а республиканцы и анабаптисты уступили им почти во всех графствах. Тщетно пытались они поднять оружие, тщетно пытались взывать к Ричарду Кромвелю, который уже собрался было искать убежище во Франции. Ричард напомнил им, что они же сами и лишили его власти. Ламберт, сбежавший из Тауэра, куда его заключили, готовился продолжить спор на поле боя, но сторонники покинули его, а вскоре и сам он был схвачен без всякого кровопролития. Поражение Ламберта предопределило успех Реставрации. Монк, основная часть его армии, милиция Сити, роялисты, подавляющее большинство новых членов палаты общин, пэры, вновь собравшиеся как ни в чем не бывало, — все сплотились и не сомневались в своей силе.

Были восстановлены обе палаты парламента. Оставалось только призвать короля.

Парламент поспешил послать изгнанному Карлу крупную сумму денег на личные расходы и вскоре озаботился подготовкой для него государственной кареты, обитой изнутри алым бархатом. Флот, некогда столь враждебный Стюартам, отправился за море, чтобы доставить Карла к родным берегам. В Дувре короля уже ждали бесчисленные толпы. Двадцать пятого мая 1660 г. его, только что прибывшего в Англию, с глубоким почтением встретил генерал Монк. Путешествие в Лондон походило на триумфальное шествие. Люди самых разных слоев приветствовали короля, вступающего в свои законные права. Одни веселились, другие плакали от радости, не сдерживая чувств. Казалось, что все словно очнулись после кошмара и снова наступил Золотой век. Карл, канцлер Кларендон, испытанный годами лишений секретарь Николе и горстка скитальцев, разделивших с королем его несчастья, с удивлением смотрели на все происходящее. Та ли это страна, откуда им едва удалось спастись всего несколько лет назад? Еще больше, должно быть, изумился Карл, увидев в Блэкхите темные колонны «железнобоких», торжественно и послушно ожидавшие его. Лишь восемь лет назад он прятался от них в ветвях боскобелского дуба. Лишь несколько месяцев назад эти воины обратили в бегство его приверженцев у Уиннингтон-Бридж. Вступление Карла в Лондон [123] походило на праздник Благодарения. Мэр и советники шли во главе ликующей депутации горожан. Пресвитерианские богословы воспрепятствовали продвижению торжественной процессии короля только для того, чтобы преподнести ему Библию, сопровождая это горячими уверениями в покорности. Обе палаты парламента выразили свою преданность монарху. Все вместе — «кавалеры» и «круглоголовые», богатые и бедные, пресвитериане и индепенденты — стали участниками небывалой в истории сцены примирения и ликования. Для Англии это был день наивысшей радости.

Колесо истории, однако, еще не совершило полный оборот. Реставрировалась не только монархия, но и парламент. Фактически наступил величайший час в истории парламента.

Палата общин во время гражданской войны разбила корону на поле боя, а затем справилась и с армией, созданной ею для этой цели. Новый парламент, очищенный от республиканских и экстремистских элементов, стал главным политическим институтом страны, что никем не оспаривалось и не подвергалось сомнению. Все конституционные права и свободы, за которые боролась парламентская оппозиция при Карле I, пустили такие глубокие корни, что об их отмене даже не приходилось говорить. Все законы Долгого парламента, принятые после того, как Карл I покинул Лондон в начале 1642 г., все статуты республики или Протектората были отменены. Но сохранились значительные ограничения королевских прерогатив, на которые согласился Карл I. Те законодательные акты, которые он скрепил своей печатью, имели полную силу. Самой важной переменой было то, что люди теперь считали само собой разумеющимся, что корона — это инструмент парламента, а король — слуга народа.

Если доктрина божественного права королей возродилась, то доктрина абсолютной власти оказалась забытой. Времена, когда Тайный совет, Звездная палата и суд Высокой комиссии имели чрезвычайную юрисдикцию, ушли в прошлое. Даже сама мысль о том, что корона может вводить налоги без согласия представительного органа или с помощью каких-либо сомнительных уловок, казалась неприемлемой. Отныне вся законодательная деятельность осуществлялась законно избранным парламентом, где решения принимались большинством голосов, и никакой королевский указ не мог отменить это правило или что-либо противопоставить ему. Реставрация привела к тому, к чему стремились Пим и Гемпден, и отвергла крайности, порожденные гражданской войной и диктатурой индепендентов. Победа палаты общин имела важные последствия для всего исторического развития Англии.

