Британия в новое время (XVI-XVII вв.)

Он потребовал провести принудительный заем, а когда многие известные лица отказались платить требуемую сумму, бросил их в тюрьму. Пятеро из этих арестованных, вошедшие в историю как «пятеро рыцарей», воззвали к правосудию. Однако суд Королевской скамьи постановил, что Habeas corpus [73] нельзя применять в тех случаях, когда тюремное заключение стало результатом «особого приказания короля». Общественное возмущение, вызванное этими событиями, привело к появлению знаменитой «Петиции о праве» [74].

Средств, собранных благодаря принудительным займам, явно не хватало, чтобы пополнить казну, и король, добившись от оппозиции обещания, что Бэкингем не подвергнется преследованию, согласился созвать парламент. Вся Англия бурлила. Выборы в парламент дали возможность жаловаться на самовольные действия короля. Парламент, собравшийся в 1628 г., выражал волю нации. Он хотел поддержать войну на континенте, но не желал выделять деньги королю и министру, которым не доверял. Знать и поместное дворянство, палата общин и палата лордов. — все твердо стремились к защите собственности и свободы. Король пригрозил перейти к деспотическим действиям. Он заявил, что должен иметь «такие средства, которые бы надежно защитили нас самих и спасли наших друзей от неминуемого краха. Каждый должен сейчас действовать по велению своей совести, но если вы (не приведи Господь) не исполните вашего долга, который заключается в том, чтобы содействовать тому, в чем нуждается сейчас государство, я должен буду применить другие средства, которые вложил мне в руки Господь, чтобы спасти то, что можно потерять в противном случае из-за глупости других людей. Не воспринимайте это как угрозу, потому как я не снизойду до угроз кому-либо, кроме тех, кто равен мне, но как предостережение».

Не следует, однако, полагать, что только король поступал несправедливо. Парламент, одобряя и субсидируя войну, в то же время вел против короля свою игру, иногда довольно жесткую. В итоге Карл I предал дело гугенотов — позор для королевской чести! — и был вынужден отказаться от тех исключительных прав, которыми долгое время пользовались его предшественники. Тактика парламента может показаться беспринципной, но мы поймем ее, если учтем убеждения многих его членов, стремящихся противостоять произволу короля. Парламент предлагал выделить пять субсидий на общую сумму 300 тысяч фунтов стерлингов, которые надлежало предоставить в течение двенадцати месяцев. Этого было достаточно, чтобы вести войну, но, прежде чем законодательно вотировать средства, парламентарии добились от короля удовлетворения своих требований.

Единодушно были приняты четыре следующие резолюции: ни один свободный человек не может быть задержан или заключен под стражу без предъявления законного основания для такого решения; даже если человек задержан или заключен под стражу по приказанию короля или Тайного совета, ему должно быть предоставлено предписание Habeas corpus; если законного основания для заключения под стражу не представлено, лицо должно быть освобождено или отпущено под поручительство; каждый свободный человек наделен старинным и неоспоримым правом на полное и абсолютное владение собственностью, поэтому никакие налоги, займы и поборы не могут быть введены королем или его министрами без общего согласия, выраженного постановлением парламента.

По настоянию Кока парламент перешел далее к составлению «Петиции о праве». Ее цель заключалась в том, чтобы урезать исключительные права короля. В этом документе перечислялись жалобы на принудительные займы, заключение под стражу без суда, расквартирование солдат и введение военного положения. Эти деяния короля осуждались как «противоречащие правам и свободам подданных, законам и установлениям нации».

Парламентарии заявили, что до тех пор, пока король не примет «Петицию», он не получит никаких субсидий и будет вынужден вести войну (заметим в скобках, к которой они же сами его и склонили), опираясь исключительно на свои собственные финансовые возможности. Карл, которому пришлось маневрировать, втайне проконсультировался с судьями, и те заверили короля, что даже его согласие принять эти положения никак не скажется на его монарших прерогативах. Не вполне убежденный в этом, Карл дал парламенту весьма уклончивый ответ, адресовав его палате лордов. Недовольство охватило не только палату общин, но и большую часть верхней палаты. Положившись на мнение судей, король, явившись в палату лордов, произнес: «Да будет это законом, как вы того желаете» [75], — сохранив, однако, за собой путь к отступлению. «Теперь, — сказал Карл, — я сделал то, что от меня хотели. Если этот парламент не придет к верному заключению, грех будет на нем, не на мне». За этим последовало всеобщее ликование. Палата общин проголосовала за выделение королю всех субсидий, и таким образом каждая сторона добилась своих целей.

«Петиция о праве» закрепила одно из важнейших оснований свободы английского общества. Правительству было отказано в праве заключать под стражу любого человека, будь он низкого или высокого звания, — какими бы государственными интересами это ни оправдывалось. Право личности на неприкосновенность было завоевано в нелегкой борьбе. Во все времена и в любой стране это является признаком свободы личности. Инструментом, который обеспечивает свободу, является суд присяжных, причем он должен разбирать только преступления, зафиксированные в законе. Карл чувствовал, что Habeas corpus будет помехой ему, и не сомневался, что при желании всегда можно будет найти благовидный предлог для ограничения свободы оппозиционеров в случае необходимости. Тогда еще не существовало таких формул, как «защитительный арест» или «убит при попытке к бегству», появившихся в позднейшие века.

Причиной роста парламентской оппозиции было усиление абсолютной монархии. Этот процесс затронул все страны Европы, что заметили английские парламентарии. Генеральные Штаты во Франции не созывались после 1614 г., и вновь собраться им было суждено лишь в судьбоносный для этой страны 1789 год. Создание регулярных армий, состоявших из солдат, обученных владению огнестрельным оружием, широкое применение артиллерии лишило и знатных, и простых людей привычных средств защиты своей независимости. Как бы ни были жестоки и суровы прежние времена, «топор и лук» являлись для англичан последним средством обезопасить себя, и не многие короли осмеливались провоцировать народ обратиться к нему. Парламент теперь не имел достаточно сил противостоять короне.

* * *

Обе стороны продолжали упорно двигаться по избранному ими пути. Король, получив деньги, излишне полагался на мнение судей, уверявших его в нерушимости его прерогатив. Палата общин выдвигала новые жалобы на укрепление католицизма и арминианства — религиозного течения, приверженцы которого были сторонниками официальной церкви, — на плохое руководство военными действиями, на ущерб для торговли и коммерции из-за слабости английских военно-морских сил, находящихся в Ла-Манше. Возобновились атаки на Бэкингема. Короля все чаще спрашивали, способствует ли его личной безопасности или безопасности всего королевства то, что виновник столь многих бед и несчастий по-прежнему занимает высокую должность и остается вблизи священной особы монарха.

Теперь Карл и Бэкингем связывали свои надежды со второй экспедицией в Ла-Рошель, успешное осуществление которой облегчило бы положение гугенотов. Король распустил парламент, полагая, что к тому времени, когда это собрание понадобится ему снова, он и оберегаемый им министр смогут добиться таких военных и дипломатических успехов, которые обрадуют всех. Карл считал, что лучше защищать протестантов в Европе, чем преследовать католиков в Англии, а освободив Ла-Рошель, он наверняка сможет заполучить право проявить снисходительность к английским папистам. Однако судьба расстроила планы короля и его фаворита.

Сам Бэкингем глубоко сознавал, что его ненавидят очень многие, и потому ясно, что, становясь во главе новой экспедиции к французским берегам, он рассчитывал снова обрести хоть какую-то поддержку. Это могло по меньшей мере расколоть его противников. Но в тот самый момент, когда он уже собирался покинуть Портсмут, будучи главнокомандующим внушительной армии, оснащенной новыми орудиями для преодоления заграждений, выставленных Ришелье вокруг осажденной бухты, его заколол кинжалом некий лейтенант-фанатик Джон Фельтон.

Джон Фельтон, похоже, был одним из тех людей, которых сама судьба, безжалостно подвергая различным превратностям, готовит для совершения подобных деяний. Он служил под началом Бэкингема во флоте, и, когда его обошли в продвижении по службе, затаил обиду. Его задевало потворство тем офицерам, которые никогда и нигде не воевали. Протесты парламента против расточительности и взяточничества Бэкингема глубоко запали в его душу.

Фельтон полагал, что благополучие народа — это высший закон, данный Богом, и что все, совершаемое во благо народа, следует считать законным. Вместе с тем дошедшие до нас документы свидетельствуют, что он был пешкой в игре гораздо более значимых фигур. Совершив убийство, Фельтон смешался с толпой, но когда услышал, как кто-то поносит убийцу, называя его злодеем, погубившим благородного герцога, он вышел вперед и сказал: «Не злодей совершил это, но честный человек. Я тот, кто сделал это». Когда люди обрушились на него с криками, он заявил им: «В сердцах своих вы радуетесь тому, что я сделал». И действительно, на некоторых кораблях моряки прославляли его имя. Впоследствии, перед лицом смерти, Фельтон пришел к выводу, что ошибался. Он согласился с тем, что «общественное благо не может быть предлогом для отдельного злодеяния», и перед казнью попросил засвидетельствовать это.

Смерть Бэкингема стала для молодого короля сокрушительным ударом. Он так и не простил Элиота, чьи обличительные речи толкнули, по его мнению, Фельтона на преступление. В то же время убийство министра в огромной степени облегчило его положение — гнев парламента утих. Кроме того, в его семейной жизни впервые наметились перемены. Прежде Карл находился под моральным и интеллектуальным влиянием Бэкингема, милого друга детства и юности, которому он поверял все свои самые сокровенные мысли. На протяжении трех лет его отношение к королеве было холодным и отчужденным. Говорили даже, что он ни разу не исполнил супружеский долг. Карл отправил на родину всех ее французских слуг, что доставило королеве огромное огорчение. Смерть Бэкингема стала рождением его любви к жене. Впереди их ждала буря, но отныне супруги шли навстречу ей вместе.

Хотя парламент выделил королю пять субсидий, в его распоряжении оставался еще один источник влияния на монарха — таможенные сборы. По истечении года, на который распространялось действие ограничений, парламентская партия оказалась перед фактом, что король продолжает делать то, что было обычаем на протяжении многих предшествующих правлений. Против тех, кто отказывался платить таможенные сборы, использовались такие меры, как опись имущества в счет долга и тюремное заключение. Все это рассматривалось как неуважение королем «Петиции о праве» и его намерение нарушать ее. После того, как были отпечатаны копии «Петиции», стало ясно, что к ней приложен первый, уклончивый, ответ короля, а не второй, содержавший недвусмысленное ее признание. Экспедиция в Ла-Рошель закончилась неудачей: французам удалось не допустить английские корабли в бухты, ее заграждения выстояли, и отчаявшиеся гугеноты в конце концов сдали город французскому королю. Столь печальный исход вызвал горечь во всей Англии.

