Британия в новое время (XVI-XVII вв.)

Если бы роялисты победили в битве при Эджхилле, то, вероятно, гражданская война закончилась бы и Карл вышел бы из нее победителем. Но сражение не принесло победы ни одной из сторон. Эссекс вновь двинулся на Лондон, фактически отступая. Король занял Банбери и с триумфом вошел в Оксфорд. Этот город оставался его штаб-квартирой до самого конца войны.

Возникает вопрос: мог ли король достичь Лондона раньше Эссекса и что бы случилось, если бы он это сделал? На следующий день после сражения принц Руперт настаивал именно на походе на Лондон. Представляется вероятным, что короля ждали бы тяжелые бои с лондонцами; кроме того, его мог атаковать с тыла Эссекс, все еще сохранявший численное преимущество. Но теперь король наступал из Оксфорда, и Карл довольствовался тем, что разоружил и разогнал местную милицию, оказавшуюся у него на пути. В то же время послы парламента вручили ему новое обращение, и переговоры между противниками начались без формального перемирия. Передовые полки Эссекса быстро приближались к столице и уже установили связь с ее защитниками. Недалеко от Лондона на них обрушился Руперт, и на Темзе произошел бой. Принц обратил противника в бегство и преследовал с большой жестокостью. Стороны обвиняли друг друга в измене. Парламент заявил, что невинные люди подверглись нападению, что с ними обращались с немецкой жестокостью и что больше всего достойно порицания — то, что случилось это тогда, когда велись переговоры. Роялисты указывали на то, что нападение диктовалось военной необходимостью, так как Эссекс шел на соединение с лондонскими силами. «Круглоголовые» несправедливо обвинили Карла в вероломстве, не принимая во внимание тот факт, что перемирие объявлено не было. Несколько дней спустя у Тарнхэм-Грин, в нескольких милях к западу от Лондона, король столкнулся с объединенными силами армии Эссекса и лондонского гарнизона. Сторонники парламента имели численный перевес более чем в два раза. Они обстреляли войска Карла из пушек, после чего он был вынужден отступить к Оксфорду. Исходя из этого, можно сделать вывод о том, что Карлу идти на Лондон после сражения при Эджхилле было нецелесообразно. Возможно, король мог бы добиться успеха, но не исключено, что мог встретиться с превосходящим его по силе противником и потерпеть полное поражение. Так закончились боевые действия в 1642 г.

* * *

Вся страна следила за столкновениями парламентской и роялистской армий. Каждое графство, каждый город, каждая деревня разделились; нередко даже члены одной семьи оказывались в разных лагерях. Обе стороны надеялись, что противники договорятся между собой и в конечном итоге наступит мир. Когда стало очевидно, что ничего подобного не происходит и впереди предстоит долгая и упорная борьба, роялисты, презиравшие пуритан, и сторонники парламента, ненавидевшие монархистов, перестали сдерживать свои чувства. Боевые действия и грабежи охватили всю страну. В гражданской войне переплелись борьба за решение конституционных вопросов, религиозные конфликты и бесчисленные местные раздоры. Еще в XIX в. северные и западные части страны голосовали в основном за консервативную партию, а южные — за либеральную; даже географически линия фронта, разделившая полярные политические силы, оставалась неизменной долгие десятилетия.

Разделение, которое произвела гражданская война в Англии, имело далеко идущие последствия; его следы прослеживаются на протяжении последующих двух столетий, и даже в нынешней Англии в условиях всеобщего избирательного права можно найти его примеры, что свидетельствует о том, какой глубокий след она оставила в истории страны и сознании народа. С начала 1643 г. война становится всеобщей: в нее были вовлечены все классы и общественные группы, все политические и религиозные партии. Порты и города, центры мануфактурного производства, по большей части стояли за парламент, а старая Англия сплотилась вокруг Карла. На севере и западе успех был за королем. Именно на север прибыла из Голландии королева Генриетта-Мария. Преодолев морскую блокаду, она привезла значительное число пушек и боеприпасов в город Бридлингтон на йоркширском побережье. Военные корабли парламента преследовали ее по пятам. Подойдя к берегу настолько близко, насколько это позволял отлив, они открыли огонь по дому, в котором спала королева. Охранявшие королеву люди заверили ее, что защитят и ее корабль, и оружие, и она спешно укрылась от обстрела в близлежащей деревне, не успев даже толком одеться. Бомбардировку Бридлингтона, осуществленную по личному распоряжению адмирала Бэттена, сторонника парламента, многие считали неоправданной и неприличной — в XVII в. еще ценились рыцарство и уважение к женщине. В XX в. русская императрица была убита в подвале, словно преступница, и это не имело широкого общественного резонанса [95].

Генриетта-Мария вступила в Йорк при всеобщем ликовании сторонников короля. За ней двигался внушительный обоз с пушками. Королеву приветствовали огромные толпы верных Карлу людей. Прежде некоторые полагали, что она склонит мужа к миру. Вышло наоборот — эта неустрашимая женщина вдохновила роялистов на борьбу, как в свое время Маргарита Анжуйская [96].

После битвы при Эджхилле парламент засомневался в полководческих способностях Эссекса.

В его пользу были настроены те, кто стремился к миру, но те, кто хотел войны до победного конца, высказывались за кандидатуру сэра Уильяма Уоллера, в то время командовавшего армией на западе. Хотя именно в северных графствах король имел наиболее внушительную поддержку, решающие события поначалу происходили не там. Жители Корнуолла проявили преданность делу короля и незаурядное мастерство и смелость в бою. К тому же войсками роялистов здесь командовал самый дальновидный и умелый из генералов-«кавалеров» сэр Ральф Гоптон. Силы парламента и короля под командованием Уоллера и Гоптона трижды сходились в ожесточенных схватках. Обоих этих полководцев связывала теплая личная дружба, но, как писал своему противнику Уоллер, «каждый должен выполнять свои обязанности честно и преданно». При Лансдауне, возле Бата, корнуолльцы Гоптона пошли штурмом на позиции Уоллера. Главной силой Уоллера была лондонская кавалерия. Полностью закованные в броню, эти всадники были похожи на движущиеся крепости, и обе стороны называли их «крабами». Наступление роялистов на позиции «крабов» посеяло среди них панику. Уоллер потерпел поражение, но и потери Гоптона оказались столь велики, что ему пришлось укрыться в Девизе. Сам Гоптон был ранен при взрыве чуть ли не единственной в его армии повозки с порохом. Его кавалеристы, которыми командовал принц Морис, бежали. Однако принц успел вернуться со свежим подкреплением из Оксфорда. Роялисты снова атаковали, согнав «крабов» с возвышенности, которую они занимали, а Гоптон, выступивший из Девиза с пехотой, довершил разгром.

Вдохновленный этими победами, Руперт объединенными силами оксфордской армии и войск Гоптона атаковал город Бристоль, который тут же капитулировал. Бристоль был вторым по значимости городом Англии, и его жители в целом поддерживали короля. В лице Руперта они видели своего освободителя. Бристольцы преодолели сопротивление парламентского гарнизона, а находившиеся в порту военные корабли перешли на сторону Карла, возродив в сердцах роялистов надежду на создание королевской эскадры, которая могла бы контролировать Бристольский пролив. Так король стал хозяином Запада.

У сторонников короля неплохо шли дела и в Йоркшире. Здесь парламентскими силами руководили лорд Ферфакс и его сын сэр Томас Ферфакс. В основном парламентские полки были сформированы из отрядов Лидса, Галифакса и Бредфорда, трех очень населенных и богатых городов, которые, по словам историка Кларендона, писавшего через несколько лет после этих событий, «завися целиком от производителей сукна, естественно, презирали джентри».

Ферфакс осадил Йорк, но маркиз Ньюкасл, человек не имевший военных способностей, но абсолютно преданный королю, повел свои силы на выручку горожанам, а несколько позднее, летом, взял верх над Ферфаксами при Эдуолтон-Мур. На стороне парламента выступили теперь и крестьяне, вооруженные серпами или дубинками. В боях они несли самые тяжелые потери. После этого поражения «круглоголовых» единственным плацдармом парламента на севере остался Гулль. Губернатор Скарборо Хью Чолмли, видный член парламента, покинул ряды его сторонников, приведя свои войска в стан короля и сдав город. Губернатор Гулля Готам, доселе твердый сторонник «круглоголовых», последовал его примеру и перешел в ряды своих недавних врагов — отчасти под влиянием речей одного из своих пленников, лорда Дигби, но в основном, конечно, под впечатлением от успехов короля. Полтора года назад, когда захват королем хранившихся в Гулле боеприпасов и снаряжения мог сыграть решающую роль, Готаму легко бы удалось склонить город на сторону Карла. Но за прошедшее время жители Гулля укрепились в своем намерении поддерживать парламент, и они не изменили своим взглядам. Губернатора и его сына арестовали и морем отправили в Лондон. Между тем и в центральных графствах роялисты добились успеха. Сторонники короля Гастингсы взяли верх в Лестершире, Кавендиши — в Линкольншире. Роялисты захватили Линкольн после острой схватки возле Гейнсборо, когда столкнулись войска Чарльза Кавендиша и полковника Кромвеля, впервые возглавившего им лично набранный и обученный отряд кавалерии. В сражении при Гейнсборо Чарльз Кавендиш потерпел поражение и был убит, но это не помешало «кавалерам» овладеть Линкольном.

