Британия в новое время (XVI-XVII вв.)

Для англичан новый король был чужаком. Они почти ничего не знали о нем, и еще не было известно, окажется ли он в состоянии управлять Англией, а его новые подданные — подчиняться ему. Яков, говорит Дж. М. Тревельян, «столь плохо знал Англию, что в Ньюарке приказал повесить пойманного с поличным вора без суда — только на основании своего монаршего повеления». Казнь не состоялась. Яков питал неприязнь к политическим идеалам своих учителей-кальвинистов. Он твердо усвоил идеи о божественном происхождении королевской власти и считал, что права монарха священны. Яков был довольно образован, претендовал на то, чтобы называться философом, и за свою жизнь опубликовал множество трактатов и трудов, темы которых варьировались от осуждения колдовства и табака до абстрактных политических теорий. Король имел слабость к нравоучениям, а его ум был ограничен и питался устаревшими понятиями. Но Англия менялась. Привычка к подчинению и покорности короне умерла вместе с последней представительницей династии Тюдоров. Испания уже не являлась для Англии угрозой, а уния шотландской и английской корон лишила Францию и другие враждебные ей государства союзника, игравшего ранее столь важную роль в их планах. Теперь в случае войны территория Шотландии не могла быть использована в качестве плацдарма для нападения на Англию. Мелкопоместное дворянство, на которое опирались Тюдоры и которое служило для них противовесом старой знати, держа в своих руках местное управление, начало сознавать свою силу. Англия не имела серьезных внешних врагов и могла свободно заниматься собственными проблемами. Влиятельное джентри стремилось к тому, чтобы принять участие в их решении. С другой стороны, права Якова на корону вовсе не были бесспорными. Укрепить его позиции была призвана доктрина божественного происхождения королевской власти, первоначально использовавшаяся для защиты суверенитета национальных государств в борьбе против католической церкви и Священной Римской империи. Но как примирить короля, притязающего на власть согласно своим Богом дарованным правам, и парламент, опирающийся исключительно на старинные обычаи?

Эти вопросы, вызывавшие глубокие разногласия, дополнялись финансовым кризисом, достигшим небывалых размеров. Приток драгоценных металлов из Нового Света вызвал рост цен, по всей Европе стремительно увеличивалась инфляция, и доходы английской короны, зафиксированные парламентом в определенной денежной сумме, обесценивались с каждым годом. Елизавета смогла отсрочить конфликт с помощью мер крайней экономии, но избежать его было нельзя, и теперь он перерос в сложную конституционную проблему. За кем останется последнее слово в вопросе о налогообложении? До сих пор все соглашались со средневековой доктриной, сводящейся к тому, что «король не может править своим народом в соответствии с какими-либо законами, кроме тех, на которые народ согласен, и, следовательно, не может вводить новые налоги без его согласия». Но никто не анализировал это положение и не определял в деталях, что именно оно означает. Если это фундаментальный закон государства, то имеет ли он свои истоки в туманной древности или стал результатом милости прежних королей? Является ли он неотъемлемым, данным от рождения правом всех англичан или уступкой, которую монарх может взять назад? Король подчиняется закону или нет? И кто должен определять, что такое закон? Большая часть XVII в. ушла на то, чтобы найти ответы — исторические, правовые, теоретические и практические — на эти вопросы.

Их обсуждали все: юристы, ученые, государственные деятели и солдаты. Поначалу подданные приняли нового монарха тепло, испытывая облегчение от благополучного разрешения вопроса о престолонаследии. Но вскоре финансовые и другие проблемы вызвали серьезные разногласия между ними.

Первый же парламент Якова поднял вопрос о своих привилегиях и королевских прерогативах.

В уважительной, но твердой форме палата общин напомнила королю, что в число ее прав входят свободные выборы, свобода слова и неприкосновенность во время парламентских сессий.

«Прерогативы правителей, — протестовали члены палаты, — могут легко быть увеличены, тогда как привилегии подданных по большей части остаются постоянными. Голос народа в делах, его касающихся, — это голос Бога». Яков, как и впоследствии его сын Карл, отнесся к этим словам, выражающим недовольство его подданных, с презрением. Он воспринял их как проявление личных обид по отношению к себе и просто признак плохих манер.