Таким образом, когда в начале 1629 г. парламент собрался снова, недостатка в критике в адрес внутренней и, внешней политики короля не было. Поводом для столкновения стали религиозные вопросы, причем палата общин проявила непримиримость в отношении официальной церкви, а долгие дебаты по поводу мягкости и слабости законов, применяемых против католиков, только накалили страсти. Именно обсуждение церковных дел сплотило пуритан, при всей своей нетерпимости страстно стремившихся очистить коррумпированную, на их взгляд, англиканскую церковь, и защитников свобод английского народа. Они образовали большинство в парламенте. Палата общин приняла пространную резолюцию, где заявила, что тот, кто содействует папистам, кто собирает или помогает собирать таможенные пошлины до принятия парламентом соответствующего решения и даже тот, кто платит их, является врагом общества. Все обвинения, выдвигавшиеся прежде против Бэкингема, были переадресованы теперь государственному казначею Ричарду Уэстону, которого назвали папистом и чуть ли не иезуитом, занимающимся незаконным сбором налогов. В итоге палата общин решила принять так называемую Ремонстрацию — протест против беззаконных действий короля. Второго марта 1629 г. спикер Джон Финч, незадолго до этого перешедший на сторону короля, объявил, что король приостанавливает заседания парламента до 10 числа. Разумеется, это было сделано намеренно, с целью сорвать вынесение Ремонстрации. Нижнюю палату охватил гнев. Когда спикер поднялся, чтобы уйти, его заставили вернуться и насильно усадили на место. Двое крепких депутатов, Дензил Голлиз и Бенджамин Валентайн, удерживали его за руки. Двери забаррикадировали [76], и Голлиз прочел Ремонстрацию по памяти, после чего документ был принят [77]. Двери открылись, и парламентарии беспорядочной и шумной толпой устремились из зала. Прошло немало времени, прежде чем некоторые из них снова встретились в Вестминстерском дворце [78]. Всем уже стало ясно, что король и представители общин уже ни при каких условиях не смогут работать вместе. На следующей неделе парламент был объявлен распущенным, и начался период беспарламентского правления Карла I.

Глава XIV. БЕСПАРЛАМЕНТСКОЕ ПРАВЛЕНИЕ

Распустив парламент и начав править единолично, король не действовал скрытно или постепенно — наоборот, он сразу же открыто заявил о своих намерениях. «Наши частые встречи с народом доказали, — сказал он, — нашу любовь к парламентским институтам, однако последнее злоупотребление заставило нас против нашей воли сойти с этого пути». Далее король, напомнив о своем праве созывать и распускать парламент, провозгласил, что соберет его снова, «когда наш народ яснее осознает интересы и действия короны», а виновные в неповиновении властям «понесут заслуженное наказание».

Личное правление короля повлекло за собой важные изменения как во внешней политике, так и во внутренних делах. Во-первых, нужно было заключить мир с Францией и Испанией. Без поддержки парламента Карл не имел достаточно сил, чтобы продолжать войны в Европе. Добиться мира было нетрудно. Французское и испанское правительства еще до роспуска парламента добровольно вернули пленников, захваченных у Ла-Рошели и в Нидерландах, чем продемонстрировали свое презрение к неудачным военным действиям англичан. Во-вторых, король нуждался в том, чтобы переманить на свою сторону хотя бы некоторых из парламентских лидеров. Правительство долго обсуждало этот вопрос. В те времена лишь очень немногие не искали расположения короны. Одни добивались этого, раболепно пресмыкаясь перед ней, а другие — становясь в оппозицию. Джона Элиота сочли непримиримым, а сэр Генрих Сэвил, Томас Диггз и Томас Уэнтворт казались власти склонными к компромиссу. Диггз подвергался тюремному заключению во имя парламентского дела, но тем не менее после проявленной к нему королевской милости стал лояльнее. Для короля наиболее привлекательной среди парламентских оппозиционеров фигурой представлялся Уэнтворт. В ходе дебатов по принятию «Петиции о праве» он занял сдержанную позицию. Наряду с нападками на правительство в его речах можно было заметить стремление к диалогу с ним. Способности Уэнтворта не подлежали сомнению — как, впрочем, и его амбиции. Он мог либо сокрушить создаваемую королем систему, либо помочь ее становлению.

Понимая это, король и обратился к Уэнтворту. На самом деле еще до смерти Бэкингема этот «защитник парламента» дал завуалированно, но вполне отчетливо понять правительству, что он готов на сотрудничество с ним. Теперь заручиться поддержкой Уэнтворта стало жизненно необходимо для создания системы личного правления.

Уэнтворт оказался вполне готов к этому. Он считал, что способен на большее, чем многие другие, что обладает трезвым мышлением и является прирожденным администратором, что нуждается в свободе действий для осуществления своих замыслов. В 1628 г. он стал председателем Совета по делам Севера и членом Тайного совета. С этого момента он не только перестал исповедовать идеи, страстным защитником которых был до сих пор, но и отвернулся от всех друзей, сражавшихся на его стороне. Он получил власть и был осыпан королевскими милостями, тогда как Элиот, его давний товарищ, был осужден за неуважение к королю и встретил смерть за стенами Тауэра. Практичный ум Уэнтворта привел его к тому, что было прямо противоположно всем принципам, которых он прежде придерживался и которые защищал. Чтобы объяснить такую внезапную перемену, пришлось приводить различные доводы. Некоторые историки стремятся показать его как единственного человека, способного обеспечить воссоединение парламента и монархии. Нужно принять во внимание, что в те времена монаршая милость и общественный долг воспринимались иначе, чем в наши дни.

Как сурово, но справедливо отметил Л. Ранке: «Государственные деятели Англии всегда отличались от правителей других стран тем, что сочетали деятельность в Совете и кабинете с деятельностью в парламенте, без чего они не могли добиться успеха. Но они не имели пока ясного осознания правила, крайне важного для морального и политического становления замечательных людей, гласящего, что деятельность министра должна гармонично и последовательно соответствовать его деятельности как члена парламента. В случае с Уэнтвортом понятно, что он стоял в оппозиции правительству только для того, чтобы стать необходимым ему. Он однажды открыто признал, что никогда не хотел быть в опале у своего монарха, но, напротив, испытывать его благосклонность, чтобы видеть не хмурый взгляд, а улыбку своего монарха. Едва слова осуждения в адрес правительства слетели с его уст, как он, получив приглашение того же самого правительства, вступил в него, не привнеся в его политику никаких изменений». Это и было причиной того, что ненависть, которую испытывал к себе Уэнтворт, не шла ни в какое сравнение с чувствами, которые вызывал даже некомпетентный Бэкингем. Его называли «сатаной», «отступником», «падшим архангелом», «подкупленным предателем дела парламента». Никакие административные достижения, никакие успехи в делах, никакое красноречие не могли примирить его бывших друзей с этой изменой. На протяжении одиннадцати лет, пока Уэнтворт находился у власти, раздражение против него только нарастало.

Сэвил и Диггз, а кроме них два видных юриста, высказывавших мнение, противоположное интересам короны, также поддались убеждению и приняли предложенные им должности.

Другие, менее крупные фигуры парламентского движения, либо страдали от несправедливостей, чинимых королевской властью, либо, подобно Голлизу, Хейзелриггу и Пиму, предавались горестным размышлениям, сойдя с политической сцены.

Третьим немаловажным условием эффективности личного правления, без которого политическая система не могла действовать, были деньги. Как их достать? Прежде всего необходимо практиковать крайнюю бережливость — не вести никаких войн, не предпринимать никаких авантюр, не допускать никаких беспорядков; все траты государства сократить до минимума и обеспечить спокойствие любыми средствами. Таковы были принципы новой системы правления короля Карла. (Правительство Карла ставило примерно те же цели, которых в XIX в. пытались достичь Д. Брайт и Р. Кобден.) Корона не финансировала никаких заморских предприятий и шла на всяческие ухищрения, чтобы обходиться минимальными, доходами от налогов, вотированных парламентом ранее. Как обычно говорили в Викторианскую эпоху, «старый налог — не налог». Так как новые налоги не могли быть введены без согласия парламента, в карманах простого народа оседали заработанные им деньги. В стране воцарились мир и покой. Больных вопросов правительство старалось не касаться. Король правил очень осторожно. Это был деспот, но деспот разоруженный. Кроме того что Карл был стеснен в средствах, у него не было постоянной армии, чтобы силой проводить свои декреты.

Король опирался на двор, имевший вполне достойные манеры и мораль, которые стали примером для всех. Некоторых из придворных запечатлел для нас на своих полотнах Ван Дейк. При дворе терпимо относились к религиозным различиям, чего нельзя было сказать об Англии в целом. Карл искренне верил — его судьи ревностно подтверждали, а народ не имел оснований отрицать, — что он правит в соответствии со многими старинными обычаями королевства. Было бы неверным представлять период личного правления как время тирании. В более поздние годы, при Оливере Кромвеле, вся Англия считала спокойные 1630-е гг. периодом мира, тишины и покоя.

Прерогативы короны, не всегда вполне четко очерченные в законе, позволяли ей эксплуатировать различные источники дохода. Король прибег к помощи юристов, чтобы изыскать всевозможные средства пополнить казну. Он не только продолжал упорно взимать таможенные сборы, к чему все уже привыкли, но и поднял цены на определенные виды деятельности и услуг. Король дал разрешение своим уполномоченным искусственно завышать оценку продаваемых земель, что давало немалые прибыли при заключении сделок купли-продажи. Карл получал немалые средства, используя свое королевское право опеки над теми поместьями, наследники которых не достигли совершеннолетия. Он наложил штрафы на тех, кто отказался явиться за получением рыцарского звания при его коронации. Долгое время на отсутствие на коронации лиц, получивших дворянское звание, смотрели сквозь пальцы, считая этот обычай пустой формальностью; теперь это было превращено в еще один источник доходов. Королева Елизавета и Яков I потворствовали, к неудовольствию парламента, выдаче монополий. Но если при них получения монополий были эпизодическими, то Карл I превратил их в систему. Изъяны в действующем законе против монополий давали Карлу возможность предоставлять новые, все более выгодные привилегии — преимущественно корпорациям, в которых участвовали придворные и крупные землевладельцы. На практике монополии превратились в систему косвенного налогообложения, причем сбор налогов был передан на откуп: за каждую концессию выплачивались крупные суммы денег, а торговля ежегодно приносила солидный доход в виде пошлин. Те немногие, кто получал выгоды от этой системы, выступали за личное правление, тогда как большинство, остававшееся вне ее, пополняло ряды оппозиции. Многие англичане с опасением наблюдали за тем, как растет Лондон: при Карле вместе с пригородами его население составляло около 200 тысяч человек. Теснота, скученность, антисанитария вполне могли стать источником болезней, и общественное мнение поддерживало строгие правила, ограничивающие строительство в Лондоне новых домов. Тем не менее жилища возводили многие, и столица, как и другие города, росла. Уполномоченные короля являлись к хозяевам, жестко требуя или снести незаконно возведенное строение, или заплатить за него выкуп. Иногда жилища бедняков действительно разрушались, но в большинстве случаев домохозяева предпочитали штраф.

Тем временем Уэнтворт, ставший наместником Ирландии, сумел, используя не только властные полномочия, но и такт, добиться такой степени подчинения этого королевства британской короне, какого не было ни до него, ни после. Он установил в Ирландии порядок, пресек внутренние усобицы и создал условия для ее экономического процветания. Уэнтворт организовал ирландскую армию и обеспечил значительные поступления из этой страны в английскую казну. Здесь он в полной мере проявил свои административные способности.

Порядок был наведен там через семь лет без насилия или кровопролития.