Карл I имел определенные полководческие способности. Он не обладал стратегическим мышлением и быстротой действия — качествами, необходимыми гениальному военачальнику, но умел разбираться в деталях военных операций, мог оценить общую ситуацию и отличался смелостью в бою. С начала 1643 г. он стал склоняться в пользу генерального наступления на Лондон. Король планировал, что Гоптон с запада, Ньюкасл с севера, а он сам из Оксфорда выступят в направлении Лондона и, соединившись, разгромят мятежную столицу. До середины лета 1643 г. ход кампании, как казалось, благоприятствовал осуществлению этого решительного плана; но у короля не было ни ресурсов, ни власти для того, чтобы провести столь крупную комбинацию. Тяжелые бои на западе стоили ему лучших приверженцев. Маленькая армия Гоптона упорно двигалась на восток через Гемпшир и Сассекс, но встречала сильное сопротивление, тогда как роялистские войска на западе Англии, которые должны были поддержать ее, довольствовались тем, что пытались блокировать Плимут, но столь неудачно, что даже не могли воспрепятствовать вылазкам гарнизона города, преданного парламенту. Всего лишь один-единственный верный парламенту город на территории в целом роялистски настроенной области затруднял королю набор местных войск для крупной кампании. Никто не смог отговорить маркиза Ньюкасла от атаки на Гулль. Он хотел взять город с суши, так как сильные приливы не позволяли построить плавучий бон, чтобы отрезать порт от моря. Без его поддержки надеяться на успешный поход на столицу не приходилось. Королева и некоторые наиболее горячие советники настаивали на наступлении на Лондон без чьей-либо помощи. Но почему атаковать надо было именно Лондон? Глостер был единственным бастионом, оставшимся у парламента на территории между Бристолем и Йорком. Его падение открыло бы реку Северн для прохода роялистских флотилий и барж с военными грузами, а также объединило бы поддерживавшие короля Оксфордшир и западные графства с роялистским Уэльсом. В итоге король, пребывавший в зените военных успехов, решил осадить Глостер. Возможно, он был прав.

Англичане упрямы, и часто их больше волновало то, что непосредственно их затрагивало, чем то, что происходило в соседних графствах. Кроме того, губернатор Массей, как считалось на основании данных им серьезных обещаний, был готов перейти на сторону Карла. Вот почему 5 августа 1643 г. войска короля начали окружать Глостер.

Тем временем в Лондоне лидер парламента Джон Пим, душа и сердце «круглоголовых», оказался в трудном положении. Пока что ситуация складывалась не в пользу парламента и надежды на то, что она улучшится, не было. В качестве главы правительства Пим был обязан собирать деньги на все менее популярную войну, используя при этом методы, столь же мало соответствующие защищаемым им принципам, как и те, к которым прибегал Карл в борьбе против шотландцев в 1640 г. Среди используемых им средств были принудительные займы и прямое налогообложение чуть ли не всех граждан. В столице заметно усилились роялистские настроения. Многие требовали прекращения войны. Совет Сити не отступал от своих позиций, но и мнение роялистов уже приходилось принимать во внимание. Однажды в тюрьме оказалось сразу семьдесят купцов, отказавшихся платить налоги, которые они считали незаконными. В другом случае у Вестминстера собралось несколько сотен женщин, требовавших заключения мира. Когда к ним подъехали вооруженные всадники, женщины попытались вытащить их из седел. «Бросим эту собаку, Пима, в Темзу!» — кричали они. Тогда солдаты обнажили сабли и начали плашмя хлестать ими женщин. Несчастных еще долго преследовали, и многие из них получили ранения, прежде чем смогли убежать. Палата лордов, состоявшая в то время менее чем из двадцати пэров, вынесла резолюцию, в решительном тоне призывавшую начать мирные переговоры. Палата общин, собравшись в непривычно малом составе, незначительным большинством голосов была вынуждена согласиться с предложением пэров. Больной раком Пим доживал последние дни. Его знаменитый коллега, Гемпден, умер от ран в начале года после стычки с кавалерией Руперта. Судьба горько посмеялась над Пимом: единственной наградой ему за противостояние произволу короны стал крах всего его дела. Смерть приближалась к нему в обстановке, близкой к катастрофе. Оставшийся неустрашимым, он стойко выдержал все трудности и в последние месяцы жизни смог даже склонить чашу весов в пользу парламента. Все влияние пуритан в Лондоне было мобилизовано для противостояния попыткам добиться мира. Проповедники обрушили на паству всю силу своего убеждения, воинствующие толпы осаждали Вестминстер. Палата общин отменила свою примиренческую резолюцию и потребовала снятия осады с Глостера.

Главнокомандующий силами парламента граф Эссекс уже утратил доверие как военачальник; кроме того, его подозревали в политическом бессилии. Будучи верным избранному им делу парламента, он стремился к мирному урегулированию конфликта с короной. Его план, при всем том, что имел серьезную цель, выглядел фантастическим. Он предлагал, чтобы король удалился от своей армии и занял позицию августейшего нейтралитета, тогда как «кавалеры» и «круглоголовые» сошлись бы равными силами, пешими и конными и с одинаковым числом пушек, в назначенном месте и бились бы до тех пор, пока Бог не вынесет свое решение, которое должны будут принять все. То было по сути завуалированное предложение мира. Однако вместо этого ему было приказано идти на выручку Глостеру. Он согласился, возможно, втайне надеясь остановить гражданскую войну. Лондонская милиция выступила в путь, преисполненная решимости. На улицах ликующие толпы провожали покидающую город армию. Стремление взять верх над королем снова охватило большую часть населения столицы.

В Глостере губернатор Массей не оправдал надежд короля. Пуритане не дали ему ни малейшей возможности совершить измену. Когда Карл потребовал сдачи города, к нему явились в качестве парламентеров два джентльмена, сообщив, что «они могут подчиниться требованиям Его Величества только тогда, когда таковые будут переданы им через обе палаты парламента». Едва покинув лагерь короля, они прикрепили к своим головным уборам оранжевые кокарды армии Эссекса, что было сочтено высшим проявлением неприличия. В то время военное искусство в Англии находилось на очень низком уровне, и методы ведения осады не дали требуемого результата. По сравнению с крупномасштабными, заранее спланированными операциями позднейших времен осады в годы гражданской войны были неэффективны и примитивны. Как правило, несколько артиллерийских батарей, слабо обеспеченных порохом и ядрами, пытались проделать брешь в городской стене, после чего в бой вступала пехота, вооруженная саблями и мушкетами. Все это продолжалось до тех пор, пока у осажденных не заканчивалось продовольствие или же они из страха перед грабежами не шли на капитуляцию. Королевские генералы под Глостером действовали примерно таким же образом, и все усилия Карла захватить город не увенчались успехом. Вскоре появились и оранжевые кокарды: в начале сентября 1643 г. подошли армия Эссекса и лондонская милиция, что создало угрозу для Карла. Ему ничего не оставалось, как снять осаду и отступить в Оксфорд.

Эссекс с триумфом вступил в Глостер, но очень скоро выяснилось, что в городе не хватает боеприпасов и продовольствия. К тому же он столкнулся с новой угрозой: теперь между городом и столицей стояли роялистские войска. Обе армии направились к Лондону и 20 сентября 1643 г. сошлись в битве у городка Ньюбери в Беркшире. Сражение было долгим и жестоким. Уже не в первый раз кавалерия Руперта разбила противника, но не смогла сломить сопротивления лондонских пикейщиков и мушкетеров. Каждая сторона потеряла около трети войск; у роялистов погибло немало известных людей. Среди них оказался и лорд Фокленд, уже давно искавший смерчи, чтобы не видеть ужасов гражданской войны, выносить которые он больше не мог. Исход битвы оставался неясным до наступления темноты. Эссекс приготовился к тому, чтобы возобновить ее на рассвете, но король отступил, оставшись без пороха. Он был удручен потерей многих личных друзей. Теперь для «круглоголовых» дорога на Лондон была открыта.

План действий короля провалился. Тем не менее кампания 1643 г. складывалась для него благоприятно. Он получил контроль над значительной частью Англии. Его войска в целом превосходили по своим боевым качествам «круглоголовых». Позиции, утраченные им в начале войны, были частично восстановлены. Многие сторонники парламента начали постепенно переходить в королевский лагерь. Все видели, что соперники мало в чем уступают друг другу. В умы людей, оказавшихся по разные стороны баррикад, стали закрадываться мысли о мире. Но не об этом думал Пим: он обратил взгляд на Шотландию. Предоставляя союзникам крупные денежные средства, он побудил шотландскую армию, численностью примерно 11 тысяч человек, вмешаться в английский конфликт. Двадцать пятого сентября 1643 г. руководимый им парламент подписал договор с шотландцами, получивший название «Торжественная Лига и Ковенант». По сути это был договор о военном союзе, имевший целью продолжение войны и выдержанный в стиле заявления о религиозных убеждениях. Восьмого декабря Пим умер, так и не дождавшись успеха, но и не сломленный неудачами. Он поступился своими личными делами ради общественных интересов, и его поместье обанкротилось бы, если бы парламент в знак выражения скорби и благодарности не оплатил его долги. Он остается самым знаменитым из «старых парламентариев», человеком, который более других потрудился для установления в Англии конституционной монархии — такого государственного устройства, которое прекрасно функционирует и по сей день.

Л. Ранке дал Пиму высокую оценку. «Он обладал талантами, — пишет историк, — созданными для времени революций: он был способен как потрясти или уничтожить существующие институты, так и учредить новые; он был решителен, когда надо было принять твердые меры и изобретателен, когда вставал вопрос о том, чтобы найти подручные средства для их осуществления; дерзок в своих проектах, но практичен в их исполнении, одновременно активен и неуступчив, смел и осторожен, последователен и гибок, внимателен к своим друзьям и лишен внимания к тем, против чьих прав воевал. В Пиме есть нечто от Сиейеса и Мирабо [97]; он один из величайших революционных вождей, известных истории. Люди, подобные ему, своими действиями расшатывают вековые устои общества, но, однако, в целом история развивается не на тех принципах, которые они закладывают».