В 1660 г. родилась новая концепция верховной власти. В своих ранних конфликтах с Карлом I и его отцом парламентарии не стремились к полному уничтожению королевских прерогатив.

Тогда главный удар наносили юристы палаты общин, и принципы, которыми они руководствовались, в основном совпадали с принципами общего права. Они сражались зато, чтобы поставить закон выше короля. Этот закон, как представляли многие, выражала Великая Хартия вольностей — закон, традиционно защищавший англичан от произвольного ареста и суда, закон, на протяжении многих веков охранявшийся судами общего права. Парламент не стремился к тому, чтобы стать всемогущим, он не покушался на традиционные привилегии короны, но он стремился контролировать применение Великой Хартии вольностей с тем, чтобы обеспечить конституционные свободы, которыми должен обладать не только представительный орган, но и каждый человек. Известный юрист Кок утверждал, что единственно правомочными интерпретаторами закона являются судьи. В годы республики и Протектората возникла идея о том, что высшей законной силой обладает акт парламента. Эта доктрина была новой, юристы не отстаивали ее — тогда власть уже захватила армия. Так вожди армии оставили свой след в конституции. Идея Кока о том, что традиции и обычаи королевства являются фундаментом любого закона, выше которого не может быть ни воля короля, ни постановление парламента, ни их совместное решение, его мечта о том, что судьи Верховного суда общего права будут определять, что законно, а что нет, в Англии так никогда и не осуществилась. Эта идея возродилась за океаном, в Новой Англии, ожив в ходе американской революции, направленной против парламента и короны.

Как всегда, самым деликатным и в то же время не терпящим отлагательства был вопрос о финансах. Помимо обычных расходов, требовались огромные суммы на выплату долга армии и для расчетов с теми, кто поддерживал короля во время его вынужденного пребывания за границей. Ни парламент, ни Карл не согласились выплачивать долги, сделанные в годы Протектората. Король отказался от сохранившихся за ним доходов от опеки над наследствами и рыцарской службы и других традиционных средневековых источников прибыли. Вместо них парламент назначил ему пожизненное содержание, которое, вместе с доставшейся по наследству собственностью, составляло примерно 1 миллион 200 тысяч фунтов. Не слишком значительные размеры этой суммы ставили его в весьма стесненное положение и на деле оказались даже несколько ниже, но Карл и его советники заявили, что они довольны. За годы гражданской войны и Протектората страна обеднела; процесс сбора налогов был почти полностью дезорганизован, и пренебрегать выделенным пожизненно содержанием было бы неразумно. Что касается непредвиденных расходов, то здесь король полностью зависел от парламента, с этим согласился и сам Карл, и Э. Хайд. Не учитывать мнение парламента корона уже не могла.

И корона, и парламент стремились избавиться от армии. Эта грозная сила, достигшая численности 40 тысяч человек и не имевшая равных в Европе по боевым качествам, должна была быть распущена. Кроме того, все сходились на том, что ни при каких обстоятельствах в стране не должно быть больше постоянной армии.

Однако такие решения воспринимались тяжело — прежде всего теми, кого затрагивали непосредственно. «Кавалеры» чувствовали обиду и унижение, сознавая, что реставрация монархии не принесла им вознаграждения за преследования, жертвами которых они были все эти годы. Тщетно протестовали они против закона об амнистии, называя его «законом о забвении прошлых услуг и прощении былых преступлений». Роялистов возмущало то, что наказанию подлежали только непосредственные виновники смерти Карла I, тогда как те, кто вел против него войну и способствовал его гибели, кто вымещал свою злобу на его верных друзьях, оставались безнаказанными и даже сохранили за собой неправедно нажитые состояния. Тем не менее и «кавалеры» соглашались с необходимостью избавиться от армии, хотя многим казалось чудом, что это можно сделать без кровопролития. Простые солдаты, рядовые «железнобокие» ощутили на себе изменение общественного мнения, и многим из них это было непонятно. Разве не они одержали великие победы на полях сражений, разве не они защищали правое дело пуританской церкви? Теперь это чуть ли не вменялось им в преступление. Грозная армия, которая добилась казни короля и разогнала не один парламент, теперь перестала быть политической силой и ей снова предстояло уйти в тень. Но теперь солдаты уступили. Получив причитающиеся им деньги, они вернулись домой, к своим прежним занятиям, и через несколько месяцев эта грозная, непобедимая военная машина растворилась в мирном населении, почти не оставив следа. Отныне они являли собой пример предприимчивости и умеренности, как прежде доблести и рвения.