Используя различные прерогативы, позволявшие жить экономно и бережливо, Карл I ухитрялся обходиться без парламента. Оппозиция по-прежнему была бездеятельна. Все те идеи, которые отстаивали парламентарии в борьбе с короной, продолжали будоражить их умы, но не имели ясного выражения. Трудности торговли, преследования любителей устраивать собрания, тихая, спокойная жизнь умиротворенной Англии подавляли сопротивление. Многие из тех, кто был бы готов страстно отдаться борьбе, если бы им выпала такая возможность, примирились с размеренной рутиной повседневной жизни. Земля давала все необходимое, каждое время года приносило свои радости и удовольствия. Сельское хозяйство и традиционная охота на лис проливали успокаивающий бальзам на мятущиеся души. Не было больше проблем с рабочими: закон о бедных проводился в жизнь с исключительной гуманностью. Мелкопоместные дворяне хотя и не участвовали в управлении страной, но все еще оставались полновластными хозяевами в своих поместьях. Через суды квартальных сессий [79] они влияли на ситуацию в графствах, и до тех пор, пока придерживались закона и платили налоги, их никто не трогал. В таких условиях от сторонников дела парламента требовалось немало усилий, чтобы пробудить в обществе стремление к переменам и чувство национальной гордости. Недовольные оппозиционеры отчаянно искали повод, чтобы снова начать действовать.

Тем временем юристы Карла привлекли его внимание к одному обстоятельству, выпавшему из поля зрения власти в последние годы. В соответствии со старыми законами Англии — возможно, со времен Альфреда Великого — вся страна должна была платить налог на содержание флота. Однако уже на протяжении длительного времени эти средства выделяли только приморские графства. Между тем разве не флот являлся щитом мира и свободы, благодаря которым процветает Англия? Почему тогда только несколько графств должны платить за оборону всей страны? Пожалуй, из всех требований, предъявляемых островным государством к своим подданным, не было более справедливого, чем то, что все графства должны в равной степени участвовать в содержании военного флота. Если бы король должным образом обратился к парламенту с таким предложением, оно, несомненно, было бы поддержано — не только из уважения к древней традиции, но и ввиду своих очевидных достоинств. Но упущение или злоупотребление, позволявшее внутренним графствам обходить ранее установленный порядок, за несколько веков стало традицией, которую не позволяла себе нарушать сама королева Елизавета, причем даже в такой критической ситуации, как отражение нападения испанской «Непобедимой Армады». Проект содержания флота был предложен королю и заслужил его одобрение. В августе 1635 г. Карл I обложил новым налогом, названным «корабельные деньги», всю страну.

Против этого решения тотчас же выступили очень многие. Среди них был один бэкингемширский джентльмен Джон Гемпден, бывший член парламента, оппозиционно настроенный по отношению к короне. Хотя с него требовали всего 20 шиллингов, он отказался платить, исходя из принципа, что даже самые необходимые налоги должны вводиться только с согласия парламента. Его не остановило лишение имущества и тюремное заключение, которые предусматривались за неповиновение. Как для короны, так и для оппозиции дело Джона Гемпдена стало пробой сил. Парламентарии, не имевшие другого способа выразить свое мнение, видели в предстоящем судебном разбирательстве, к которому должно было быть приковано всеобщее внимание, отличное средство для пробуждения общества и приветствовали Джона Гемпдена как мученика за правое дело. Оппозиция хотела продемонстрировать, как стонет народ под ярмом тирании. С другой стороны, корону интересовал сам спор, в котором ей было важно одержать победу. Таким образом, дело Гемпдена сразу стало знаменитым. Подсудимый доблестно защищал свое мнение, сводившееся к тому, что внутренним графствам нет никакого дела до королевского флота, пока соответствующих налогов от них не потребует парламент. Однако возобладала точка зрения короны. Судьи не сомневались в справедливости своего решения, которое имело под собой определенные законные основания. Но недовольство охватило всю страну. В 1637 г. было собрано 90 процентов «корабельных денег», но в 1639 г. — уже всего 20. По всей Англии раздавались протесты, все чаше и чаще вспоминали «Петицию о праве».

Однако этого было явно недостаточно, чтобы поднять всю страну. Парламентская партия понимала, что одни конституционные вопросы не помогут ей добиться успеха. Вот почему оппозиционеры продолжали разжигать религиозную агитацию, видя в этом самое верное средство встряхнуть Англию. В связи с этим на политической сцене появляется человек, ставший настоящим злым гением короля Карла. Это был Уильям Лод, архиепископ Кентерберийский. Убежденный защитник англиканской церкви, всецело стоявший в оппозиции и Риму, и Женеве, противник кальвинизма, он был доверенным лицом Бэкингема и даже автором наиболее успешных речей герцога. Когда религиозные вопросы приобрели первостепенное значение, Уильям Лод, имевший склонность к политике, с готовностью оставил академическую карьеру в Оксфорде и стал членом королевского Совета. Судьба англиканской церкви, этого елизаветинского установления, зависела от государства. Без его помощи она не могла выдержать борьбу с пуританством. Государство находилось в союзе с церковью: правительство защищало собственность церкви, а последняя проповедовала долг послушания властям и божественность прав королей.

Разумеется, не Лод инициировал этот союз, который сложился столетием раньше, но именно он с необычайной энергией взялся за его укрепление. Среди прочих его нововведений было, например, возведение ограждений вокруг алтаря, тщательное соблюдение всех обрядов и подчеркивание достоинства священнослужителей. Последние еще больше отдалялись от прихожан; заметно усиливалось их влияние. Таким образом, религиозные нововведения Лода проводились вполне в русле королевской политики, что также вызывало у многих недовольство. Лод нашел и новый источник доходов для короны. Согласно елизаветинским статутам, каждый был обязан посещать храм; даже если человек придерживался иных убеждений, чем те, которые поддерживала официальная церковь, он публично должен был подчиняться общим правилам. Со времен Елизаветы об обязательности этих требований успели позабыть, и данные статуты не соблюдались. Одни не ходили в церковь из-за лени, другие — по соображениям веры. Лод решил возродить обычай обязательного воскресного посещения церкви, и в результате огромное количество людей по всей стране, мужчин и женщин, оказалось виновным в нарушении статутов о воскресном дне.

Судьи штрафовали их на 1 шиллинг за каждое непосещение. Эта непопулярная мера коснулась многих простых людей. Не требовалось быть юристом или судьей, чтобы понять, к чему это может привести. Пуритане, и без того уже недовольные властями, сочли штрафы преследованием и заговорили о том, что все кончится кострами, как при Марии — Карл, несомненно, до этого дойдет! Агитация в пользу парламента, которая все эти годы велась со значительными трудностями, с началом штрафов резко усилилась, и ряды оппозиции сплотились.

Суды над пуританскими авторами, такими как Уильям Принн [80] и другие, назначавшие в виде наказания клеймение, отрезание ушей, стояние у позорного столба, тюремное заключение, запятнали правление Карла. Но по сравнению с тем, что творилось в других странах, его режим можно назвать даже мягким. Нельзя с уверенностью сказать, что к восстанию неизбежно привела ситуация, сложившаяся в Англии. Во многом сыграли свою роль события в Шотландии. Факел, превратившийся в огромный пожар, был зажжен именно там, на родине Карла. Лод, неудовлетворенный состоянием духовной жизни северного королевства, подвиг короля на то, чтобы попытаться улучшить его. По мнению архиепископа, шотландцы должны были принять английский молитвенник и войти в лоно англиканской церкви.

За желанием унифицировать религиозные церемонии во всем королевстве скрывались вполне практические цели светского характера. Яков I вернул епископов в Шотландию с намерением дисциплинировать пресвитеров, на его взгляд, излишне прямо высказывавших свои мысли.

Он также искусно поддерживал шотландскую знать, сопротивлявшуюся претензиям пресвитерианской церкви. Карл же после восшествия на престол потерял доверие знати, попытавшись конфисковать у нее все земли, приобретенные со времен Реформации. К тому же он, стремясь уменьшить бремя, лежавшее на мелких землевладельцах, и увеличить жалованье духовенства, вознамерился реформировать систему сбора церковной десятины, находившуюся главным образом в руках светской аристократии. Таким образом, желание Карла усилить епископат в Шотландии поставило шотландскую знать в оппозицию своему суверену. В свою очередь, и епископы, на которых смотрели как на агентов английского короля, почувствовали все возрастающую ненависть к себе со стороны низшего духовенства и землевладельцев. Для укрепления позиций шотландских епископов в 1636 г. было выработано новое толкование канонического права, а в Лондоне составили новый молитвенник для упорядочения форм общественного богослужения. Никто не предвидел последствий, какие будут иметь эти новшества в шотландской церкви.

Карл и его советники не думали об изменении церковных доктрин и уж тем более о каком-либо сближении с папством. Напротив, они желали утвердить точку зрения протестантской церкви. Новые богослужебные книги особо подчеркивали верховенство монарха и предписывали выполнять несколько более сложные обряды. В итоге оказались задеты имущественные интересы знати, оскорблены религиозные убеждения всех классов и был брошен вызов независимому духу шотландской нации. Возбужденное этими мерами всеобщее недовольство было немедленно направлено в русло самых опасных предубеждений. Шотландцы, как аристократия, так и простой народ, верили, что королевская власть намерена заставить их сделать первые шаги к римскому католицизму. Каждое положение, каждое слово нового молитвенника тщательно изучались с глубочайшей подозрительностью. Разве король не женат на католичке, практикующей в своей частной часовне идолопоклонство? Разве паписты по всей стране не пользуются полной свободой, что опасно для протестантской веры? Нет ли здесь какого-либо умысла, рассчитанного на то, чтобы вернуть Шотландию под власть Рима?

В июле 1637 г. шотландская знать и сановники церкви собрались в церкви св. Джайлса в Эдинбурге на первое торжественное чтение молитвенника. По этому случаю в город явилось множество священников и влиятельных светских лиц со всей Шотландии. Когда настоятель попытался приступить к чтению новых положений, взрыв ярости и оскорблений не позволил ему продолжать. Какая-то женщина, по виду из бедных слоев, даже бросила скамеечку для ног в этого волка в овечьей шкуре, появившегося среди мирных прихожан. Вместо благочинной церемонии начался бунт. Эдинбург бросил вызов короне, и в городе не нашлось силы, чтобы воспротивиться этому. Известие о случившемся неприятно поразило Карла. Он попытался успокоить своих подданных. Король в сильных выражениях высказал свою ненависть к папству и объявил, что желает изменить новый молитвенник. Но это не помогло: спасти положение можно было только незамедлительным изъятием оскорбительной для шотландцев книги. Вместо этого начался долгий спор по малозначимым вопросам, в котором король неизменно терпел поражение и был вынужден идти на уступки. Недовольство шотландцев нарастало, но к вооруженным действиям они перешли после длительных ожесточенных юридических споров. Шотландцы, руководствуясь советами знатоков права, выразили свое сопротивление в форме петиции, «Великой просьбы» (Grand Supplication), под давлением которой новый молитвенник был отозван. Но остановить начавшуюся бурю было уже невозможно. Епископы подвергались нападкам, но в адрес короля по-прежнему звучали слова почтения и верности. В конце концов Карлу пришлось отступить от своих первоначальных требований. В результате в Шотландни постепенно набирала силу оппозиция. На протяжении всего 1637 г. Карл делал одну за другой очевидные уступки и даже был вынужден буквально извиняться перед своими противниками, а сам в то же время обдумывал возможность применения силы против них. Между тем шотландцы сформировали союз, бросивший вызов государственным и церковным порядкам в королевстве.