Зимой 1643–1644 гг. наступило затишье. Карл I ободрился, получив помощь от Людовика XIII, брата своей жены, который после смерти всесильного министра Ришелье в декабре 1642 г. укрепил свою власть, и от короля Дании. Граф Ормонд заключил в Ирландии перемирие с католиками, которые оставались верны Карлу, несмотря на памятные всем жестокости англичан. В лагере роялистов даже подумывали о том, чтобы привлечь на свою сторону ирландских папистов, и слухи об этом немало повредили делу короля. Но прекращение боевых действий в Ирландии позволило перебросить в Англию полки ирландских протестантов и другие королевские части, сыгравшие впоследствии заметную роль в войне. Карл так и не распустил парламент, который воевал с ним, потому что этим он нарушил бы закон 1641 г., делавший его фактически постоянным, и много других законов, уважаемых его сторонниками. Ввиду этого он объявил о том, что парламент в Вестминстере более не является независимым, и созвал в Оксфорде контрпарламент, пригласив туда всех, кто добровольно оставил легитимный орган или был из него исключен. На призыв короля откликнулись многие: 22 января 1644 г. в Оксфорде собралось восемьдесят три пэра и сто семьдесят пять членов палаты общин.

Но все успехи Карла блекли на фоне прибытия в Англию шотландской армии, состоявшей из 18 тысяч пехотинцев и 3 тысяч всадников, которая перешла Твид в январе 1644 г. За эту помощь лондонский парламент платил ежемесячно 31 тысячу фунтов, а также обеспечивал солдатам экипировку. Помимо денег, в некотором смысле наемные шотландские войска планировали получить и другую цену. Они стремились с корнем вырвать епископат и силой навязать Англии пресвитерианскую систему церковного управления — заметные перемены, особенно если вспомнить, что лишь шестью годами раньше Карл и архиепископ Лод пытались внедрить в Шотландии англиканское церковное устройство. Теперь шотландцы уже не защищали свои религиозные свободы — они стремились заставить английскую нацию, превосходящую их как численно, так и силой, принять их идеи. Перспективы перед честолюбивыми шотландцами открывались заманчивые: в их распоряжении были две страны; их пригласили в более богатое королевство, чем их собственное. Они служили не только собственным интересам, но и Всевышнему, и им была обещана за это не только плата наличными, но и гарантия спасения души. Справедливости ради нужно сказать, что Эдинбургская ассамблея, склонившаяся в пользу такой политики, вовсе не отражала мнения большинства.

Глава XVII. МАРСТОН-МУР И НЕЙЗБИ

В начале 1644 г. король контролировал большую часть страны и имел собственный парламент, заседавший в Оксфорде. Казалось, что совсем скоро он одержит победу над своими противниками. Но вторжение шотландцев стало тем решающим фактором, который изменил баланс сил в стране. По мере продвижения на юг они захватили роялистские графства на севере и взяли штурмом Ньюкасл. Шотландские уполномоченные прибыли в Лондон с тремя основными целями: во-первых, добиться установления в Англии пресвитерианского церковного устройства; во-вторых, получить возможность влиять на управление Англией посредством Комитета обоих королевств, создание которого было предусмотрено договором «Священной Лиги и Ковенанта», причем влиять не только на ход войны, но и на осуществление общей политики; в-третьих, поддержать монархию. Они много говорили о величии и святости королевской власти и противодействовали республиканским тенденциям, потому что хотели видеть на английском троне шотландскую династию.

Положение парламентской партии было трудным: раздавались голоса, протестующие против соглашений с шотландцами. Налогоплательщикам не нравилось то, что на содержание шотландской армии тратятся такие большие деньги. Остатки палаты лордов сопротивлялись плану создания Комитета как нарушающему их конституционные права. Им отвечали, что войну нужно вести объединенными усилиями двух стран. Но наиболее серьезные разногласия касались религиозных вопросов. В этот момент выдвинулся Оливер Кромвель. Он был членом палаты общин от Кембриджа и считался лучшим офицером парламентской армии, хотя и не занимал высоких постов. В самое трудное для «круглоголовых» время он во главе своих войск одержал триумфальную победу над роялистами под Гейнсборо. В отношении дисциплины и боевых качеств его полк, как считалось, превосходил все другие формирования, как королевские, так и парламентские. Игнорировать его мнение было невозможно. Заставить его замолчать —. тоже. В течение 1644 г. Кромвель стремительно поднялся на вершину власти. Это объяснялось как его победами на поле боя, так и его сопротивлением пресвитерианам и шотландцам. Он провозглашал свободу совести для всех, за исключением папистов и приверженцев епископальной церкви. Все протестанты видели в нем своего защитника.

Когда объединенная Вестминстерская ассамблея английских и шотландских богословов горячо обсуждала серьезные вопросы церковного управления, между пресвитерианами и индепендентами, или, как их еще называли, конгрегационалистами, произошел глубокий раскол. Индепенденты составляли всего седьмую часть Ассамблеи, но пользовались влиянием в армии. Они отрицали все формы рукоположения, характерные для традиционной церкви, так как считали их пережитками епископальной системы. Целью Реформации они видели возвращение к первоначальному институту независимых церквей. Индепенденты с меньшей, чем пресвитериане, строгостью относились к церковной дисциплине, но считали, что каждый член конгрегации должен быть нравственным и что судьей в этом вопросе должна быть сама конгрегация. Пресвитерианские порядки ужасали их так же, как епископат. У индепендентов были свои священники, но они не имели никакой духовной власти в отличие от их англиканских или пресвитерианских коллег. Индепендентские конгрегации стали рассадником экстремистских политических взглядов. Шотландские богословы были шокированы взглядами индепендентов практически близкими к идеям духовной анархии, но ни они, ни пресвитериане не могли позволить себе ссориться с Кромвелем и его индепендентами, пока роялисты не были подавлены. Шотландцы предпочитали, чтобы их армия глубоко проникла на территорию Англии и приняла участие в боевых действиях — а потом можно будет разобраться с этим «несогласным братством» так, как оно того заслуживает. Не в первый и не в последний раз богословы полагались насилу оружия, и в конечном итоге именно союз англиканской и пресвитерианской церквей, направленный против их общего врага, индепендентов, восстановил в Англии монархию и государственную церковь.

На севере маркизу Ньюкаслу приходилось действовать на два фронта, защищаясь как от шотландской армии, так и от парламентских сил, которыми командовали оба Ферфакса. Он был вынужден совершать вполне обычные в подобных условиях маневры. Весной Ньюкасл выступил на север против шотландцев, оставив лорда Белласиса отбиваться от «круглоголовых». Одиннадцатого апреля 1644 г. у Селби Ферфаксы взяли верх над Белласисом. В результате тыл Ньюкасла был открыт, и он уже не мог предпринимать активных действий. Укрывшись в Йорке, он был там осажден. В случае потери Йорка Карл безнадежно утратил бы позиции, завоеванные им на севере. Опасаясь такого поворота событий, король отправил принца Руперта со значительными силами кавалерии, чтобы снять блокаду и выручить своего верного сторонника, попавшего в беду. Руперт, получив по пути подкрепления, пробился в Ланкашир. Он освободил осажденный Лэтом-Хауз, который защищала графиня Дерби; Стокпорт подвергся разграблению; Болтон был взят штурмом. Первого июня к принцу присоединился лорд Горинг с 5 тысячами всадников. Вместе они взяли Ливерпуль.

Король написал Руперту письмо, содержащее следующие слова: «Если Йорк будет потерян, я стану меньше ценить мою корону, если только меня не поддержат ваш стремительный марш ко мне и чудесная победа на юге. Вот почему я приказываю вам выполнить ваш долг и призываю вас из любви, которую вы питаете ко мне, отложив все новые предприятия, в соответствии с вашим первоначальным намерением немедленно выступить со всеми вашими силами на выручку Йорку, а если он уже потерян, то незамедлительно идти в Вустер на помощь мне и моей армии. Без освобождения вами Йорка (или без движения на Вустер) все успехи, которых вы потом добъетесь, окажутся бесполезными для меня».

Руперта не нужно было уговаривать, и письмо короля он воспринял как приказ к сражению при первом же удобном случае.

«Клянусь Богом, — сказал Кольпеппер Карлу, когда узнал об отправленном письме, — с вами покончено, потому что с таким безапелляционным приказом он вступит в бой, как только это представится возможным». Так и случилось.

Руперт спас Йорк в самый последний момент — осаждающим уже удалось проделать в стенах города брешь, взорвав бочки с порохом. Шотландцы и «круглоголовые» вместе отступили в западном направлении, прикрыв Лидс и соединившись с отрядами из Восточной Англии под командованием лорда Манчестера и Кромвеля. Теперь объединенная пуританская армия насчитывала 20 тысяч пехотинцев и 7 тысяч всадников. Ее передовые посты стояли на вересковой пустоши Марстон-Мур. Руперт соединился с маркизом Ньюкаслом, и их объединенные силы достигали 11 тысяч пехотинцев и 7 тысяч всадников. Маркиз Ньюкасл выступал против сражения. Он считал, что военная ситуация на севере не настолько критическая; к тому же скоро ждали подхода подкреплений из Дарема. Ньюкасла раздражало, что Руперт командует им. Маркиз предпочел бы, чтобы принц ушел на юг на соединение с Карлом, но Руперт заявил, что у него есть письмо от короля с ясным приказом драться с врагом.

АНГЛИЯ ВО ВРЕМЯ ГРАЖДАНСКОЙ ВОИНЫ

«Пусть будет что будет, — сказал своим друзьям маркиз, — я не уклонюсь от боя, потому что у меня нет другой цели, как жить и умереть верным подданным Его Величества». Итак, роялистская армия последовала за неприятелем к Марстон-Муру и 2 июля оказалась вблизи лагеря противника. Мнения командующих разделились, но большинство в целом было против намерения Руперта дать сражение. Еще более сомнительной казалась им тактика принца. Оставив пехоту в центре, он разделил свои ударные кавалерийские части, вследствие чего потерял необходимый напор, столь часто приносивший ему удачу, из-за которого его кавалерия считалась непобедимой.

Весь день то лил дождь, то светило солнце. Обе армии стояли почти рядом. Руперт решил, что сам начнет сражение утром следующего дня, но в 6 часов вечера 2 июля подвергся нападению всех сил «круглоголовых». Королевская армия, хотя и подтянула свой арьергард, готовилась к ужину и не успела ни занять сколько-нибудь выгодной оборонительной позиции, ни приготовиться к наступлению. «Круглоголовые» имели численный перевес в пехоте почти вдвое. Всадники Кромвеля, закованные в тяжелые доспехи, представляли внушительную силу. (Их обе стороны прозвали «железнобокими».) Тем не менее роялисты проявили себя с самой лучшей стороны.