Из примерно шестидесяти человек, подписавших покойному королю смертный приговор, к 1660 г. около трети уже умерли, еще треть сбежала, так что ответить за цареубийство могли только человек двадцать. Король, стремившийся спасти как можно больше из них, встретил противодействие лояльного ему парламента. Карл заявлял о снисходительности к убийцам своего отца, а парламент, многие из членов которого содействовали процессу над королем и его казни, громко требовал возмездия. В конце концов девять человек были казнены по обвинению в государственной измене, ответив, таким образом, за всех. Почти все из них гордились содеянным. Харрисон и другие офицеры взошли на эшафот с твердым убеждением, что потомки воздадут должное их самопожертвованию. Малодушие проявил только Хью Питере, пламенный проповедник, но пример товарищей и кружка крепкого пива придали ему сил. Когда палач, с забрызганным кровью мечом в руке, встретил его словами «Как, вас устроит это орудие, доктор Питере?», он твердо ответил, что вполне готов встретить смерть. Однако общественное мнение требовало наказания всех, причастных к казни Карла I, и, чтобы удовлетворить его, 30 января 1661 г., в годовщину цареубийства, устроили символическую казнь его главных виновников. Прах Кромвеля, Айртона и Брэдшоу был извлечен из гробниц в Вестминстерском аббатстве, где их всего несколько лет назад погребли со всей торжественностью. Затем их протащили по улицам города, повесили на виселице в Тайберне, где они провисели двадцать четыре часа, после чего останки были брошены в навозную кучу.

Выкопали из могил и захоронили в какой-то яме также прах Пима и еще двадцати парламентариев. Столь отвратительного надругательства над мертвыми требовало общественное мнение, и король был рад разрешить его — лишь бы не казнить кого-то еще.

На смерть также были осуждены еще два человека — генерал Ламберт и сэр Генри Вэн.

Богатый послужной список Ламберта позволял ему активно влиять на события в стране. В последний год республики он мог в любой момент захватить власть. Нам уже известны его планы относительно восстановления монархии. Ламберт мог опередить Монка и стать главной силой Реставрации, так же как мог расправиться с Монком и присвоить себе титул лорда-протектора. Его отличали безграничная дерзость и огромный опыт. Но все планы Ламберта провалились, и теперь генерал «железнобоких», герой десятка сражений, предстал перед судьями. Он униженно добивался пощады от короля. В лице брата Карла II, герцога Йоркского, он нашел влиятельного защитника. Его простили. Остаток жизни Ламберт провел в Гернси, где ему разрешалось свободно передвигаться по острову, а затем в Плимуте, находя утешение в ботанике и живописи.

С Вэном дело обстояло сложнее. Он с презрением отказался подавать прошение о помиловании и защищался так искусно и воодушевленно, опираясь на логику и закон, что мог бы получить снисхождение. Но в его прошлом отыскали одно деяние, оказавшееся для него фатальным. Ему припомнили, что двадцатью годами ранее он передал Пиму записи своего отца Генри Вэна-старшего, касавшиеся заседания Тайного совета, в которых якобы говорилось о намерении Страффорда ввести в Англию ирландскую армию. Для Страффорда это закончилось трагически. Если уж платить по долгам, так платить! Этого пропустить было нельзя. Карл II не проявил ни малейшего желания пощадить Вэна. «Он слишком опасен, чтобы оставлять его в живых, — сказал король. — От него нужно избавиться, если есть законный повод». Вэн встретил смерть с большим самообладанием, до последнего момента пытаясь убедить собравшуюся толпу в своей невиновности.