В начале 1638 г. вместо «Великой просьбы» шотландцы решили подписать так называемый Ковенант. По сравнению с последней нового в нем было не очень много. Этот документ повторял исповедание веры шотландской пресвитерианской церкви, согласованное еще при короле Якове, когда тот был шотландским монархом. В то время, пятьдесят лет назад, Европу сотрясали религиозные войны, и шотландцы испытывали сильное желание заявить о злодеяниях папства и высказаться против власти Рима. Ковенант стал тем звеном, которое соединило всю нацию. Все, подписавшие его, заявили, что готовы «придерживаться и защищать вышеназванную истинную веру и воздерживаться от всех нововведений в вопросе поклонения Господу до тех пор, пока таковые не будут рассмотрены и допущены свободными собраниями и парламентом». При этом любые несправедливости, учиненные против даже самого слабейшего из ковенантеров, должны были затрагивать всех. Двадцать восьмого февраля 1638 г. Ковенант был прочитан в церкви доминиканцев в Эдинбурге. Первым под документом расписался граф Сазерленд, за ним последовали многие знатные персоны, увлеченные «демоническим неистовством» масс. Свиток подписывали в церкви, причем вместо чернил многие пользовались кровью, для чего резали себе вены. Копии документа были направлены почти во все города и деревни, где под ними ставили свои подписи местные жители. В Ковенанте воплотилась стойкая решимость всего народа скорее погибнуть, чем подчиниться папству. Король, возбудивший такую бурю в Шотландии, отнюдь к ней не стремился и даже не имел в мыслях ничего подобного.

Ковенант имел своим последствием новые уступки короля. На Север был послан маркиз Гамильтон, опытный шотландский государственный деятель (он последовал во время революции за королем на плаху). Перед ним как уполномоченным монарха была поставлена цель примириться с Шотландией. Гамильтон же не стремился ни к чему большему, как только добиться для короля временной передышки под благовидным предлогом. Маркизу пришлось гасить бурю.

Ему удалось достичь договоренности о созыве Генеральной ассамблеи. За организацию выборов в нее взялся комитет, заседавший в Эдинбурге и состоявший из тех, кто подписал Ковенант. На Ассамблее, собравшейся в соборе св. Манго в Глазго, верх взяли религиозные убеждения решительных приверженцев шотландской пресвитерианской церкви. Священнослужителей поддержала большая группа мирян из самых разных сословий, которые сидели в соборе, вооруженные кинжалами и мечами.

Перед тем, как послать Гамильтона в Шотландию, король имел с ним весьма примечательный разговор. Карл сказал, что, если примирение по каким-либо причинам сорвется, Гамильтону нужно будет собрать войска и подавить восстание. «Но что я буду делать, если в стране не окажется достаточного количества солдат для этой цели?» — спросил Гамильтон. «Тогда, — ответил король, — к вам на помощь прибудут войска из Англии, и я сам буду с ними. Я скорее рискну своей жизнью, но не допущу пренебрежительного отношения к высшей власти».

Теперь обстоятельства сложились именно так: король столкнулся с организованным сопротивлением враждебно настроенной Ассамблеи, собранной для урегулирования религиозных разногласий, но оказавшейся под влиянием вооруженных мирян, ставивших перед собой исключительно политические цели и требовавших фактического уничтожения епископата. Карл распорядился распустить Ассамблею. Однако это собрание в ответ на требование королевского уполномоченного объявило о своем твердом намерении продолжать заседания. Оно пошло на этот шаг, полностью понимая, что он означает. Отказ Генеральной ассамблеи Шотландии разойтись в ноябре 1638 г. можно сравнить с аналогичным поступком французского Национального собрания в 1789 г., когда его члены впервые выказали сопротивление монаршей воле. Конечно, ход событий и обстоятельства во Франции и в Шотландии были различны, но в обоих случаях все это в конце концов привело к одному и тому же результату — а именно к публичной казни короля.

Гамильтон, этот незадачливый миротворец, возвратился в Уайтхолл [81], укоряя себя за неудачу. Теперь он заявил, что настроен в. пользу решительных мер. Шотландский вопрос долго обсуждался в королевском Совете. С одной стороны, зачем поднимать меч на целый народ, заявляющий о своей любви и почтении к короне? Как вести войну, не имея ни денег, ни вооруженных сил, ни поддержки всей Англии? Кроме того, министры Карла не могли не понимать, какие опасные последствия может иметь шотландское восстание для ситуации в Англии, внешне столь спокойной, но на самом деле весьма напряженной и в любую минуту готовой взорваться. Чем все это может закончиться? Королевская власть, опираясь на судебные решения, уже десять лет обходилась без парламента, встречая при этом определенное сопротивление, но все же достигая поставленных целей. Теперь на Севере ей бросили открытый вызов. Архиепископ Лод и Уэнтворт, находящийся в Ирландии, вели постоянную переписку. Они склонялись к тому, что, пока еще есть время, нужно подавить мятеж. После того как эта точка зрения получила поддержку, и король, и его противники в Шотландии стали изыскивать средства на ведение войны.

Теперь Карлу предстояло найти войска. Королевский Совет обратил взоры на Ирландию, где Уэнтворт имел в своем распоряжении некоторые силы, и даже на Испанию. Речь шла о том, чтобы нанять две тысячи испанских пехотинцев, к которым присоединились бы сторонники Карла в Шотландии. Но противники короля имели возможность собрать на континенте куда более мощные силы. Та блистательная роль, которую сыграли шотландские войска и шотландские полководцы под командованием шведского короля Густава II Адольфа в Германии, обеспечила Шотландии несравненную военную славу. Во время Тридцатилетней войны Александр Лесли дослужился до чина фельдмаршала. Он устремился на родину, чтобы принять участие в предстоящей схватке. Для него эта англо-шотландская война была всего лишь фланговой операцией в широкомасштабном конфликте протестантов с римской церковью.

Призыв, обращенный к шотландским солдатам за границей, не остался неуслышанным. На родину хлынули тысячи опытных офицеров и солдат, испытанных, закаленных; прошедших много суровых кампаний. Они сразу же стали ядром дисциплинированной армии, штаб которой был организованным, а главнокомандующий, Лесли, достаточно подготовленным для того, чтобы решать любые задачи. Шотландская знать уважала репутацию Лесли и признавала его авторитет. Подчинившись его приказам, аристократы отложили личные ссоры и соперничество. Через несколько месяцев, задолго до того как в Англии начали активно заниматься подготовкой к войне, Шотландия уже располагала самой мощной вооруженной силой на Британских островах. Ею командовали опытные офицеры, имевшие хорошее знание военного дела. Шотландцев вдохновлял доходящий до фанатизма религиозный пыл. Проповедники, с мечом на боку и мушкетом в руке, помогали сержантам обучать солдат. Последние воодушевленно распевали псалмы. При всем при том и солдаты, и офицеры сохраняли почтение к королю, а иногда его имя даже встречало бурную поддержку. Но на знаменах шотландского войска был начертан девиз: «За Христову корону и за Ковенант». Вскоре две армии неизбежно должны были столкнуться. В мае 1639 г. шотландские силы, насчитывавшие в своих рядах около 20 тысяч солдат и офицеров, расположились на границе с Англией.

Им противостояла куда более слабая, недисциплинированная и неуверенная в своих силах армия Карла, с большим трудом собранная королем и его советниками.

С самого начала было ясно, что далеко не все сторонники короля имеют горячее желание воевать с шотландцами: переговоры с ними шли вполне спокойно и в благожелательном духе, и 18 июня 1639 г. было согласовано так называемое «Бервикское умиротворение». Шотландцы пообещали распустить свою армию и вернуть захваченные ими королевские крепости. Король согласился в следующем августе созвать в Шотландии и Генеральную ассамблею, и парламент, пообещал, что отныне они будут собираться регулярно и что Ассамблея примет решение по церковному вопросу, а парламент займется светскими делами. Был достигнут компромисс: Карл отказался признать решения Ассамблеи в Глазго, потому что они ставили под сомнение его власть как верховного правителя, но зато смирился с запретом епископата. Все же король полагал, что договоренность с шотландцами — это только средство выиграть время, и его противникам суждено было убедиться в этом в самом скором времени. Вся Шотландия оказалась охвачена стремлением к независимости. Возвращение королевских крепостей вызвало гнев, а роспуск шотландской армии — страх. Вернувшийся в Шотландию Гамильтон очутился в атмосфере нарастающей враждебности. Шотландский парламент, собравшийся в Эдинбурге в конце августа 1639 г., провозгласил, что отныне королевский Тайный совет должен нести ответственность перед ним и что король обязан учитывать его рекомендации при назначении командующих армией и в особенности начальников крепостей. Парламентарии отказались признать над собой юрисдикцию английского казначейства, прежде всего в вопросе чеканки монеты, стоимость которой неуклонно падала, и даже потребовали следовать их пожеланиям при раздаче почестей и титулов. Когда намерения парламента стали очевидны, Гамильтон не смог добиться ничего большего, кроме как перерыва в работе сессии, что позволило ему оттянуть принятие этих законов до июня 1640 г. Прежде чем разойтись, Генеральная ассамблея передала всю полноту власти влиятельному и представительному комитету, являвшемуся фактически правительством Шотландии. Расстановка политических сил, сложившаяся в те годы в Западной Европе, была сложной. Шотландцы являлись не только рьяными защитниками протестантизма, но союзниками Франции, вместе с ней выступавшими против австро-испанского альянса. Политика нейтралитета, проводимая королем Карлом, и его нежелание вмешиваться в европейские дела представлялись им уступками католицизму или даже поощрением его. Традиционно близкие связи Шотландии с Францией вновь усилились. К концу 1639 г. Карл оказался в сложном положении: ему противостояло независимое государство, имеющее собственное правительство, которое, признавая формально его верховную власть, было твердо намерено проводить собственную политику — как внутреннюю, так и внешнюю. Такое положение дел создавало угрозу не только его правам верховного правителя, но и целостности его владений. Он был обязан противостоять этому — но как?

Вернувшийся из Шотландии Гамильтон поставил трудный вопрос: если принять курс короля, то как собрать деньги и осуществимо ли это без парламента? В этой сложной ситуации из Ирландии вызвали Уэнтворта. Его авторитет при дворе был очень высоким. Он не только навел в Ирландии порядок, но и добился подчинения этой страны, пусть даже чисто внешнего. Симпатии ирландцев были на стороне католиков. Управляя как просвещенный деспот, Гамильтон сумел сформировать в Ирландии восьмитысячную армию и оплачивал ее содержание. Он полагал, что в состоянии навязать Шотландии, а затем и Англии, систему автократического правления так же, как и Ирландии. Девизом Уэнтворта было слово «тщательность», и он старался ему следовать, насколько возможно, но нам сейчас трудно судить, каких результатов он мог бы добиться в случае успеха. Уэнтворт, прибыв в Англию, твердо высказался в пользу войны с Шотландией. Он надеялся, что, начавшись, она разбудит в англичанах старую неприязнь к шотландцам. Уэнтворт мечтал о новом Флоддене [82] и готовился при необходимости использовать в Шотландии свою ирландскую армию.