Кавалерия Горинга на левом фланге разгромила правое крыло «круглоголовых» и обрушилась на центр, где стояли шотландцы, которые беспорядочно отступили. Александр Лесли, теперь уже лорд Ливен, покинул поле боя, заявив, что все потеряно, и был арестован констеблем в десяти милях от Марстон-Мура. Победу «круглоголовым» обеспечил Кромвель, которому помогли остатки шотландских войск под командованием Дэвида Лесли. Впервые за все время гражданской войны доблестные, внушавшие врагу страх «кавалеры» встретились с равным себе противником.

«Мы выбили с поля боя всю кавалерию принца, — писал Кромвель. — Бог превратил их в жатву для наших сабель. Потом мы одолели всех, кто нам встретился».

Битва при Марстон-Муре стала самым крупным и самым кровопролитным сражением гражданской войны. Пощады не давали никому — полегло 4 тысячи человек. Солдаты Ньюкасла бились до конца и пали, не отступив ни на шаг. Преследование роялистов прекратилось только с наступлением ночи. Для короля Марстон-Мур стал катастрофой. Его северная армия была разбита, а Север потерян. Кавалерию Руперта больше не считали непобедимой. Удрученный маркиз Ньюкасл оставил армию. Руперт, относясь к поражению более спокойно, собрал остатки своих войск и благополучно увел ее на юг, к Шрусбери.

Однако на юге король имел успех, что позволяло смягчить впечатление от катастрофы у Марстон-Мура. Карл неожиданно для многих обнаружил полководческие способности. Ему начали нравиться лагерная жизнь и военные заботы. Французский посол Сабран, имевший с ним долгую беседу в походе, дал ему высокую оценку: «Он рассудителен и предусмотрителен, никогда не позволяет себе опрометчивых действий, хотя и находится в опасном положении; сам отдает все приказы, как важные, так и незначительные, не подписывает ничего, не прочитав, и всегда, пеший или верхом, возглавляет свои войска». К маю Карл сумел собрать лишь 10 тысяч человек, тогда как его противники, Эссекс и Уоллер, имели каждый столько же. Король полагался на то, что неприязненные отношения между этими генералами предоставят ему возможность разбить их поодиночке. Однако они вместе двинулись на Оксфорд. Город был плохо подготовлен для осады, продовольствия не хватало, и содержать армию роялистов и собственный гарнизон ему было не под силу. Не только в парламенте, но и среди ближайшего окружения Карла полагали, что короля захватят в Оксфорде и вынудят капитулировать. Тем не менее Карл, позаботившись об обороне города, продемонстрировал свое умение искусно маневрировать и, избежав встречи с идущими на соединение армиями «круглоголовых», прибыл в Вустер.

Как и предвидел Карл, командирам «круглоголовых» пришлось разделить свои силы. Уоллер выступил против короля, медленно двигавшегося в северном направлении, тогда как Эссекс вторгся в западные графства, остававшиеся верными короне.

Повернув из Вустера на восток, король, доказав, что его не устрашило поражение при Марстон-Муре, 6 июля нанес сильный удар Уоллеру у Кропреди-Бридж. Уоллер был разбит и потерял всю свою артиллерию. В августе Карл неожиданно устремился на запад с намерением ударить в тыл Эссексу. Тот к тому времени уже добился некоторых успехов, сняв осаду с Лайма и Плимута, но в сельской местности, настроенной к «круглоголовым» откровенно враждебно, он не встречал поддержки. Наступление короля стало для Эссекса неожиданным. Уступая противнику в численности, отрезанный от тыла, он отказался сдаться и ушел со своими офицерами в Плимут. Эссекс приказал кавалерии пробиваться из окружения, в то время как остальная часть армии была брошена на произвол судьбы. Вся пехота и артиллерия, общей численностью 8 тысяч человек, капитулировала 2 сентября 1644 г. около Лостуитела, в Корнуолле.

Близилась зима, но боевые действия не ослабевали. «Кавалеры», не терявшие присутствия духа из-за численного преимущества «круглоголовых» и уже не имея перевеса в большей части страны, защищались в каждом графстве, где сохраняли за собой хоть какой-то опорный пункт. Главные силы парламента были брошены теперь против короля. Войска Манчестера и Уоллера подкрепил Кромвель. Король маневрировал между укрепленными городами, прикрывавшими Уэльс и запад Англии, еще остававшимися под контролем роялистов. Главным из них был Оксфорд. Двадцать седьмого октября 1644 г. армии противников встретились вновь у Ньюбери. Здесь второе сражение также закончилось вничью, после чего роялисты отступили. Лишь в конце ноября военные действия прекратились. Карл с триумфом возвратился в Оксфорд. Кампания 1644 г. стала его замечательным военным достижением. Перед лицом врага, в два-три раза превосходящего его силы как в пехоте, так и в артиллерии, он, почти не имея денег и не получая никаких поставок, сумел сохранить свою армию.

* * *

Кромвель покинул армию, возвратясь к своим парламентским обязанностям. Его расхождения с шотландцами и противодействие пресвитерианскому единообразию уже вносили разлад в политику «круглоголовых». Теперь Кромвель яростно обрушился на методы войны, которых придерживались высокородные генералы Эссекс и Манчестер, а также на их безволие и неумение воевать. Эссекс уже дискредитировал себя неудачей при Лостуителе, но Кромвель обвинил и Манчестера, проигравшего второе сражение под Ньюбери из-за медлительности и недостатка воли к победе. Он сам жаждал командовать войсками и не сомневался в своих способностях, но шел к цели осторожно. В то время как Кромвель настаивал на перестройке парламентской армии по новому образцу, опробованному им в восточных графствах, его сторонники в палате общин предлагали принять так называемый «Акт о самоотречении», который исключал бы из военной службы членов обеих палат. Немногие оставшиеся в Вестминстере лорды достаточно хорошо понимали, что это — атака на их руководство ведением войны, если не на социальный порядок. Но несомненная военная выгода в случае принятия подобного предложения была очевидна, и ни лорды, ни шотландцы, уже опасавшиеся Кромвеля, не смогли этому помешать. Эссекс и Манчестер, сражавшиеся с королем с самого начала гражданской войны, набиравшие полки и со всей искренностью служившие парламенту, были уволены. В дальнейшем они уже не играли никакой существенной роли.

В течение зимы 1644–1645 гг. парламентская армия была перестроена в соответствии с идеями Кромвеля. Прежние полки, набранные заседавшими в парламенте знатными лицами, были распущены, а их солдаты и офицеры включены в состав формирований. Армия «нового образца» включала в себя одиннадцать полков кавалерии по 600 всадников в каждом, двенадцать полков пехоты по 1200 человек и тысячу драгун — всего 22 тысячи человек. Для пополнения ее рядов широко применялись принудительные меры. В одном из районов Суссекса три набора, проведенных в апреле, июле и сентябре 1645 г., позволили поставить под ружье в общей сложности сто сорок девять рекрутов. Для их сопровождения к месту службы потребовались сто тридцать четыре охранника.

В штаб-квартире короля полагали, что эти меры деморализуют парламентские войска, и, несомненно, поначалу так и было. Но теперь «круглоголовые» имели великолепно организованную армию, руководили которой люди, заслужившие свои чины в боях и не рассчитывавшие ни на что, кроме послужного списка и религиозного рвения. Главнокомандующим был назначен сэр Томас Ферфакс. Кромвель, как член парламента, поначалу оказался отстранен от службы. Однако вскоре выяснилось, что «Акт о самоотречении» применяется только в отношении его противников. Трудности новой кампании и разногласия среди командиров армии, которые могли быть преодолены только с его помощью, вынудили даже недовольных лордов сделать исключение в пользу Кромвеля. В июне 1645 г. его назначили генералом кавалерии, и, таким образом, Кромвель стал единственным человеком, совмещавшим высокий пост в парламенте и командование войсками. С этого момента его влияние как на политическую, так и на военную обстановку стало определяющим.

Тем временем на эшафот взошел архиепископ Лод, томившийся до того в Тауэре. Лода ненавидели и «круглоголовые», и шотландцы, и пуритане. Палата общин, хотя и далеко не единодушно, отвергла его обращение с просьбой заменить вынесенный приговор — повешение и четвертование — простым отсечением головы. Однако вскоре это варварское решение было аннулировано, и Лода достойным образом обезглавили.

Желание всех англичан положить конец противоестественной гражданской войне влияло даже на непримиримых вояк. Снова появились крестьяне с дубинками. Во многих частях страны они протестовали против изъятий и грабежей, практиковавшихся соперничающими сторонами. Теперь они склонялись скорее в пользу короля, чем парламента. В январе 1645 г. в Оксбридже, возле Лондона, начались переговоры с королем о мирном урегулировании. Главным образом парламент пошел на это в угоду шотландцам. Многие возлагали на оксбриджские консультации большие надежды — но только не непримиримая партия парламента. На протяжении двадцати дней в самом Оксбридже и на постоялых дворах вокруг него жили делегаты противоборствующих сторон. Их встречи обставлялись с большими церемониями, которые, впрочем, не могли помочь делу: ни король Карл, ни верхушка «круглоголовых» не желали идти на уступки по двум основным пунктам — контроль над вооруженными силами и существование епископата. На четвертом году войны компромисс в этих вопросах по-прежнему был невозможен. Переговоры в Оксбридже лишь доказали, что обе стороны не желают отступать от своих принципов устройства государственной власти.

Противоречия между Кромвелем и шотландцами были непримиримыми. Последние настойчиво стремились насадить в Англии пресвитерианство, что встречало яростное сопротивление индепендентов. Все это в значительной степени накаляло ситуацию, и вскоре конфликт достиг своей высшей точки. В качестве аргумента обе стороны использовали сражение при Марстон-Муре. Индепенденты отмечали, что они сыграли заметную роль в этой битве. Часть шотландской армии во главе с Ливеном бежала, тогда как Кромвель и его «железнобокие» пожали плоды победы. В ответ шотландцы обвиняли Кромвеля в личной трусости в бою, но дальше этого дело не шло. Вмешательство шотландцев в события в Англии навлекло на них всеобщую враждебность, а их главная цель, заключавшаяся в навязывании пресвитерианства, в конечном итоге была недостижима из-за противодействия индепендентов, игравших главную роль в армии.