Прежде Яков считал себя стесненным в средствах. Теперь он полагал, что богат. «Нищие шотландцы», пришедшие вместе с ним в Лондон, тоже обогатились. Расходы двора увеличивались с пугающей быстротой. Вскоре Яков, к своему удивлению, обнаружил, что нуждается в деньгах. Это означало, что парламент он будет вынужден созывать часто. Елизавета обращалась к его услугам в исключительных случаях и всегда направляла на заседания своих уполномоченных. Теперь членам парламента, встречавшимся более или менее регулярно, представилась возможность организоваться, но Яков, в отличие от своей предшественницы, пренебрег необходимостью контролировать парламентские сессии через своих личных советников. Государственный секретарь Роберт Сесил, получивший титул графа Солсбери, не имел прямого контакта с палатой общин. Король предавался своим упражнениям в сочинительстве и нередко напоминал парламентариям о своем божественном праве управлять и их священной обязанности удовлетворять его потребности.

По вопросу о финансовом обеспечении монарха парламентарии придерживались господствовавшей на протяжении многих веков точки зрения: король должен «жить на свои средства», а традиционные доходы от земель короны и таможенных сборов следует использовать на общественные нужды. Обычно парламент голосовал за пожизненное предоставление королю доходов от таможенных сборов и не собирался снабжать его дополнительными средствами, за исключением крайних случаев. Для удовлетворения своих растущих потребностей Якову пришлось возрождать королевские прерогативные права в сфере налогообложения, которыми пользовались средневековые монархи, в частности в отношении портов. Вскоре он вызвал этим раздражение парламента, не забывшего своей победы над Елизаветой в вопросе о монополиях. К счастью, судьи постановили, что порты находятся под исключительной юрисдикцией короля и он вправе вводить дополнительные таможенные сборы. Это давало Якову такой доход, который, в отличие от прежних феодальных дотаций, возрастал вместе с увеличением национального богатства и повышением цен [48]. Палата обратилась к судьям с просьбой вынести свой вердикт относительно этой проблемы, а Яков поспешил перевести спор в чисто формальную плоскость, сведя его к решению вопроса о законности королевских прерогатив. На этом конфликт временно утих.

Король имел собственные взгляды на церковное устройство. Вскоре после восшествия на престол к нему обратились с петицией пуритане, пострадавшие при Елизавете в 1590-е гг. Противники государственной епископальной церкви, они надеялись теперь, что король из кальвинистской Шотландии прислушается к их мнению; умеренное крыло пуритан было бы вполне удовлетворено некоторыми изменениями в обрядах. Но Яков не испытывал симпатий к пресвитерианской церкви. Он понимал, что кальвинизм несовместим с монархией, и считал, что если подданные смогут сами выбирать себе религию, то в конце концов они захотят определяться и в политике. В 1604 г. он созвал в Гемптон-Корте конференцию с участием вождей пуритан и англиканских епископов. Предубеждение короля против пуритан стало очевидно очень скоро. В разгар дебатов он обвинил их в стремлении брать пример с шотландских пресвитеров, «которые так же согласны с монархом, как Бог с дьяволом. В пресвитериях будут собираться Джек и Том, Билл и Дик, и они будут обсуждать короля и королевский Совет и все их решения. Итак, я повторяю вам: король подумает [49]. Принесите, прошу вас, ваше ходатайство еще раз через семь лет, и если к тому времени я располнею и начну страдать от одышки, то, возможно, соглашусь снова вас выслушать. Но только сдается мне, что множество государственных дел не оставят меня без движения и я по-прежнему буду здоров». Яков дал понять, что никаких изменений в елизаветинском церковном установлении не будет. Его лозунг прозвучал так: «Не будет епископа — не будет и короля».

Вступление на престол Якова обнадежило не только пуритан, но и католиков: в конце концов, мать короля была их защитницей. Однако их позиция была сложной. Если Папа римский разрешит им присягать на верность королю в мирских делах, то, может быть, король позволит им исповедовать свою религию? Но папа Климент VIII не уступил. Он запретил присягать на верность королю-еретику. По этому вопросу компромисса быть не могло. В Европе разгорелся спор о принципах повиновения светской власти, и Яков включился в него. Иезуиты, нападавшие на Елизавету, пользовались в то время полной властью в Риме. Теперь они обрушились на Якова, опровергая законность его прав на трон. Казалось, что заговоры окружали короля со всех сторон. Яков, в общем-то, склонный к терпимости, был вынужден действовать. Католиков штрафовали за отказ посещать службу в государственной церкви, их священников изгоняли.