В 1639 г. в Англии могла установиться абсолютистская форма монархического правления, которая уже повсеместно господствовала в других государствах Европы. Однако события приняли иной поворот. Король не мог позволить себе отступить от старинных законов и с уважением относился к традициям, в том числе и тем, которые затрагивали основы государственного управления, тогда как Уэнтворт, беспринципный авантюрист, чье личное влияние усилилось во время кризиса в Шотландии, был начисто лишен этого чувства. Но он достаточно ясно понимал, что королевских доходов недостаточно для финансирования шотландской кампании. При этом самоуверенно полагал, что сможет подчинить своей воле парламент — однако жестоко просчитался. Весной 1540 г., после почти одиннадцати лет личного правления, Карл I сделал решающий шаг, издав указ о созыве нового парламента, и по всей Англии начались выборы. Это стало прологом вошедшей в историю длительной борьбы парламента против короля. Парламентская партия, хотя и не имела средств публичного выражения, не была ни бессильной, ни пассивной. В условиях единоличного правления Карла она смогла установить надежный контроль над местным управлением во многих частях страны. Поэтому вновь избранный парламент сразу же начал с того, чем закончил предыдущий. Депутаты, вынужденные молчать одиннадцать лет, все эти годы копили недовольство против монарха. Парламент, собравшийся на свое первое заседание 13 апреля, поставил на обсуждение те же самые вопросы, которые дебатировались в 1629 г. Карлу пришлось униженно обращаться ко многим из тех людей, которых он силой заставил разойтись. Время и судьба изменили состав палаты. В парламент 1640 г. были избраны около четверти депутатов, заседавших в нем в 1629 г.

Элиот умер в Тауэре, а Уэнтворт стал графом Страффордом и первым министром короля. Из «ветеранов» выделялся Джон Пим — он имел опыт и был полон жажды мщения. С самого начала работы нового парламента, впоследствии прозванного «Коротким», Пим стал его центральной фигурой. «Он замечал ошибки и недостатки в управлении, — писал о нем его современник Кларендон, — и хорошо знал, как представить их хуже, чем они есть». Пим произнес длинную торжественную речь, где заново поставил прежние вопросы и предъявил королю новые обвинения. Новый парламент не удовлетворил ни Карла, ни его главных советников Страффорда и Лода. Наоборот, они столкнулись с таким противостоянием, что уже через несколько дней [83] король распустил парламент, совершив акт крайнего безрассудства. В итоге его созыв послужил лишь одной цели — вызвал недовольство по всей стране, а король не только не получил поддержки, но и добился противоположного результата.

Надежды, возлагавшиеся на созыв парламента, явно не оправдались, и идеи Страффорда стали идеями всех сторонников Карла. Шотландская армия стояла на границе, а выставить против нее король мог только слабые, плохо дисциплинированные и малообученные силы. Для создания боеспособного войска требовались деньги. Кроме того, необходима была идея, за которую это войско оказалось бы готово сражаться. Ни того ни другого не существовало. Многие аристократы пожертвовали Карлу деньги для защиты королевства. Английские католики, исповедовавшие свою веру нелегально, тоже сделали денежный взнос — разумеется, тайком. Но этих мелких подачек явно не хватало для ведения войны. Страффорд хотел привести свои ирландские войска, но страх перед реакцией, которую мог спровоцировать этот шаг, парализовал Тайный совет. Граф прибыл в Йорк в качестве председателя Совета по делам Севера и в жесткой, грубой форме высказался в отношении местной знати. Прием, оказанный ему там, нельзя назвать теплым или обнадеживающим. Шотландцев вдохновляло охватившее Англию широкое оппозиционное движение, где главную роль играли парламент и пуритане и лидером которого был Джон Пим. Армия небольшого северного королевства организованно пересекла реку Твид: пехота перешла ее вброд, в то время как кавалерия стояла выше по течению, перекрыв подступы к реке. Шотландцы не встречали никакого сопротивления вплоть до самого города Тайна. Там, как и перед «Бервикским умиротворением», оба войска столкнулись лицом к лицу. Несколько дней прошли спокойно, но однажды утром какой-то шотландец, приведший коня на водопой, слишком близко подошел к английскому посту. Кто-то нажал на курок, пуля попала в цель, и незадачливый солдат был ранен. Все шотландские пушки выстрелили — и вся английская армия пустилась в бегство. Как писал один современник, «никогда еще столь многие не бежали от столь немногих с меньшим беспорядком». Английские солдаты впоследствии пространно объясняли, что покинули поле боя не из страха, а из-за собственного недовольства, напоминая при этом, что они так и не получили положенных им денег. Между тем англичане ничего не сделали, чтобы остановить шотландцев, и их армия быстро подошла к воротам Ньюкасла. Здесь шотландские генералы объявили, что их цель — благо и свобода для Англии, и призвали на помощь всех, кому дорого дело парламента и пуританская вера. Властям города ничего не оставалось, как открыть ворота. Тем временем Страффорд в Йорке отчаянно пытался организовать фронт и принять хоть какие-то меры против вторжения, тщетно надеясь, что поругание родной земли вызовет в англичанах возрождение национального духа, и убеждал северный Совет принять его предложения по переброске ирландских войск.

В то же время многие из лордов, собравшихся в Лондоне, настоятельно советовали королю созвать Большой совет (Magnum Concilium) — собрание пэров без палаты общин. Английские монархи не обращались к нему уже в течение нескольких столетий, но разве кризис не требует подобных экстраординарных мер?

Карл собрал Большой совет, но этот древний орган лишь смог порекомендовать ему созвать парламент. Король не имел возможности защитить страну. Только парламент был в состоянии спасти королевство от акта шотландской агрессии. В этот момент положение короля было плачевным, как никогда. Он терпел политическое и моральное, банкротство. Его враги, наконец добившиеся своей цели и сокрушившие его, были сильны и сплоченны и имели множество сторонников, каждый из которых был готов умереть за дело парламента.

Глава XV. ПАРЛАМЕНТ ВОССТАЕТ

Неумолимый рок вынуждал короля делать то, чего он больше всего боялся. Шотландская армия овладела Даремом и Нортумберлендом. Лесли и другие генералы поддерживали тесную связь с парламентской партией и пуританской оппозицией в Англии. Они выдвинули требования, которые касались не только северного королевства, но и должны были затронуть всех англичан. Шотландцы тщательно следили за тем, чтобы доставка угля в Лондон не прерывалась ни на один день, но в то же время их фуражиры рыскали по окрестным графствам, забирая все необходимое для содержания армии. Король ничего не мог противопоставить им. Граф Страффорд считал, что сумеет удержать за собой Йоркшир, но это было все, на что он мог рассчитывать. Тайный совет выступил за перемирие с шотландцами, которые потребовали выплачивать им по 40 тысяч фунтов в месяц на содержание армии на английской земле до тех пор, пока их притязания не будут удовлетворены. После долгих переговоров эту сумму удалось снизить до 25,5 тысячи фунтов стерлингов в месяц. Таким образом, английской короне, не имевшей никаких средств, предстояло неопределенно долгое время, пока шли переговоры, содержать за свой счет обе армии, стоявшие друг против друга с вложенными в ножны мечами. Эти переговоры положили конец так называемой «епископской войне», а настоящая война, требовавшая еще больших средств, еще не началась.

Со всех сторон раздавались требования созвать парламент. По крайней мере половина лордов, предвидя, что это рано или поздно произойдет, оставалась в Лондоне. Небольшая группа аристократов во главе с графом Бедфордом, поддерживавшим тесную связь с оппозиционерами, явилась в Тайный совет и призвала его собрать парламент. При этом они высказали мнение, что, даже если король не издаст соответствующего предписания, парламент соберется без него. Королева и находившиеся при ней советники срочно написали Карлу, что не видят другого пути. Тем временем король и сам пришел к такому же выводу. В те дни его точка зрения претерпела самые серьезные изменения. Он признал, что его теория абсолютной монархии должна быть приспособлена к требованиям времени. Решившись обратиться к парламенту, Карл согласился с тем, что отношения между народом и короной должны быть изменены.

Созыв парламента на некоторое время ослабил царившее в обществе напряжение, а рвение парламентской оппозиции оказалось направлено на выборы новых членов палаты общин.

Карл лихорадочно искал средства. Но лондонский Сити согласился предоставить королю заем в 50 тысяч фунтов только после долгих переговоров и под личную гарантию тех самых лордов, которые находились в оппозиции королю. Эти деньги предназначались для того, чтобы сохранить за победоносной шотландской армией захваченный ею север Англии и удержать английскую армию от мятежа и дезертирства.

Когда обстановка в стране накалена, не существует более верного способа поддержать народное возбуждение, чем парламентские выборы. Страсти кипели, пиво текло рекой. Хоте ситуация в Англии была спокойней, чем в Шотландии в 1639 г., вожди оппозиции ездили из графства в графство, возбуждая пыл своих сторонников. В свою очередь, король обратился к поддерживавшим его лордам и нашел у них отклик. В некоторых городах на выборах соперничали четыре-пять кандидатов, но в целом настроения складывались не в пользу двора. «Мы избрали, — гласил один памфлет 1643 г., — не тех, кто прославился какой-либо добродетелью, но лишь тех, кто известен своим недовольством по отношению к вышестоящим». В новый парламент вернулись три пятых членов Короткого парламента, 294 из 493 депутатов, а из избранных впервые почти все считали себя противниками правительства. Ни один из тех, кто сделал себе имя принадлежностью к оппозиции, не был отвергнут народом. Король мог рассчитывать на поддержку не более чем трети палаты общин.

Третьего ноября 1640 г. парламент, вошедший в историю как Долгий, официально приступил к работе.

Он стал самым памятным парламентом из всех, когда-либо заседавших в Англии. Его сила заключалась в том, что он вдохновлялся не только политическими, но и религиозными идеями и был порожден потребностью эволюционирующего общества развиваться на более широкой основе, чем абсолютистская и патерналистская монархия Тюдоров. Парламентарии использовали военную угрозу со стороны вторгшейся в страну шотландской армии в тактических целях. Представители шотландского правительства и богословы прибыли в Лондон. Они были удивлены тем, как тепло их встретили, как приветствовали, называя освободителями Англии. Некоторые из их английских союзников, как вскоре выяснилось, намного превзошли гостей во враждебности к епископам. Переговоры тянулись неделя за неделей за счет короны, получавшей деньги на это от парламента. Карлу I пришлось столкнуться с требованиями далеко идущих изменений в гражданском и религиозном управлении, на протяжении нескольких десятилетий выдвигавшихся в Англии и Шотландии, которые теперь были сведены воедино и выдвинуты обоими королевствами, объединившими свои усилия. Восшествие на престол Якова I стало союзом Англии и Шотландии, но теперь произошло нечто такое, о чем и подумать не могли ни Яков, ни его сын — сложился союз политических сил, вместе боровшихся за общее дело. Мишенью его были Карл и верные ему министры.

Наибольшее раздражение среди них вызывал Страффорд. Пим и Гемпден, лидеры палаты общин, сразу же привлекли на свою сторону большинство нижней палаты. Теперь корона уже не имела возможностей выступать против исповедуемого палатой общин принципа, в соответствии с которым выделению требуемых ею средств предшествовало удовлетворение претензий и жалоб депутатов. Но ситуация изменилась и уже не была такой, как в 1620-е гг.: палату могла удовлетворить только месть. Страффорд имел в своем распоряжении убедительные доказательства того, что Пим и другие парламентарии поддерживают переписку с вторгшимися в страну шотландцами. Это была явная государственная измена, но Страффорд не успел начать обвинительный процесс против них — Пим нанес удар первым. Весь гнев парламентской партии обрушился на «безнравственного фа-фа» с невероятной силой, ни с чем не сравнимой в английской истории. Никто из депутатов не принимал во внимание то, что Страффорд некогда принадлежал к оппозиции, не учитывал требования собственной безопасности. Одиннадцатого ноября двери часовни св. Стефана закрыли; ключ был положен на стол; никого посторонних не впускали, и ни один из членов палаты не мог уйти [84]. Вечером Пим и Гемпден, сопровождаемые своими коллегами, отнесли документ с обвинениями в адрес министра в палату лордов. По просьбе короля Страффорд приехал в Лондон. Утром следующего дня его уважительно приветствовали пэры. Узнав о своем обвинении, он вернулся в верхнюю палату, но теперь все вдруг изменилось. Его встретил недовольный ропот. Послышались требования, чтобы он ушел на время дебатов. Страффорду пришлось подчиниться. Менее чем через час всесильный министр превратился в обвиняемого и пленника. Ко всеобщему удивлению, он опустился на колени, чтобы выслушать решение пэров. У него забрали шпагу и отправили в тюрьму. По дороге туда Страффорд имел возможность в полной мере почувствовать на себе враждебность толпы.