В этот момент на стороне короля выступил маркиз Монтроз. Когда-то он поддерживал Ковенант, но, поссорившись с Аргайлом, перешел на сторону Карла. Монтроз объявил о своей верности королю и одержал ряд побед над превосходящими силами врага, хотя нередко его люди вынуждены были бросать в противника камни, прежде чем напасть на него с палашами. В разное время Монтроз захватил Данди, Абердин, Глазго, Перт и Эдинбург. Он писал Карлу, что приведет ему на помощь всю Шотландию, если только тот сумеет продержаться еще немного. Но до решающей битвы оставалось совсем мало времени. Четырнадцатого июня 1645 г. произошло решающее испытание сил. Карл, захвативший и разграбивший Лестер, встретился с войсками Ферфакса и Кромвеля неподалеку от Нейзби. «Кавалеры», исполненные боевого духа, ценившегося Рупертом выше других военных качеств, без колебаний атаковали расположившуюся на холме армию «круглоголовых», имевшую двукратное численное превосходство. Руперт разгромил левый фланг «круглоголовых» и, хотя его людей манила обозная колонна, вернулся, чтобы ударить по стоявшей в центре пехоте противника. Но на другом фланге Кромвель, сокрушая все на своем пути, взял под свой контроль резервные части «круглоголовых». Осаждаемая со всех сторон превосходящими силами врага, королевская пехота сражалась стойко и отчаянно. Карл уже хотел сам прийти к ней на помощь с последними оставшимися в его распоряжении частями. Он даже отдал приказ о наступлении, но в последний момент кто-то из его окружения удержал его, и Карл отступил на милю с оставшимся при нем отрядом. Здесь к ним присоединился Руперт, не видевший ничего, кроме собственного успеха — роялистская кавалерия покинула поле боя в полном порядке. Пехота же погибла или попала в плен. На этот раз к пленным проявили милость, и бойня была менее жестокой, чем при Марстон-Муре. В лагере роялистов обнаружили сотню ирландских женщин. Их предали мечу — как на основании моральных принципов, так и по причине предубеждения в отношении ирландцев. Для армии «кавалеров» сражение при Нейзби стало последним: впереди было еще много осад и маневров, но решающая битва гражданской войны уже произошла.

Кромвель впоследствии выразил свои впечатления в следующих, не очень-то располагающих в его пользу, словах: «О Нейзби могу сказать то, что, когда я увидел, как враг стройными рядами поднимается навстречу нам, горстке бедных, невежественных людей, — так он охарактеризовал своих солдат, по большей части опытных, отлично экипированных, дисциплинированных и высокооплачиваемых, а также вдвое превосходящих противника численностью, — когда я получил приказ построить в боевой порядок кавалерию, я не мог, объезжая войска, не улыбнуться, вознося хвалу Господу, потому что был уверен в победе. Бог пожелал посредством уничиженных уничтожить возвышенных. В этом я был совершенно уверен — и Бог сделал это».

Глава XVIII. ТОПОР ПАДАЕТ

К весне 1646 г. вооруженное сопротивление, оказываемое силами короля парламентской армии, было сломлено. Сэр Джейкоб Эстли, захваченный после поражения последних отрядов Карла при Стоуна-Уолде, сказал своим пленителям: «Что ж, мальчики, вы сделали свою работу и можете отправляться домой и играть — до тех пор, пока не рассоритесь друг с другом».

Пуритане ликовали. Средний класс, в основном поддерживавший парламент, одолел аристократию и джентри, пребывавших в состоянии раскола. Новая денежная сила Сити взяла верх над феодальной верностью. Неангликанская церковь победила государственную англиканскую церковь. Существовало, конечно, немало примеров противоположного рода, но в целом ситуация была именно такой. Однако многие вопросы остались неурегулированными.

Теперь на первый план вышел не спор о прерогативах короны, за которые боролся Карл в период личного правления, а новые, более масштабные проблемы, для решения которых нация еще не созрела. Главным из них был вопрос об институте королевской власти и о самом Карле. Теперь король уже был готов уступить парламенту контроль над вооруженными силами, но епископальную систему управления англиканской церковью он намеревался отстаивать до последнего. Осенью 1645 г. Монтроз потерпел поражение у Филифоу от регулярных частей шотландской армии, находящихся в Англии. Тем не менее Карл обратился за помощью именно к шотландскому правительству. Он видел, какие глубокие разногласия разделяют Шотландию и «железнобоких». Никакими ресурсами Карл не располагал, но надеялся, что величие королевской власти привлечет к нему новых сторонников, которые послужат достижению им своей цели. Кроме того, Карл ожидал помощи из Франции, где нашла убежище королева Генриетта-Мария. Однако все ее усилия не дали результата. Она не смогла добиться ни военной, ни дипломатической поддержки для короля и так и не вернулась в Англию, покинув которую, оказалась разлученной с ним навсегда.

Прошло еще несколько тяжелых для «кавалеров» месяцев. За это время принц Руперт с удивительной легкостью сдал Бристоль. Роялистские крепости одна за другой переходили на сторону парламента. Король уже подумывал о том, чтобы явиться в Лондон и предъявить права на верховную власть в стране. Многие поддерживали это его желание. Очевидно, что Карл не опасался за собственную безопасность. Этот план одобрили Совет Сити, влиятельные группы в парламенте и в армии «круглоголовых», но Карл в итоге все же решил предать себя в руки шотландцев. Один французский агент получил от них устное обещание, что король будет в полной безопасности, что не пострадают ни его персона, ни его честь, что на него не будет оказано никакого давления с целью принудить поступать вопреки его совести. Получив эти заверения, Карл направился в штаб-квартиру шотландской армии, которая вместе с «круглоголовыми» вела осаду Ньюарка. Город пал, и шотландцы незамедлительно повернули на север.

Король убедил себя в том, что он находится на положении гостя, но вскоре понял, что его считают пленником. Когда на марше он спросил у одного шотландского офицера, где они находятся, генерал Дэвид Лесли категорически запретил отвечать ему. К Карлу относились с почтением, соблюдая этикет, но в то же время надежно стерегли, лишив всяческого общения со сторонниками, а за его окнами тщательно наблюдали, чтобы он не мог тайком передать кому-либо письмо, ибо его почта тщательно проверялась. В этих трудных обстоятельствах королю приходилось противостоять как шотландцам, так и парламенту. Первые пытались заставить его принять Ковенант и навязать Англии пресвитерианскую церковную систему, второй стремился держать его в плену до тех пор, пока не ограничит его полномочия, а тем временем пользовался его именем и подписью для узаконения всего, что делалось им ради партийных интересов. Карл не соглашался с предложениями по конституционным вопросам, представленными ему парламентом: признать Ковенант и отменить епископальную систему; передать на двадцать лет под контроль парламента флот и милицию. Верные друзья и сторонники Карла, которым вменялся огромный перечень преступлений, превращались в изгоев, судьба которых была ничем не лучше той участи, которая ждала дом Ланкастеров после Тоутона [98]. Как писал один современный автор, человек замечательной проницательности: «Карлу нужно было лишь отказаться от короны, церкви и своих друзей — и он мог, насколько это возможно, оставаться королем Англии. Королем Англии, но пленником во вражеском лагере, которому запрещено иметь собственных священников, которому дозволено читать молитвенник лишь в уединении в своей спальне и который становился, таким образом, человеком оскорбленным и фигурой, притягательной для тех, кто хоть сколько-нибудь сочувствовал ему, и потому опасным для своих врагов».

Естественно, король надеялся воспользоваться различиями в позициях парламента и армии, противоречиями между английским и шотландским правительствами. Он тянул так долго, что они в конце концов договорились без него. В феврале 1647 г. шотландцы, получив от парламентских уполномоченных гарантию безопасности Карла, передали им короля и возвратились к себе на родину. За это шотландская армия получила половину суммы, причитающейся ей за службу в Англии. Это соглашение, при всей его практичности, выглядело весьма неприглядно, о чем говорили многие, упрекая шотландцев в скаредности и бесчестии. Бедствия гражданской войны, беспрерывные конституционные и религиозные споры породили всеобщее недовольство: люди все чащ,» обращали свой взор в сторону короля.

Заполучив Карла, новые хозяева с величайшим почтением доставили его в Холмби-Хауз в Нортгемптоншире. Уже по дороге туда его популярность стала вполне очевидной: ликующие толпы приветствовали Карла, повсюду слышался колокольный звон. Прекратить жестокую гражданскую войну, вернуться к старым добрым временам — конечно, с некоторыми важными изменениями — таково было общее желание нации. Потерпев полное поражение сначала в политическом, а затем в военном противостоянии с парламентом, Карл по-прежнему оставался бесспорно самой важной фигурой в Англии. Все были за короля — но при условии, что он будет делать то, что им нужно. Лишенный каких-либо средств к сопротивлению, он более чем когда-либо сознавал власть того института власти, который воплощал. Но теперь в Англии заявила о себе новая сила, армия «железнобоких», насчитывавшая 22 тысячи человек. Она еще не стала хозяином положения, но уже перестала служить тем, кто создал ее. Во главе ее стояли прославленные, заслуживающие доверия генералы: главнокомандующий Томас Ферфакс, Оливер Кромвель, Генри Айртон. Армия стала полем столкновения значительных политических и религиозных противоречий, которые сами по себе были способны вызвать новую гражданскую войну, куда более яростную, чем та, которая только что закончилась.