В Шотландии чуть ли не единственным знатным человеком, поплатившимся жизнью, стал Арчибальд Кемпбелл, маркиз Аргайл. Он прибыл в Лондон, чтобы приветствовать возвратившегося Карла II, но был сразу же арестован. Карл, желая избавиться от лишних забот, отослал его в Шотландию. Король затратил немало усилий, чтобы свести к минимуму число жертв. «Я устал от казней», — сказал он. Но шотландский парламент, поддавшись общим настроениям, все же отправил бывшего лидера ковенантеров на эшафот. Маркиз умер, проявив несгибаемое мужество и примерную набожность. Все поняли, что смерть Аргайла была платой за казнь Монтроза. Таким образом, благодаря усилиям Карла II (отчасти пожертвовавшего своей популярностью) во время Реставрации было казнено не более дюжины человек. По иронии судьбы, их осудили на смерть как раз те, кто в значительной мере содействовал их преступлениям и извлекал из них выгоду. Авторитетные члены парламента, пэры и депутаты палаты общин, высокие чиновники правительств республики и Протектората с готовностью заняли свои места на скамьях судов, приговоривших к смерти цареубийц. Именно они понесли на себе вину за эти казни, чем навлекли на себя позор и бесчестье.

Глава XXII. «ВЕСЕЛЫЙ МОНАРХ»

Согласительный парламент являл собой собрание, представлявшее большинство нации. Он с успехом преодолел все серьезные политические трудности, однако, согласно конституционным обычаям королевства, не мог считаться легитимным, так как не был созван королем. Вот почему республиканцы имели возможность оспорить все его решения. Карл II задним числом подписал документ о созыве парламента, надеясь таким путем поддержать его своим авторитетом. Ситуацию это не изменило: палата общин не могла претендовать на право называться полноценным парламентом. В конце 1660 г. король счел необходимым распустить его. Сделав этот шаг, он проявил уважение к закону, но в то же время упустил возможность урегулировать религиозные вопросы в масштабах всей страны.

Выборы отразили настроения народа. Новая палата общин в большинстве своем была роялистской и антипуританской. Короля на престоле восстановила армия; разгромленные и запуганные роялисты мало способствовали возвращению Карла II в Англию. Теперь настал их час. В Вестминстере собрались те люди, которые ходили в атаки вместе с принцем Рупертом, а в годы Протектората укрывались в своих имениях, стараясь сохранить за собой хоть клочок владений предков. Парламент, созванный в мае 1661 г., действовал дольше всех в истории Англии — на протяжении восемнадцати лет. Его называли Кавалерским, или Пенсионным парламентом. Поначалу он состоял из людей, чьи лучшие годы остались позади, и ветеранов войны, но когда в конце концов был распущен, то большинство в нем, за исключением двухсот человек, составляли избранные на дополнительных выборах «круглоголовые» или их наследники. С первого заседания парламент проявил свои симпатии к монарху, но более на словах, чем на деле. Он воздал должное Карлу II, но не проявил ни малейшего намерения быть управляемым им. Многие мелкопоместные дворяне, пострадавшие из-за поддержки короля, не были слепыми монархистами. Они вовсе не желали пренебрегать парламентскими правами, обретенными в ходе жестокой гражданской войны. Они были готовы принять меры по обороне страны силами местной милиции, но при условии, что сама милиция должна быть под контролем глав судебной и исполнительной власти графств. Они энергично отстаивали верховенство короны над вооруженными силами, но при этом заботились о том, чтобы те небольшие отряды войск, которые еще оставались в стране, были рассредоточены по местам и командование ими осуществляли дворяне. Таким образом, не только король, но и парламент не имел контроля над армией. Теперь вооруженные силы были вверены знатным семьям графств и местному дворянству. Решив таким образом вопрос об армии, Кавалерский парламент обратился к религиозным, политическим и социальным проблемам, не забывая защищать также и свои собственные интересы.