Опала распространилась не только на Страффорда, но и на всех министров короля. Архиепископ Лод, которому палата общин также предъявила обвинение, попытался было отвергнуть его, заметив, что у нее не может быть оснований, но был вынужден замолкнуть, и вскоре Тауэр открыл перед ним «Ворота изменников». Сэр Френсис Уайндбэнк [85] и еще несколько человек бежали в Европу. Лорд-хранитель печати сэр Джон Финч предстал перед палатой общин при полном параде, с Большой государственной печатью Англии в вышитом мешочке и защищался столь убедительно, что заставил депутатов замолчать. Тем не менее он смог добиться для себя всего лишь небольшой отсрочки перед вынесением обвинения в государственной измене [86], которой ему хватило только на то, чтобы успеть бежать из страны. Все действия членов палаты общин поддерживались лондонцами и встречали одобрительное отношение пэров. Не будем забывать о том, что на севере Англии стояли шотландские войска, которые также благосклонно встречали все происходящее и имели возможность повлиять на ход событий.

Отличительной чертой начавшейся пуританской революции являлось то, что все наболевшие вопросы обсуждались открыто, а противостояние политических противников было безжалостным, причем не только в парламенте, где они поедали друг друга горящими глазами, готовые отправить оппонента на виселицу, но и на улицах столицы, где не менее ожесточенно сталкивались люди различных взглядов. При всем том уважение к закону и к человеческой жизни брало верх. Борьба была смертельной, но долгое время стороны сдерживали себя от физического насилия. Даже тогда, когда разразилась гражданская война, они соблюдали высшие законы, защищавшие человечество от варварства. Осмотрительность и сдержанность, проявленные нашими предками, оказали влияние на многие поколения англичан, вплоть до нашего времени.

Множество слухов будоражило столицу. Парламент тщательно выполнял требования шотландцев относительно содержания их армии, но английские войска испытывали нужду. Это служило почвой для домыслов о бунтах и военных заговорах. Пим умело и хладнокровно играл на этих тревогах и опасениях, которые могли стать реальными при малейшем проявлении парламентом своей слабости. Враждебные настроения большинства палаты общин выразились в требовании запретить епископат. Шотландцы, приобретшие в Лондоне большое влияние и остававшиеся хозяевами на севере Англии, попытались ввести и на Юге пресвитерианскую систему церковного управления. Перемены будоражили общество. В палату общин была подана петиция, подписанная 15 тысячами человек, в которой заявлялось о намерении «вырвать епископальное управление с корнем». Поставленная на голосование в палате, она получила большинство голосов. Но в это время, впервые с начала противостояния короны и парламента, проявили себя противники парламента. Вторая петиция, которую составили и подписали семьсот священнослужителей, враждебно относившихся к защищаемым королем и архиепископом принципам, предлагала ограничить власть епископов духовными вопросами и даже в этой сфере частично поставить их под контроль. Всем было известно, что король считает епископат, на протяжении веков воспринимавший свою духовную власть от апостолов, неотъемлемой частью христианской веры. Английский епископат брал начало со времен св. Августина [87], и разрыв Генриха VIII с Римом никак не сказался на преемственности власти епископов. Король искренне полагал, что сам имеет право назначать их; его противники видели в этом лишний источник власти монарха. Таким образом, не только политические, но и религиозные вопросы вызвали противостояние, и на этот раз столкнулись между собой люди, считавшие себя протестантами, но по-разному представлявшие методы церковного управления. Каждая сторона была готова идти до конца, но если в политическом отношении недовольство личным правлением короля охватило все общество, то в религиозном вопросе противников епископата было примерно столько же, сколько и его сторонников. Именно религиозный вопрос мог бы позволить королю сплотить вокруг себя сторонников. Пим, сознавая это, решил отложить обсуждение в палате общин обеих петиций. Они были отправлены на рассмотрение в комитет. Тем временем начался суд над Страффордом. Парламентарии, министры, политики и богословы собрались в просторном Вестминстер-Холле. Треть помещения заполнила публика. Король и королева ежедневно восседали в специальной ложе, надеясь своим присутствием смягчить обвинения против фаворита. Почти сразу же палата общин столкнулась с немалой трудностью, суть которой заключалась в различной интерпретации понятий закона и справедливости. Судебный процесс над ненавистным министром оказался для парламентариев трудным. Очевидно, что Страффорд был врагом прав и свобод нации и вызвал к себе всеобщую ненависть. Но доказать его вину в совершении акта государственной измены было невозможно. Страффорд защищал себя сам и делал это великолепно. Каждое утро он опускался на колени перед лордом-распорядителем и кланялся лордам и всем присутствующим. Каждый день он, обращаясь к логике и чувствам собравшихся, разбивал доводы обвинения. Он удачно высмеял теорию «совокупной измены», к которой были вынуждены прибегнуть его противники. Как можно назвать несколько ошибок и проступков государственным преступлением? В свою защиту Страффорд привел основной юридический принцип: «нет закона — нет и преступления». Какой закон он нарушал? Обладая искусством оратора, или, как говорили его враги, актера, он воздействовал не только на умы, но и на чувства аудитории. Король день и ночь работал с пэрами. Он был готов на любые уступки ради спасения Страффорда. Карл уже дал слово своему любимцу, что при любых условиях он сохранит ему и свободу, и жизнь. Постепенно на сторону Страффорда стали склоняться не только симпатии многочисленных знатных зрительниц, наблюдавших за процессом, но и их мужей-пэров. На тринадцатый день суда всем казалось, что обвиняемый может всерьез надеяться на оправдание.

Тогда Пим и его коллеги решили нанести графу смертельный удар. Генри Вэн-младший, сын сэра Генри Вэна, секретаря Тайного совета, стремился добиться известности любой ценой. Этот молодой человек вероломно (что впоследствии стоило ему жизни) похитил у своего отца записку, которую тот сохранил после заседания Совета 5 мая 1640 г. На основании этого документа Страффорду приписывались некие загадочные слова: «Все, что позволяет власть, должно быть сделано, и это обязаны предпринять вы. Они отказались, и вы оправданы перед Богом и людьми. У вас есть армия в Ирландии, которую вы можете развернуть здесь, чтобы покорить эту страну. Шотландия не продержится и пяти месяцев».

Палата общин объявила, что эта записка является доказательством вины Страффорда, якобы советовавшего использовать ирландскую армию против Англии. Как можно понять из контекста, на деле речь шла о Шотландии, которая на момент написания этих слов действительно бунтовала против короля. Генри Вэн, секретарь Тайного совета, под перекрестным допросом не смог (или не захотел) сказать, означают ли слова «эта страна» Англию или Шотландию. Другие члены Совета, отвечая на этот вопрос, заявили, что не припоминают этих слов; что на заседании рассматривались средства усмирения Шотландии, а не Англии; что они никогда не слышали ни малейшего намека на применение ирландской армии против какой-либо страны, кроме Шотландии. Разумеется, все присутствовавшие понимали, что после успешного использования этих войск в северном королевстве им можно найти применение и в другом месте, но вопрос об этом не стоял. Страффорд ответил за всех:

«Чего еще можно ждать, если слова, произнесенные в королевском Тайном совете, слова, понятые наполовину или неправильно, превращаются в преступление? Теперь уже ни у кого не хватит смелости открыто выражать свои взгляды перед королем». Юристы также встали на сторону обвиняемого. Никто не сомневался, что Страффорд выиграл дело. Палата общин, обескураженная таким поворотом событий, заявила о выдвижении новых доказательств вины королевского фаворита. Страффорд потребовал, чтобы в таком случае ему предоставили подобное же право. Лорды высказались в его пользу. После этого в зале послышались громкие крики собравшихся там членов палаты общин: «Лишить! Лишить!». Все парламентарии снова собрались в часовне св. Стефана и заперлись там. Неужели этому врагу английской свободы суждено добиться оправдания в ходе судебного процесса? Он был их противником, и они жаждали его крови. Даже если Страффорд избежит наказания по суду — он будет объявлен виновным актом парламента. Пим и Гемпден не стали сами выдвигать против графа билль о парламентском осуждении, но подвигли на это одного из своих верных сторонников. Когда же предложение было внесено, они поддержали его, использовав все свое влияние и угрозы взбунтовавшегося города. Лорды не обратили особого внимания на действия нижней палаты и с явной симпатией выслушали последнее слово Страффорда. Ему удалось вызвать отклик в их сердцах:

«Милорды, мои невзгоды временны, а ваши будут постоянны, и если только ваша мудрость не предотвратит этого, то пролитие моей крови проложит путь к пролитию вашей. Вы, ваши потомки и ваше благосостояние — все поставлено на карту, если эти джентльмены начнут действовать против вас; тогда вашим друзьям и советникам откажут в доступе к вам; ваших врагов допустят свидетельствовать против вас; каждое ваше слово, каждое намерение, каждый шаг будут считаться предательством. Я предоставляю вам решать, какие опасные последствия могут иметь эти недавние прецеденты.

Эти джентльмены говорят, что защищают страну от моих своевольных законов. Позвольте мне сказать, что это я защищаю страну от их измены. Если вы будете и дальше терпеть их действия, то какой ущерб будет нанесен королю и стране — ведь вы и ваши потомки будете отстранены от участия в делах королевства… Я надеюсь, что лучшая часть Англии понимает, что своим несчастьем я доказал мою верность Господу, королю и стране».

Палата общин все же приняла билль об опале, содержащий осуждение Страффорда за государственную измену. Двадцать первого апреля 1640 г. за это решение проголосовало двести четыре человека, против — пятьдесят девять. Одним из тех, кто оказался в меньшинстве, был лорд Дигби, избранный в парламент как один из ведущих оппонентов короны. Его сразу же стали подозревать в тайной поддержке короля. Имена пятидесяти девяти голосовавших против билля были распространены по городу и за его пределами как имена изменников, защищающих предателя. Толпы людей, скопившиеся на подступах к часовне св. Стефана, вели себя все более агрессивно. Среди парламентариев напряжение было так велико, что, когда наверху что-то скрипнуло, они решили — повторяется «Пороховой заговор». Пэры, настроенные благосклонно в отношении Страффорда, увидев окружавшее их безумие, заколебались. Когда Генеральный солиситор [88] Оливер Сент-Джон на совместном заседании палат выступил в поддержку обвинения Страффорда, он использовал не аргументы права, а аргументы революции. Парламент не был, подобно судам, связан существующими законами, но мог принять новые, более соответствующие сложившимся обстоятельствам. Единственное, чем он руководствовался — общественное благо. Как политический орган, парламент выражал интересы всех — от короля до нищего, он мог пренебречь интересами или даже справедливостью в отношении отдельного человека ради блага всех, мог, образно говоря, вскрыть вену, чтобы выпустить дурную кровь и тем самым оздоровить организм. Всегда считалось, что нарушение закона — преступление, но там, где нет закона, не может быть и нарушения его. Но парламентарии не хотели применять этот принцип к человеку, желавшему, как они были уверены, уничтожить все законы. «Никогда не считалось жестоким или бесчестным, — сказал Сент-Джон, — убивать лисиц и волков ударом по голове, потому что они хищники. Их уничтожают ради сохранения полезных животных».