Для замены выбывших из палаты общин роялистов были проведены новые выборы, и состав палаты изменился. Теперь в ней присутствовала сильная группа индепендентов, выражавших интересы армии. Но большинство палаты все еще представляло интересы пресвитериан и стремилось к ограниченной монархии. Армия же ни в коей степени не разделяла религиозных воззрений пресвитериан. Солдаты-индепенденты и их командиры относились к пресвитерианству так же оппозиционно, как и к епископату, и взгляды их были столь же непохожими на воззрения шотландцев, сколь они не совпадали с воззрениями архиепископа Лода. Разнообразные индепендентские общины требовали для себя свободы религиозных убеждений. Они действительно были готовы карать других, но кто был способен покарать их?

Теперь, когда война победоносно завершилась, большинство членов парламента уже не нуждались в армии. Лидеры палаты общин считали, что ее следует сократить до скромных размеров. Править страной должна гражданская власть. Расходы на армию необходимо урезать. Значительную часть полков нужно отправить в Ирландию, чтобы отомстить за резню 1641 г. В Англии следует оставить только небольшие гарнизоны. Что же касается остальных, то пусть расходятся по домам и благодарят палату общин всю свою последующую жизнь.

Но тут возникла весьма неудобная проблема: с армией не успели рассчитаться. В марте 1647 г. пехоте задолжали за восемнадцать недель, а кавалерии — за сорок три недели. В Вестминстере, в этом некогда великом парламенте, посчитали, что для покрытия долгов достаточно выплатить жалованье за шесть недель. Солдаты такой взгляд на эту проблему разделить не могли. При всем том, что они имели различные мнения по многим вопросам, но были единодушны, решая денежные дела. До выплаты денег солдаты не собирались ни отправляться в Ирландию, ни расходиться по домам. Впрочем, их интересовало не только урегулирование финансовых отношений. Так начался конфликт между парламентом и армией. Каждая сторона считала, что победа добыта именно ее усилиями, и желала получить за это награду.

Палата общин присвоила себе право отдавать приказы армии. Кромвель, как член парламента от Кембриджа, убедил их во имя Всевышнего, что армия будет распущена при получении соответствующего приказа. Но в другой раз ему, должно быть, пришлось прибегнуть к иным, более сильным, выражениям, потому что когда армия получила парламентское решение о роспуске, то ответила почтительной петицией, подписанной офицерами. В этом документе, составленном, вероятно, Айртоном, офицеры просили — для себя и своих солдат — расчета по долгам, освобождения от ответственности за действия во время войны, гарантий защиты от возможных будущих преследований и пенсий для получивших увечья и вдов и детей погибших на войне. «Принимая во внимание, — говорилось в петиции, — что требования войны подтолкнули нас ко многим деяниям, не разрешенным законом, которые мы не совершили бы в мирное время, мы смиренно желаем, чтобы до нашего роспуска парламент принял полное всестороннее постановление (желательно при согласии короля) об освобождении от преследования за них и дал нам гарантии безопасности». Даже после побед при Марстон-Муре и Нейзби «железнобокие» не были уверены, что какое-либо решение может быть законным без королевского одобрения. Они стремились получить прочные правовые гарантии своей безопасности, а такие гарантии мог предоставить только король. Этот факт иллюстрирует особенность английской революции: армия пришла к убеждению, что она не способна защитить себя при помощи силы. Ничто так не характеризует английский народ, как его почтение к закону и традициям. В самой природе людей, одержавших верх над королем, глубоко укоренилось убеждение, что только закон, принятый именем монарха, может дать им гарантии защиты.

Парламентские лидеры встретили офицерскую петицию с неудовольствием — они считали, что армия у них под контролем. В конце концов они приказали каждому полку следовать к месту своего назначения, надеясь на то, что по частям их будет легче распустить или отослать в Ирландию. В ответ армия сконцентрировалась в Ньюмаркете. Солдаты торжественно приняли обязательство не расходиться до выполнения своих пожеланий. Так как силы армии и парламента были примерно равны, то обе стороны принялись искать союзников.

Пресвитериане в парламенте обратили взоры на Шотландию, а лидеры армии — в сторону короля. Генералы — Кромвель, Айртон и Ферфакс — понимали, что армия собирается низвести их до положения исполнителей воли индепендентов, которые считали себя одержавшими победу в гражданской войне и намеревались теперь единолично воспользоваться ее плодами. До этого момента армия — генералы, офицеры и солдаты — была едина.

Кромвель и Айртон считали, что если им удастся опередить парламент и захватить короля в плен, то они получат большое преимущество; если же они смогут привлечь его на свою сторону, то победят. Айртон втайне уже установил связь с королем. Третьего июня 1647 г. по приказу Кромвеля корнет Джойс, взяв с собой почти четыреста солдат, отправился в замок Холденби, где со своим двором жил король. Вместе с ним находилось несколько парламентских уполномоченных. Полковник, отвечавший за охрану Карла, бежал. Сам король, убежденный в собственной неприкосновенности, провел ночь в безмятежном спокойствии. Между «железнобокими» и офицерами двора произошел обмен любезностями. Утром корнет Джойс с должным уважением заявил, что прибыл, чтобы доставить короля в расположение армии. Карл не стал протестовать. Выйдя на террасу, он спокойно оглядел выстроившийся перед ним в строгом боевом порядке отряд. «От вашего имени, — сказал своим солдатам Джойс, — я пообещал Его Величеству три вещи. Вы не нанесете вреда личности Его Величества; вы не принудите его ни к чему, что будет противоречить его совести; вы позволите его слугам сопровождать его. Все обещают?» «Все», — был ответ. «А теперь, мистер Джойс, — сказал король, — скажите мне, где ваше поручение? У вас есть что-либо в письменной форме от сэра Томаса Ферфакса?» Корнет Джойс был в растерянности. Он посмотрел в одну сторону, потом в другую и наконец указал на свой полк: «Вот!». «Действительно, — заметил король и принужденно улыбнулся, стремясь продемонстрировать полную уверенность в своей высшей власти и божественном праве. — Да, это я могу прочесть без слов: приятная и достойная компания джентльменов, какой я не видел уже много дней. Куда теперь, мистер Джойс?»

Пока армейские генералы стремились лишь к тому, чтобы изучить желания короля за то время, когда он будет находиться в их власти. Карлу предложили остановиться в Оксфорде, но он счел этот город вредным для здоровья — лучше уж Кембридж, но наиболее привлекательным Карлу показался Ньюмаркет, где располагалась армия. Туда и направился отряд людей, чувствовавших себя хозяевами английской истории. На три дня король остановился в Чилдерли, около Ньюмаркета. Из Кембриджского университета Карлу отправили приветственные адреса с выражениями верности — этого не было в годы гражданской войны.

Вскоре в Чилдерг ли прибыли Кромвель, Айртон и Ферфакс. Высокого пленника перевезли в Хэтфилд, оттуда в Гемптон-Корт, где слуги короля с изумлением наблюдали, как Карл часами разгуливает по саду, беседуя и смеясь с мятежными генералами, причем и он, и они, похоже, пребывали в чрезвычайно хорошем настроении. Итогом всех этих бесед стало послание короля. В этом документе Карл отвергал предложения парламента как «разрушительные и губительные для главнейших интересов армии и всех тех, чьи стремления совпадают с нею», и предложил обеим палатам изучить предложения армии, «более удовлетворяющие интересам всех и могущие послужить основанием для долговременного мира».

Все это стало результатом крупного компромисса — как политического, так и религиозного, — более или менее приемлемого для общества. Было достигнуто конституционное соглашение, в результате которого власть короны уравновешивалась властью парламента. Для армии после ее роспуска предусматривались вознаграждение и освобождение от какого-либо преследования. Айртон — пожалуй, самый конструктивный политик того времени — мог бы выработать для Англии конституцию, сделав, таким образом, ненужными конституционные битвы последующих веков. В тот момент, после гражданской войны, решение вопроса о том, кто будет обладать верховной властью, не могло быть легким. Карл не был вполне искренним в своей сделке с вождями армии и все еще возлагал надежды на помощь шотландцев. Парламент, со своей стороны, отверг предложения армии и монарха. Члены палаты общин тоже надеялись на шотландцев, которые могли бы вмешаться в английские дела на стороне парламента. Таковы были планы сторон. Но теперь в игру вступила армия.

Генералы стремились умиротворить Англию и достичь урегулирования, которое удовлетворяло бы всю страну, короля и их самих. Но простые солдаты имели другие намерения. Существовала единственная возможность реализовать соглашение между армией и королем — действовать как можно быстрее. Вместо этого генералы допустили промедление. Они занимались главным образом тем, что сдерживали своих людей. Но теперь их речи, похоже, уже производили совсем не то впечатление, чем прежде, потому что были обращены к людям, считавшим короля виновным в пролитии крови и поражавшимся тому, что их славные вожди оскверняют себя, имея с ним дело. Настроение солдат становилось все более угрожающим, и генералы опасались, что могут совсем потерять контроль над ними. Солдаты изучали Ветхий Завет, и примеры, которые они встречали на его страницах, возбуждали их религиозный пыл. Их мысли занимали Аод и Еглон [99], царь Саул и пророк Самуил. Особенно они восхищались поступком Самуила, разрубившего мечом плененного царя Агага [100].

Тем временем пресвитерианская партия в палате общин осознала, что не в состоянии заставить армию замолчать. Но лондонский Сити, во многом выражавший настроения толпы, напомнил парламентариям об их долге. Волнения в столице заставили их аннулировать те примирительные предложения, которые они, в значительной степени против своей воли, выдвинули в адрес армии. Из страха перед лондонской чернью спикер Ленталл и пятьдесят — шестьдесят парламентариев отправились в Ханслоу, где находился штаб армии, требуя у Кромвеля защиты, и получили ее. Армия двинулась к столице, заняла Вестминстер, вошла в Сити и заняла Лондон.

Осенью 1647 г. в пригороде Лондона Пэтни, где стояла армия, проходили острые дебаты.

Генералы, особенно Айртон, пытались направить солдатское волнение в определенное русло.