Небольшая группа дворян-католиков составила заговор, задумав уничтожить Якова и расправиться с обеими палатами парламента. Они решили взорвать Вестминстерский дворец во время открытия очередной сессии парламента [50]. Заговорщики планировали после этого поднять восстание и установить в стране католический режим [51] — возможно, с помощью Испании. Возглавлял их джентльмен Роберт Кэтсби, помимо него участвовали Гай Фокс, ветеран испано- голландских войн, Т. Перси, сэр Э. Дигби и еще более двадцати человек. Один из них предупредил о планировавшемся взрыве своего родственника Джеймса Паркера, пэра и лорда Монтигла, католика. Вскоре об этом стало известно Сесилу, и парламент был тщательно обыскан. Пятого ноября 1605 г., за несколько часов до покушения, Г. Фокса схватили на месте, возле бочек с порохом в подвалах Вестминстерского дворца. Лондон охватило возбуждение. Яков отправился в парламент и произнес прочувственную речь о том, какой честью было бы для него погибнуть вместе с преданной ему палатой общин. Короли, сказал он, более обычных смертных подвергаются всевозможным опасностям; только его проницательность спасла их всех от смерти. Палата выказала безразличие к заявлению Якова и, перейдя к повестке дня, обсудила прошение одного из своих членов, ходатайствовавшего об освобождении его от парламентских обязанностей по причине приступов подагры. Заговорщиков выследили, подвергли пыткам и казнили. Их вина в государственной измене была очевидной. Раскрытие «Порохового заговора» имело своими последствиями ненависть к католикам и жестокие преследования их. Вплоть до 1854 г. в англиканском молитвеннике сохранялась благодарственная служба по случаю спасения короля, которую служили ежегодно 5 ноября. Годовщины раскрытия «Порохового заговора», отмечаемые до сих пор с фейерверками и кострами [52], не раз омрачались антипапскими демонстрациями.

В это же время был создан замечательный памятник английской прозы — «Библия короля Якова». На конференции в Гемптон-Корте все требования пуритан были отвергнуты, однако все же одно предложение было принято. Пуританский богослов, доктор Джон Рейнольдс из оксфордского колледжа Тела Христова, спросил, нельзя ли создать новый перевод Библии.

Идея понравилась Якову; До тех пор и духовенство, и миряне пользовались несколькими различными переводами: Тиндаля, Ковердаля, «Женевской Библией», «Епископской Библией» королевы Елизаветы. Тексты в них имели некоторые различия, к тому же не все из этих переводов могли считаться адекватными, так как были сделаны людьми, проповедующими собственное толкование Писания и церковное устройство. Каждая церковь пользовалась той версией, которая более соответствовала ее взглядам и доктринам. Якову представлялось, что появилась возможность очистить Писание от ложных трактовок, привнесенных в корыстных целях, и создать объективный перевод, которым могли бы пользоваться все церкви. Яков не стал медлить. Через два месяца после конференции были учреждены комитеты, по два в Оксфорде, Кембридже и Вестминстере, в состав которых входило около пятидесяти ученых и богословов, избранных от разных церквей независимо от своих теологических пристрастий. Каждый комитет работал над определенной частью текста. Сделанный им черновой перевод подвергался тщательной проверке со стороны других комитетов, а затем уже окончательно утверждался специальным комитетом двенадцати. Все тенденциозные толкования и переводы запрещались, разрешалось только давать разъяснения еврейских и греческих слов, трудных для понимания. Около трех лет ушло на предварительные исследования, и основная работа над текстом началась лишь в 1607 г. Для того века, когда почта работала неэффективно и комитеты, разделенные значительными расстояниями, испытывали трудности в сношениях между собой, когда не было механических способов копирования, она была завершена с поразительной быстротой — в 1609 г. Еще девять месяцев новый вариант перевода изучали в надзорном комитете, а в 1611 г. «Авторизованная версия» Библии была напечатана в королевской типографии.

Успех «Библии короля Якова» был триумфальным. Книги продавались дешево, всего за 5 шиллингов. «Авторизованная версия» превзошла все другие, созданные ранее, как в отношении красоты языка, так и точности перевода настолько, что почти триста лет никто не поднимал вопрос о ее пересмотре [53]. На переполненных кораблях, увозивших эмигрантов в Америку, не хватало места для багажа.