Когда Страффорд услышал эти слова, призывающие к мщению, то поднял руки над головой, словно взывая о милости к небесам. Теперь он знал, что все кончено. Только половина из присутствовавших на заседании лордов осмелилась голосовать против билля, и он был вынужден встретить свою печальную участь. Многие были убеждены, что если Страффорд будет на свободе, то король использует этого человека для войны с парламентом. Как жестоко заметил граф Эссекс, сын фаворита королевы Елизаветы, «у мертвеца нет друзей».

Однако призрачные шансы спасти Страффорда еще сохранялись. Карл попытался взять под свой контроль Тауэр и таким образом освободить пленника. Но начальник тюрьмы, сэр Уильям Бальфур, закрыл ворота перед присланным королем отрядом. Он также с презрением отверг огромную взятку, предложенную ему самим Страффордом. На улицах Лондона раздавались крики: «Справедливость!». Толпа в несколько тысяч человек, многие из которых были вооружены, появилась перед королевским дворцом, требуя головы Страффорда. В парламенте уже ходили слухи о выдвижении обвинений против королевы. Король оказался в такой критической ситуации, с которой не сталкивался ни один из его предшественников.

Вопрос уже стоял не о том, сможет ли он спасти Страффорда, а о том, сохранится ли в Англии королевская власть. Карл обратился за помощью к епископам, и те, за исключением двоих, посоветовали ему поступить в отношении Страффорда не с позиции человека, а с позиции монарха, даже несмотря на обуревавшие его чувства. Сам Страффорд попытался спасти честь короля. В благородном письме, написанном еще до голосования в палате лордов, он настойчиво просил короля не давать никаких обещаний, чтобы не ставить под угрозу существование монархии и мир в королевстве. В конце концов Карл сдался и подписал парламентский билль, осуждающий Страффорда. Согласие на казнь верного сторонника далось королю с большим трудом, и совесть мучила его до конца дней. Не имея покоя, Карл, вопреки всем традициям и правилам этикета, не принимая во внимание угрозу потерять свое монаршее достоинство, уже на следующий день послал юного принца Уэльского в палату лордов с просьбой заменить смертную казнь пожизненным заключением. Пэры отказали принцу, а затем отклонили и прошение об отсрочке казни на несколько дней, не дав своей жертве привести в порядок свои земные дела.

Никогда еще Лондон не видел такого огромного стечения народа на месте казни. Страффорд принял смерть мужественно и достойно. Вне сомнений, это был человек выдающихся дарований, действиями которого руководило честолюбие. Он стремился к власти, поддерживая парламент, но обрел ее, став сторонником короны. Он поставил свой сильный характер на службу государственной системе. Обстоятельства процесса над Страффордом и осуждение его в государственной измене навлекли позор на его преследователей: они убили человека, которого не смогли осудить. Но необходимо признать, что Страффорд, если бы он остался жив и сохранил власть, возможно, еще в течение долгого времени препятствовал бы свободному развитию английского общества.

Суд над Страффордом и его казнь поглотили все внимание Карла, отвлекая короля от других дел. Билль, предусматривавший созыв парламента по меньшей мере один раз в три года, даже вопреки желанию короны, положил конец системе личного правления, созданной Карлом.

Парламент выдал королю на один год разрешение на таможенные сборы, но еще раз заявил о том, что практика взимания «корабельных денег» незаконна, и потребовал возмещения ущерба, понесенного теми, кто сопротивлялся указам короля. Карл волей-неволей согласился с этим. Но самым большим ударом для него стало вынужденное признание постоянного принципа работы парламента — меры, направленной на то, чтобы «предотвратить неудобство, могущее произойти при несвоевременном перерыве в работе или роспуске нынешнего парламента».

Фактически это был закон, превращающий Долгий парламент в постоянный: отныне его нельзя было распустить иначе, как по его же согласию. Королю проект этого билля поступил в тот же день, когда решилась судьба Страффорда. Произошло и много других перемен, необходимость которых диктовалась временем. Некоторые из них оказались полезными для умиротворения народного недовольства. Судьи, срок пребывания которых в должности зависел прежде, от расположения или нерасположения короны, теперь не могли быть смещены, если добросовестно исполняли свои обязанности. Суд Звездной палаты, использовавшийся, как мы видели, Генрихом VII для обуздания баронов, но ставший со временем репрессивным органом, был уничтожен. Такая же участь ждала и суд Высокой комиссии, пытавшийся насаждать религиозное единообразие. Была строго ограничена и определена юрисдикция Тайного совета. Наконец-то были признаны принципы личной свободы и защиты от произвольного ареста, закрепленные в «Петиции о праве». Карл одобрил все эти важные решения. Он уже понял, что в своем стремлении защитить права монархии зашел слишком далеко. Теперь королевская власть опиралась не только на личные инициативы монарха, но и на представительный орган. Вся тюдоровская система государственного управления, унаследованная Стюартами, была потрясена до основания.

После процесса над Страффордом ситуация в Англии изменилась. С того самого дня, когда его голова скатилась под ударом топора, страну охватила консервативная реакция, имевшая место во всех слоях общества. Карл, до недавнего времени чувствовавший себя почти одиноким и поддерживаемый только небольшим числом ненавидимых всеми министров, ощутил вдруг сильную общественную поддержку. Если бы он только позволил этим народным чувствам найти соответствующее выражение, то мог бы, пожалуй, значительно укрепить свое положение. Фанатизм пуританской партии, ее война с официальной церковью, сближение с шотландцами вызвали в английском обществе противодействие. Двор, не имевший возможности повлиять на общественное мнение, мог только наблюдать за изменением умонастроения масс. Если бы корона проявила терпение и мудрость, то могла бы несколько обезопасить себя, не вернув, конечно, всех утраченных позиций. Таким образом, друг другу противостояли уже не парламент и король, а две главные политические силы, которые вплоть до нынешних дней оспаривали право господствовать в Англии. Лишь на заре XX в. англичане перестали ассоциировать эти силы с конкретными властными институтами, столкновение между которыми в XVII в. и способствовало их кристаллизации [89]. Теперь Карл надеялся поправить ситуацию при помощи примирения с Шотландией. Шотландская армия на севере поддерживала тесные контакты с пуританами в парламенте, и для борьбы с ними король не располагал никакими силами. Он решил сам отправиться в Шотландию и открыть сессию шотландского парламента в Эдинбурге. Пим и его приверженцы не могли выдвинуть никаких возражений. Общее мнение склонялось к принятию этого плана. «Если король урегулирует все дела на Севере и установит мир с шотландцами, — писал его секретарь сэр Эдвард Николе, — то это откроет путь к счастливому завершению всех трудностей в Англии». Итак, король отправился в Шотландию. Мечты о единообразии в церковном и государственном управлении двух королевств остались в далеком прошлом. Карл согласился со всем, что прежде вызывало у него ужас. Теперь он стремился привлечь на свою сторону ковенантеров. Он присутствовал на службах в пресвитерианских церквах, внимательно слушал и даже распевал вместе со всеми псалмы. Король дал согласие на установление в Шотландии пресвитерианства. Но все было напрасно: Карла обвинили в причастности к неудавшейся попытке роялистов похитить шотландского вождя, маркиза Аргайла. Шотландцы не желали отказываться от своих заблуждений, и король вернулся в Англию в удрученном настроении.

С казнью Страффорда в Ирландии вновь пришли в движение все те стихийные силы, которые прежде успешно сдерживала созданная им система управления. Ирландский парламент в Дублине, на протяжении нескольких лет изъявлявший полную покорность, поспешил выступить с жалобами на его правление. В то же время у кельтов, продолжавших придерживаться католической веры, английский протестантизм явно вызывал отвращение. Дисциплинированная ирландская армия, созданная Страффордом, была распущена. Королевские министры предприняли робкие попытки воззвать к верноподданническим чувствам ирландских католиков, но все оказалось тщетным. Не только в области Пейл [90], но и по всей стране недовольство голодных и угнетенных ирландцев обратилось на джентри, землевладельцев и протестантов. Осенью 1641 г. ситуация вышла из-под контроля и вспыхнуло восстание, заставившее вспомнить французскую Жакерию [91]. Зажиточные люди вместе с семьями и слугами бежали в города, под защиту стоявших там гарнизонов. «Но, — говорит Ранке, — невозможно описать гнев и жестокость, затопившие всю страну и обрушившиеся на невооруженных и беззащитных людей. Погибли многие тысячи, их тела лежали повсюду, служа пищей для хищников. Религиозные противоречия вступили в страшный союз с национальной ненавистью. Объединялись мотивы Сицилийской вечерни [92] и Варфоломеевской ночи».

Со всех сторон поступали сообщения о невыразимых жестокостях, и правительство нанесло ответный удар. Мужчин безжалостно убивали прямо на месте, в большинстве районов была провозглашена политика уничтожения. Когда рассказы об этих зверствах дошли до Англии, они вызвали у всех настоящий шок, хотя раньше мало кто интересовался событиями в Ирландии, предпочитая заниматься собственными проблемами. Все происходящее сильно повредило интересам короля. Пуританская партия увидела, или по крайней мере заявила, что увидела, в бедствиях, обрушившихся на Ирландию, сценарий, который мог бы воплотиться и в Англии. Пуритане уверяли, что нечто подобное обязательно произошло бы, если бы папистские устремления епископов были поддержаны силой абсолютной власти. Коренных ирландцев они считали дикими зверями, которых следовало убивать на месте. С этого момента они уже были готовы к тому, чтобы расправиться с ними с крайней жестокостью, если посчитают это нужным.

Сам факт отсутствия короля в Лондоне, позволивший парламентским силам в полной мере проявить себя, послужил интересам Карла больше, чем пристальное внимание, которое он на протяжении многих месяцев уделял английским делам. В течение сентября и октября 1641 г. консервативная реакция набирала силу. Кто может обвинять двор в военных заговорах, когда и английская, и ирландская армии уже распущены? Англичане, независимо от своих религиозных и политических убеждений, не желали платить налоги на содержание на своей земле шотландских войск. Пресвитериане не вызывали симпатий у основной массы английского народа, который, не будучи в то же время в восторге от установлений елизаветинской церкви, искал духовного совершенствования в более радикальных сектах, в массовом количестве возникших во время Реформации, или обращался к таким течениям внутри пуританизма, как мер потребовал, чтобы был составлен список тех, кто не согласен с публикацией «Ремонстрации», пытаясь начать процедуру протеста меньшинства. Эта парламентская процедура была характерна для палаты лордов, но в палате общин действовал иной принцип — решение принималось большинством голосов. Палмер спросил, кто готов протестовать. Множество людей вскочили на ноги с криком «Все! Все!». Одни размахивали шляпами, другие тянулись к шпагам, а некоторые даже обнажили оружие. Лишь своевременное вмешательство Гемпдена предотвратило кровопролитие. События в палате общин показали, что парламентские способы решения конфликта исчерпаны, и только война может разрешить его.