Был сформирован Совет армии, куда каждый полк избрал своих делегатов. Их называли «агентами» или «агитаторами». Айртон написал довольно далеко идущий проект конституции, в котором, однако, не затрагивались вопросы общественного порядка и прав собственности. На протяжении нескольких недель в Пэтни продолжалась горячая борьба. Был учрежден секретариат для записи выступлений, его протоколы попали в конце концов в Оксфордский колледж. В XIX в. они стали известны ученым, благодаря чему они получили возможность подробно ознакомиться с теми бурными событиями. На сцене появились новые лица: Сексби, Рейнсборо, Уайлдман, Гоффе. Их речи полны страсти и силы, и каждый раз они бьют точно в цель. Кромвелю приходилось слышать такие, например, предложения: «Самый бедный человек в Англии должен жить так же, как и самый великий» или: «Человек не обязан подчиняться системе управления, к установлению которой он не приложил руку». Искренне убежденные в своей правоте, «агитаторы» были готовы подкрепить свои доводы силой оружия.

Доктрина естественного права на политическое равенство шокировала Айртона так же, как шокировала бы Бёрка или Фокса [101]. Он стремился твердо придерживаться среднего курса между парламентом, который нельзя было распустить, и рядовым составом армии, которую нельзя было расформировать. Кромвель одобрял логику рассуждений Айртона, но не его выводы, которые могли иметь далеко идущие политические последствия. Предложения Айртона не производили впечатления на солдатских «агитаторов». Когда генерал Айртон принимался рассуждать о принципе предоставления права голоса только тем, кто имеет земельную собственность, его слушатели задумчиво замолкали. Когда он указывал на то, что требование политического равенства, основанного на законе Божьем или естественном праве, присущем каждому человеку от рождения, повлияет на права собственности, когда он говорил, что «по тому же природному закону он имеет равные права на все, что видит», солдаты склонны были согласиться с его выводами. Их идеи вполне можно сравнить с идеями чартистов XIX в.: всеобщее избирательное право для мужчин, достигших двадцати одного года; равные избирательные округа; переизбираемый каждые два года парламент и многое другое.

Слушая все это, Кромвель все больше мрачнел. Его мировоззрение оставалось елизаветинским. Он считал, что подобные притязания приведут к анархии. Когда ораторы заявили о том, что наступит день, когда не будет ни короля, ни лордов, ни собственности и эти слова вызвали одобрение собравшихся, Кромвель мыслями вернулся к своему поместью. Ему было ясно, что все эти идеи опасны. Аргументы Айртона, направленные на успокоение солдатских масс, могли привести только к бунтам в армии и к новым политическим потрясениям. Но, помимо политики, Кромвелю приходилось думать о дисциплине. Все еще располагая властью, он воспользовался ею без промедления. Восьмого ноября Кромвель провел резолюцию о возвращении представителей офицеров и «агитаторов» в свои полки. Он распустил Совет армии и заменил его Советом своих офицеров. Дебаты в Пэтни закончились.

Политические концепции, которые предлагали представители армии, были реализованы только в наше время.

Поздней осенью 1647 г. Кромвель и Айртон пришли к выводу, что, даже если удастся урегулировать вопросы о выплате солдатам жалованья и добиться официального решения о том, что они не будут преследоваться за деяния, совершенные во время войны, союз короля и армии невозможен: они не смогли склонить к этому войска. Религиозные идеи, вызвавшие бы отвращение у Пима и Гемпдена, социализм и коммунизм (как бы мы сегодня сказали, хотя эти термины были тогда неизвестны), республиканизм, от которого упорно стремился отмежеваться Долгий парламент, требование всеобщего избирательного права для мужчин — все это стало обычным для солдатских сходок. Королю оставалось только найти повод, чтобы порвать со ставшей опасной армией. Это не составило особого труда. Роялисты, разбитые на поле боя, лишенные поместий, все еще ждали своего часа. Парламент продолжал отстаивать свои политические цели. Шотландцы, обуреваемые религиозным пылом и одновременно находившиеся в плену собственной алчности, стояли у границы. Карл, хорошо осознававший ситуацию, начал искать нового союзника. В этих условиях соглашение, которое заключили между собой потерпевший поражение король и одержавшие победу генералы, не выдержало испытания временем. Один полковник из числа «железнобоких», получив прямое указание от своих командиров, намекнул Карлу, что его жизнь в опасности, что на солдатских собраниях открыто обсуждается вопрос о его убийстве в интересах общего блага. В то же время на передвижения монарха не было наложено никаких ограничений.

В ноябре король, убежденный в том, что офицеры больше не в состоянии удерживать своих людей и солдаты вот-вот решатся убить его, покинул ночью расположение армии и без труда добрался до замка Карисбрук на острове Уайт. Здесь, на этом небольшом островке, оторванность которого от мира словно подчеркивал осел, безостановочно крутивший водяное колесо, Карл прожил почти год — беззащитный, но и никем не тревожимый. Он не обладал реальной властью, но был властителем дум многих людей; он вызывал к себе всеобщий интерес хотя бы потому, что им жаждали завладеть различные политические силы. Пока оставался жив король, жила и идея королевской власти, которая должна была быть либо реализована, либо уничтожена; но Карл уже не имел сил, чтобы бороться с англичанами. Оставались шотландцы. С ними он и подписал тайное соглашение, предусматривавшее союз между королевской властью и пресвитерианством. Из-за этого в скором времени и началась вторая гражданская война.

Между тем стало известно о том, насколько далеко были готовы пойти Карл и Кромвель в своих попытках достичь согласия. Армия оказалась на грани бунта. Солдаты уже говорили об аресте и убийстве генералов. Полковники обсуждали возможность предания суду Кромвеля.

Пятнадцатого декабря состоялся смотр армии. Большинство полков подчинилось генералам сразу, но находившиеся под командованием Роберта Лильберна и Томаса Гаррисона взбунтовались. Историк Гардинер так описал эту сцену: «Они появились на поле с копиями «Народного соглашения», приколотыми к шляпам, выкрикивая девиз "Свобода Англии! Права солдат!". Несколько укоризненных слов, сказанных Ферфаксом, вскоре привели полк Гаррисона к подчинению, но полк Лильберна пребывал не в столь уступчивом настроении.

Кромвель, видя, что одни убеждения здесь не помогут, проехал верхом вдоль шеренг, резко приказав солдатам снять бумажки с головных уборов, и, не обнаружив ни малейшего признака подчинения, ворвался в ряды мятежников с обнаженной саблей. В его строгом лице и решительных действиях было нечто такое, что вынуждало к послушанию. Военная привычка к повиновению ожила, и солдаты, еще секунду назад столь дерзкие, сорвали бумажки и сдались на милость победителя. Нескольких вожаков арестовали, и трое из них были приговорены к смерти импровизированным военным трибуналом. Всем троим, однако, предложили бросить жребий, и проигравшего, чье имя было Арнольд, расстреляли на месте в присутствии его товарищей. Так, ценой одной жизни, была восстановлена дисциплина, без которой армия погрузилась бы в хаос».

Вторая гражданская война во многом отличалась от первой. Многие из ее участников играли иные роли, чем во время первого противостояния короны и парламента, а некоторые даже оказались в противоположном лагере. Король и прерогативы королевской власти уже не рассматривались как препятствия на пути осуществления прав парламента, а считались многими символами английских свобод. Значительная часть членов Долгого парламента и почти все члены палаты лордов выразили бы это мнение, — если бы им было позволено собраться. Шотландцы, прежде выступавшие против короля, были теперь твердо убеждены, что опасность угрожает им со стороны армии. Уэльс оставался тверд в своем роялизме. Лондон, бывший ранее главной опорой Пима и Гемпдена, теперь в большой степени склонялся к восстановлению королевской власти. Подмастерья, изгнавшие Карла из столицы, все еще бунтовали, но теперь, желая задеть солдат, кричали: «Да здравствует король!». Половина флота, доселе смертельного оружия парламента, восстала в пользу короля. Большая часть вовлеченных в мятеж кораблей ушла в Голландию, где обратилась к принцу Уэльскому с просьбой стать их адмиралом. Все пострадавшие, оскорбленные и униженные роялисты были готовы обнажить оружие в защиту своих интересов. Широкие массы народа оставались сравнительно инертными. В то время в обществе еще не господствовали настроения, приведшие в 1660 г. к Реставрации, но все же в массах превалировало чувство, что права законной власти, короля и парламента попраны армией, тирания которой приведет к еще более тяжким временам. Находившегося в плену в Карисбурке Карла в большей степени считали королем, чем даже в триумфальные для него дни личного правления.

История второй гражданской войны коротка и проста. Король, обе палаты парламента, лендлорды и купцы, город и село, епископы и пресвитериане, шотландская армия, народ Уэльса и английский военно-морской флот — все теперь обратились против армии «нового образца». И армия разбила их всех. Во главе ее стоял Кромвель. Поначалу казалось, что положение ее отчаянно, но Кромвель сумел сплотить войско; сам тот факт, что именно он возглавил армию, устранил все разногласия в ее рядах. Ферфакс, Кромвель, Айртон снова объединились со своими решительными воинами. Армия «нового образца» наступала. Она двинулась против Уэльса и выступила против Шотландии, и никто не мог противостоять ей. Небольшого подразделения оказалось достаточно, чтобы подавить всеобщее восстание в Корнуолле и в западных графствах. Армия разбила роялистские силы в Колчестере, в полной мере проявив свою жестокость. После капитуляции Ферфакс, не обращая внимания на все предыдущие договоренности, приказал расстрелять роялистских командиров Лукаса и Лайма прямо у городской стены. Кромвель, подавив выступления в Уэльсе, быстро двинулся на север, собрал свои силы и атаковал шотландскую армию, шедшую через Ланкашир. Это была уже не та прежняя шотландская армия, хотя ее и возглавлял Дэвид Лесли. Опытные шотландские части под командованием лорда Ливена остались в стороне. У Престона противник был отрезан, окружен и разгромлен. Флот, всего несколько лет назад представлявший грозную силу в борьбе против короля, ничего не мог поделать с этой яростной армией, плохо оснащенной, разутой и раздетой, но хорошо вооруженной, с острыми клинками и неиссякаемой уверенностью в своей неправедной миссии.

К концу 1648 г. все было кончено. Кромвель стал диктатором. Роялисты были сокрушены; древний парламент превратился не более чем в инструмент в руках армии; конституция являлась не более чем фикцией; шотландцы отступили; валлийцы укрылись в горах; флот подвергся реорганизации; Лондон пребывал в страхе. Король Карл, оставшийся в замке Карисбрук, проиграл. Он должен был заплатить по счету. И этой платой стала его жизнь.

Нельзя считать, как нас пытаются уверить викторианские писатели, что триумф «железнобоких» и Кромвеля был победой демократии и парламентской системы над традиционным божественным правом, господствовавшим на протяжении нескольких столетий в Старом Свете. Около 20 тысяч отчаянных фанатиков, решительных, дисциплинированных и хорошо вооруженных, установили контроль над страной. Чтобы восстановить status quo, потребовалось много лет. Так английская революция, которая в наши дни высоко оценивается потому, что положила начало утверждению принципов конституционной, ограниченной монархии, привела к армейской диктатуре. Энергичный и жестокий человек, чьи деяния запечатлены в анналах истории, стал хозяином страны на ближайшие двенадцать лет.

Главным трофеем армии, добыть который не представляло никакого труда, был король. Верно, он не покидал замка Карисбрук, но разве не он был главной пружиной, приведшей в действие все силы по всей Англии и направившей их против армии, против ее власти, даже против возвращения ей долгов? Разве не он сильнейшим образом влиял на общественное мнение? Разве не он воплощал собой все то, что ненавидели «железнобокие»? Разве победа над ним не одержана в бою? В тот момент требовался высший акт, понятный всем, такой, который сплотил бы всю армию. Только казнь Карла Стюарта, «человека, запятнавшего себя кровью», могла удовлетворить солдат и дать их вождям возможность удерживать их в подчинении.

Однажды штормовым вечером, когда шел сильный дождь, люди Карла заметили множество лодок с «железнобокими», переправляющихся через Те-Солент [102]. Войска высаживались в Ньюпорте и Коузе. Слуги короля навели справки и решили нести ночной дозор. Верные друзья настаивали, чтобы Карл бежал, что, как казалось, еще было возможно. Король, вовлеченный в новые переговоры с парламентом, был, однако, уверен в прочности своего положения и отказался воспользоваться этим предложением. Это был его последний шанс. Через несколько дней его перевезли с острова Уайт на материк и заключили в замок Херст. Условия его содержания сразу же изменились. Прежде охрана, принимая во внимание его личное достоинство, обеспечивала ему комфорт и соблюдала этикет. Теперь короля заточили в мрачную тюремную камеру, не оставив ему даже свечки! Прислуживал пленнику всего один слуга. Все переговоры с Карлом прервали; по сути, они были всего лишь болтовней с обреченным человеком. В этих нелегких условиях король вел себя как благородный монарх. За время своего неспокойного и несчастливого правления он проявил во многом не лучшие свои стороны, но в конце царствования судьба уготовила ему роль защитника старинных британских прав и свобод. После непродолжительного заключения, во время рождественских праздников, Карла повезли в Лондон. Поначалу он опасался, что полковник Харрисон, офицер, арестовавший его, станет его убийцей, но ничего подобного не планировалось. Армия намеревалась казнить его таким образом, чтобы упрочить свою власть. Кромвелю было нечего дать своим свирепым легионам, и он решил пожертвовать королем. Однажды вечером, во время путешествия в Лондон, Карл напрямик спросил полковника Харрисона: «Вы намерены убить меня?» «Это не так, сэр, — ответил полковник. — Закон одинаково обязателен для великих и для малых». Карл спокойно заснул. Его заверили, что убийства не будет, а по закону он был неприкосновенен.

Неделя отдыха в Виндзорском замке, предоставленная королю, представляла собой разительный контраст по сравнению с лишениями замка Херст. Здесь с ним снова обращались с уважением, соблюдая придворный этикет. Присутствовали почти все королевские слуги и приближенные.

Каждый вечер Карл обедал по старинке; слуги опускались перед ним на колени. Офицеры, выходившие вместе с ним к столу, низко кланялись монарху, отдавали честь и почтительно выслушивали его слова. Несколько дней в Виндзоре представляют собой небольшую передышку перед бурными лондонскими событиями. Теперь — вперед, в столицу! «Не будут ли Ваше Величество столь любезны выступить в дорогу?»

В Лондоне была усилена охрана, введены пароли. Шестого декабря 1648 г. у входа в парламент рядом с полковником Прайдом стоял некий лизоблюд, и когда члены палаты общин пытались занять свои места в зале, он отмечал тех, кто мог не подчиниться воле армии. Из общего числа в пятьсот с лишним членов парламента триста так и не смогли попасть внутрь, а сорок пять человек, все же попытавшихся войти, были арестованы. Это событие получило название «прайдова чистка» [103]. Не только вся английская нация, но и Европа должна была увидеть великий суд над «человеком, запятнавшим себя кровью». Юристы самым тщательным образом изучили все английские законы и прецеденты начиная с древнейших времен, но так и не обнаружили ни малейшей возможности провести открытый судебный процесс против монарха, хотя примеров убийства королей хватало: Эдуард II погиб в замке Беркли, Ричард II — в Понтефракте, и судьба их была ужасна. Но в обоих этих случаях расправа над королями совершалась тайно, а теперь победоносная армия хотела преподать английскому народу урок послушания, а Кромвель, который еще полтора года назад мог стать вице-королем Ирландии, теперь видел в убийстве короля свой единственный шанс получить верховную власть и остаться в живых. Хотя Ферфакс вполне справедливо указывал, что казнь пленного Карла будет лишь означать переход всех его прав к сыну, находящемуся в Голландии, его не слушали. В Англии не нашли ни одного юриста, чтобы сформулировать обвинительное заключение. Некий голландский правовед Исаак Дорислау [104], давно живший в Англии, состряпал распоряжение о созыве суда, язык которого не имел ничего общего с английской правовой практикой и был больше похож на распоряжение римского Сената, санкционировавшего свержение тирана преторианской гвардией. Постановление, принятое покорными остатками палаты общин, предписывало создать суд из ста тридцати пяти уполномоченных для рассмотрения дела.

Подробности суда над королем хорошо передают ощущение драмы, которое было присуще всем участникам этого беспрецедентного события. Это был не просто процесс, а расправа над монархом, представлявшим в своем лице законы и древние традиции королевства. Карл, основываясь на английской конституции и законах, которые он столь часто нарушал, находясь у власти, отвечал на обвинения аргументами, опровергнуть которые было невозможно. Он смотрел на своих судей «с неподдельным презрением». Король отказался признать правомочность трибунала. Для него происходящее было чудовищным беззаконием. Джон Брэдшоу, председатель суда, не мог противопоставить защите короля ничего вразумительного. Однако армия обладала достаточной силой и властью, чтобы отрубить королю голову, и именно это она любой ценой вознамерилась сделать. Симпатии подавляющего большинства людей, присутствовавших в зале суда, были на стороне короля. Когда после полудня в последний день заседания Карлу отказали в праве быть выслушанным и повели к выходу, по залу пронесся негромкий, но ясно слышимый шум голосов — «Боже, спаси короля!». Солдаты, подстегиваемые своими капралами, ответили на это криками «Правосудия! Правосудия!» и «Казнь! Казнь!».

Личное достоинство короля уважали, и все его пожелания учитывались до последнего часа.

Никто не предпринял ни малейшей попытки воспрепятствовать его просьбам — ведь судьба монарха уже была окончательно решена. Сделали все, чтобы Карл устроил свои дела и получил религиозное утешение. Кромвель с большим трудом добился, чтобы под смертным приговором королю было проставлено достаточное количество подписей. Но большинство из тех, кто подписал его, пребывали в ужасе от совершенного деяния. Тяжкий груз этого преступления им предстояло нести до конца своей жизни.

Казнь Карла не являлась кровожадным убийством — то была церемония, жертвоприношение, или, если позаимствовать выражение испанской инквизиции, аутодафе, «акт веры». Утром 30 января 1649 г. Карла доставили из Сент-Джеймского дворца в Уайтхолл. Шел снег, и король надел теплое белье. Он бодро шел в сопровождении стражи. Расстояние от Сент-Джеймского дворца до Банкуэтинг-Хауза [105] было небольшим, примерно полмили, и Карл преодолел его довольно быстро. Айртон и Харрисон оставались в здании с обреченным королем. Кромвель находился там, где это требовалось, успевая повсюду.

В полдень Карлу сообщили, что его час настал. Через высокое окно Банкуэтинг-Хауза он вышел на построенный рядом эшафот. Солдаты удерживали на расстоянии огромную толпу. Король с презрительной улыбкой оглядел приготовленные веревки, которые должны были помочь привести приговор в исполнение, если он откажется подчиняться решению трибунала. Карлу позволили сказать несколько слов, если он того пожелает. Войска услышать его не могли, и он обратился к тем, кто собрался на помосте. Король сказал, что умирает добрым христианином, что прощает весь мир и прежде всего тех, кто виновен в его смерти (не назвав никого по имени). Он пожелал им покаяния и выразил желание, чтобы они нашли путь к миру в королевстве, чего, по его мнению, нельзя достичь силой. Карл добавил, что если бы он положил начало деспотичному правлению и изменению всех законов волей меча, то его не постигла бы такая участь, а так как он не виновен в развязывании гражданской войны, то стал мучеником за свой народ.

Затем с помощью палача Карл убрал свои волосы под белую атласную шапочку. Он положил голову на плаху и сам дал сигнал палачу. Последний сделал свое дело одним ударом.

Отрубленную голову короля помощник палача показал народу и воскликнул: «Это голова предателя!». К месту казни стеклось неисчислимое множество людей, испытывавших сильнейшие чувства. Многие из них с трудом сдерживались. Когда собравшиеся увидели отсеченную голову Карла, «тысячи присутствовавших издали такой стон, — писал один современник, — какой я никогда не слышал прежде и не испытываю желания услышать впредь».