Доселе малозаметный член парламента от Кембриджа Оливер Кромвель, человек, обладавший довольно грубыми манерами, сказал Фокленду, когда они выходили из зала: «Если «Ремонстрация» будет отвергнута, я уже на следующее утро продам все, что у меня есть, и никогда больше не увижу Англию; и я знаю многих честных людей, готовых поступить так же решительно». Кромвель, как и многие другие оппозиционеры, обращал свой взгляд за океан, на земли, где царила свобода.

Король, несмотря на то что потерпел поражение в Шотландии и был вынужден усмирять ирландцев, пользовался некоторой поддержкой и сознавал это. Однако окружение побудило его к действиям, оказавшимся ошибочными. Сначала он попытался сформировать министерство, опирающееся на парламентское большинство, заправлявшее в палате общин.

Более десяти, оппозиционных лордов были членами Тайного совета. Но очень скоро эти благородные люди начали без должного уважения отзываться о короле. Отчаянно ища опору, он предложил занять должность канцлера казначейства не кому иному, как самому Пиму. Понятно, что, поступая так, король был весьма далек от действительности. Вместо него канцлером стал Кольпеппер, а Фокленд получил место Государственного секретаря. Затем, поддавшись соблазну отомстить своим врагам, Карл решил осудить за государственную измену пятерых своих главных противников в палате общин. На этот неразумный и опасный шаг его подтолкнула королева Генриетта-Мария. Она обвиняла мужа в трусости, изводила упреками, говоря, что если он не хочет потерять ее, то должен усмирить тех, кто денно и нощно думает о том, как расправиться и с ним, и с ней. Карл дал убедить себя в том, что Пим намерен предать королеву суду.

Четвертого января 1642 г. король в сопровождении трех или четырех сотен своих сторонников отправился в палату общин. Это было беспрецедентное событие — никогда прежде монарх не появлялся в ней. Когда в дверь постучали и стало известно, что король прибыл лично, члены всех партий в изумлении уставились друг на друга. Сторонники короля открыли дверь. При появлении Карла все поднялись. Спикер Уильям Ленталл, оставив свое место, опустился перед монархом на колени. Карл уселся на стул и, выразив палате свое благорасположение, потребовал выдать Пима, Гемпдена, Голлиза, Хейзелригга и Строуда, которым днем раньше было предъявлено обвинение в государственной измене. Однако Пим, заблаговременно предупрежденный одной дамой из окружения королевы, успел принять меры для спасения себя и своих товарищей. Когда король появился, все пятеро уже спустились по ступенькам Вестминстера и скрылись в Сити. Спикер Ленталл не смог предоставить Карлу никакой информации о них. «Мои глаза могут видеть, а уши — слышать только по приказанию палаты», — ответил он. Король, уже осознавший свою ошибку, обвел взглядом собрание. «Я вижу, птички улетели», — неуклюже пошутил он и, добавив еще несколько ничего не значащих замечаний, удалился во главе своих разочарованных и разозленных приверженцев.

Когда Карл уходил, вслед ему раздалось негромкое, но хорошо слышимое восклицание:

«Привилегия!». Его подхватили все присутствующие, и низкий гул голосов провожал Карла до самой двери. И по сей день члены палаты общин от Сити занимают места на скамье казначейства, должны руководствоваться законами, ими самими составленными, и жить под властью правительства, установленного по их собственному согласию». Первого июня 1642 г. парламент предъявил королю «Девятнадцать предложений». В этом документе содержались ультимативные требования о том, чтобы члены Тайного совета, высшие государственные чиновники и наставники королевских детей назначались парламентом. Парламент также претендовал на полный контроль над милицией [93] и армией, посылаемой для усмирения Ирландии, то есть требовал для себя «власти меча». Согласно этому документу, вопрос о церковном установлении также решался парламентом. Если говорить коротко, палата общин предлагала королю отказаться от верховной власти над государством и церковью. Требования ее имели целью не просто решить наболевшие конституционные вопросы — они скрывали в себе потребность разрешить религиозные и классовые противоречия. Пуритане имели подавляющее влияние в парламенте, а при дворе доминировали сторонники англиканской церкви, тяготеющие к католицизму. Новое дворянство, купцы и предприниматели, а также состоятельные сельские арендаторы в некоторых графствах претендовали на политическую власть, почти монополизированную аристократией и лендлордами.

Однако расстановка сил накануне гражданской войны не была такой простой. Брат сражался против брата, отец против сына. Влияние роялистов было очень сильным. Верности парламенту они противопоставили верность короне, пуританскому рвению — англиканское единство. Демократии они предпочитали установленную Богом древнюю королевскую власть. Как «кавалеры», так и «круглоголовые» шли в сражение, руководствуясь верой в высшие цели. В каждом из противоположных лагерей в то же время находились и распутные придворные, амбициозные политиканы и безработные наемники, готовые обогатиться на национальном разобщении; но в целом гражданская война стала трагическим конфликтом противоположных идеалов.

Постоянно растущие требования парламентской партии привлекали к королю новых сторонников. Большая часть знати постепенно примыкала к роялистам; торговцы и купцы в целом склонялись к парламенту, но значительная доля аристократии стояла за Пима, а многие горожане были верными роялистами. Мелкопоместное дворянство и мелкие землевладельцы глубоко разделились в своих политических пристрастиях. Жившие ближе к Лондону в общем симпатизировали парламенту, тогда как север и запад Англии оставались преимущественно роялистскими. Интересно отметить, что обе стороны сражались во имя короля и одновременно поддерживали институт парламента. «Круглоголовые» всегда говорили о «короле в парламенте». Приказы, отданные первому главнокомандующему королевскими силами графу Эссексу, предписывали ему «спасти короля от дурных советников, в чьей власти он оказался», если понадобится — то и силой. Карл клялся, что желает править как конституционный монарх и уважать законы страны. Вопрос не стоял о борьбе абсолютизма против республиканизма, но, как сжато и точно выразился Ранке, «одна партия желала, чтобы доминировал парламент, но не без короля, а другая — король, но не без парламента». При всей значимости классовых и политических противоречий основной движущей силой событий были религиозные споры. Как сказал Кромвель, «религия не была тем, за что поначалу соперничали, но Бог в конце концов подвел борьбу к этому вопросу».

На протяжении более семидесяти лет в Англии царил мир. За исключением немногих офицеров, служивших в Европе, никто не разбирался в военных вопросах. Поначалу «кавалеры», умевшие фехтовать, знающие толк в охоте, имели преимущество над «круглоголовыми». Находясь в Йорке, король с надеждой взирал на Гулль, где хранилось оружие распущенной армии. Сыновья Карла, принц Уэльский и герцог Йоркский, которым в то время было двенадцать и девять лет соответственно, нанесли визит в этот город, где им оказали любезный прием. Но когда король захотел последовать их примеру, то губернатор Гулля сэр Джон Готам закрыл перед ним ворота и приказал вооруженным людям дежурить на стенах. Так как Карл имел в своем распоряжении всего лишь несколько тысяч местных ополченцев, ему пришлось смириться с отпором. В Гулле королю был нанесен сильный удар — оружие имело жизненно важное значение.

Двадцать второго августа 1642 г. Карл поднял свой штандарт в Ноттингеме — как город, так и графство заявили о своей верности ему. Он обратился ко всем сторонникам монархии, призвав их исполнить феодальный долг. Для многих дворян, тех, кто мирно встречались друг с другом, сидели за одним столом, были связаны кровью или родственными узами, начавшаяся гражданская война стала настоящей трагедией: после этого августовского дня они уже больше никогда не улыбались друг другу, не встречались, кроме как на поле боя, а при Марстон-Мур, при Ньюбери или при Нейзби разрубили мечом все узы любви и смыли кровью память о старинной дружбе.

В Ноттингеме в распоряжении короля имелось только восемьсот всадников и триста пехотинцев, и поначалу казалось сомнительным, что королевская армия вообще может быть собрана. Но жестокость парламента сослужила ему хорошую службу: к концу сентября Карл располагал уже 2 тысячами всадников и 6 тысячами пехотинцев. Спустя несколько недель их число увеличилось более чем в два раза, и силы продолжали прибывать со всей страны. Королева Генриетта-Мария, нашедшая убежище в Голландии, прислала оружие и опытных офицеров. Необходимые для этого средства были выручены от продажи драгоценностей короны, которые королева захватила с собой при отъезде. Многие представители знати снабжали короля деньгами. Маркиз Ньюкасл, как сообщается, потратил на роялистское дело почти миллион фунтов стерлингов, а маркиз Вустер — 700 или 800 тысяч. В Оксфордском университете расплавили драгоценную утварь, и этому примеру последовали многие другие. Когда в Кембриджском университете вознамерились сделать то же, Кромвелю пришлось вмешаться и силой заставить университетские власти отказаться от своего намерения.

Тем временем «круглоголовые» располагали куда более значительными средствами, собирая налоги и одалживая деньги у лондонских богачей. Они набрали и обучили двадцатипятитысячную армию, во главе которой стоял Эссекс. Многие полки были сформированы лично теми или иными известными оппозиционерами. Кстати, такая же картина наблюдалась и у роялистов. Но если король мог лишь дать поручение набрать полк или отряд кавалерии, то парламент предоставлял своим войскам еще и оружие и снаряжение. Качество парламентских войск было ниже, но они компенсировали недостаток дисциплины и воинского умения усердием и рвением. Лондонская милиция, обученная немецкими инструкторами, представляла собой силу, с которой нужно было считаться. Флот встал на сторону парламента и блокировал побережье.

Король, умело избегая встречи с армией Эссекса, двинулся на запад, чтобы соединиться с валлийскими подкреплениями и затем нанести удар по Лондону, подойдя к столице по долине Темзы. Когда об этом стало известно, Лондон охватила паника. Королю направили обращение, предлагая вернуться в столицу и примириться с парламентом, одновременно Эссекс получил предписание догнать армию Карла. Король не решился расположить свои силы между войсками в Лондоне и преследующими его частями Эссекса. Двадцать третьего октября 1642 г. недалеко от Эджхилла королевская армия обрушилась на преследователей прежде, чем их арьергард, приближавшийся к деревне Кайнтон, успел подойти. Сражение при Эджхилле продемонстрировало крайнюю невежественность обеих сторон в военном деле.

Принц Руперт Рейнский, племянник короля [94], еще совсем недавно вместе со своим младшим братом, принцем Морисом, участвовавший в войнах на континенте, взял на себя командование кавалерией. Он атаковал и смял конницу парламента. То ли движимый азартом, то ли не сумев справиться с дисциплиной в собственных войсках, Руперт, преследовал «круглоголовых» до деревни Кайнтон, где разграбил их тыловой обоз. Тем временем королевской пехоте, оставшейся без поддержки кавалерии, пришлось противостоять натиску «круглоголовых», располагавших несколькими конными отрядами. В результате беспорядочного и кровопролитного боя даже гвардия короля оказалась разбитой. Пушки Карла были захвачены. Королевское знамя оказалось на время в руках противника, а знаменосец, сэр Эдмунд Верней, погиб. Приближение арьергарда парламентских войск во главе с Гемпденом заставило кавалеристов принца Руперта прекратить грабеж обоза противника. Они возвратились на поле боя и вновь включились в сражение, что позволило королевским силам избежать полного разгрома. Обе стороны вернулись на исходные позиции. В сражении при Эджхилле полегло по меньшей мере 5 тысяч англичан. Двенадцать сотен погибших были преданы земле викарием Кайнтона.