Если искатели приключений и брали с собой книги, то это были пьесы Шекспира, «Путешествие пилигрима» Джона Буньяна [54] и, конечно, Библия, причем большинство отдавали предпочтение «Авторизованной версии» короля Якова I. Предполагается, что только на английском языке было издано около 90 миллионов экземпляров. Ее перевели более чем на семьсот шестьдесят языков. До сих пор «Авторизованная версия» остается самой популярной в Англии и Соединенных Штатах. Создание этого перевода можно считать величайшим достижением правления Якова, потому что именно он был его инициатором и вдохновителем. Ученые и богословы, непосредственно работавшие над этим шедевром, по большей части неизвестны. «Библия короля Якова» стала тем звеном, которое прочно связало между собой англоязычные народы.

Шли годы. Отношения между Яковом и парламентом обострялись. Используя королевские прерогативы, Тюдоры действовали осторожно и благоразумно и никогда не выдвигали фундаментальных теорий королевской власти. Яков, напротив, считал себя учителем всей страны. В политическом отношении в течение всего XVI в. Англия двигалась в сторону абсолютной монархии, и действия Якова объективно этому соответствовали. Яков нашел замечательного сторонника в лице Фрэнсиса Бэкона [55], честолюбивого юриста. При Елизавете он заседал в парламенте, причем находился в оппозиции к правительству и водил дружбу с Эссексом. Когда его патрон сошел с политической сцены, отношения Бэкона к власти изменилось. С воцарением Якова он занимал высокие посты на государственной службе. Вершиной его карьеры стала должность лорда-канцлера. Бэкон придерживался той точки зрения, что абсолютное правление короля, опирающегося на юристов, оправданно в силу своей эффективности, но его теории были не только непопулярны, но и нереальны.

Сутью конфликта между короной и парламентом стал вопрос о природе королевских прерогатив и силе актов парламента. Тогда еще не сложилась современная точка зрения, согласно которой акт парламента имеет высшую силу и остается неизменным до тех пор, пока не будет отменен или изменен, и что верховная власть государства не может быть осуществлена иным способом. Тюдоровские статуты в действительности являлись мощными инструментами реформ в церкви и государстве, и казалось, что с их помощью можно изменить почти все. Но статуты требовали как согласия парламента, так и одобрения короля.

Парламент не мог собраться без повеления короля или заседать после того, как его объявили распущенным. Помимо финансовой необходимости, мало что могло заставить короля созвать парламент. Если деньги можно было достать каким-то другим образом, он управлял страной, годами не обращаясь к этому органу. Более того, король располагал некоей не определенной в законе исключительной властью, которой мог воспользоваться в чрезвычайных обстоятельствах. Кто был вправе сказать, что он может делать и чего не может? Если король того желал, он мог, в целях общего блага, издать указ и обойтись при этом без статута. Кто в таком случае мог сказать, что он поступает незаконно?

В этот момент на авансцену английской истории выходят юристы, возглавляемые Главным судьей Эдвардом Коком. Кок, один из самых опытных английских законников, дал прямой и недвусмысленный ответ на эти вопросы. Он заявил, что конфликт между короной и парламентом должна решать третья сторона — судьи, а не корона. Это было утверждение огромной важности, потому что если бы судьи получили возможность определять, какой закон имеет силу, а какой — нет, то именно они стали бы главными законодателями в государстве. Они могли бы сформировать верховный суд, оценивающий законность как указов монарха, так и постановлений парламента. Кок основывался на древней традиции, в соответствии с которой закон, провозглашенный в суде, выше закона, обнародованного центральной властью. Кок считал, что неписаный закон уже существует в обществе, и задача суда — его сформулировать и зафиксировать; поэтому он делал вывод, что законы нельзя создавать или изменять произвольно. Если постановления парламента противоречат этому неписаному закону, они недействительны. Таким образом, сначала Кок не стремился поддерживать парламент. В Англии его теоретическо-правовые идеи были отвергнуты. В Соединенных Штатах случилось иначе.

Яков представлял себе функции судей совершенно иначе, считая, что в их обязанности могло входить рассмотрение конфликта между парламентом и монархом, но в таком случае решение они должны были принимать в пользу короны. Они должны, как выразился Бэкон, быть «львами, но львами под троном». Так как судьи назначались монархом и оставались в должности столько, сколько ему это было угодно, они были обязаны подчиняться ему подобно другим королевским слугам. Конфликт усугублялся соперничеством между Бэконом и Коком. Положение Кока оказалось невыгодным: ни один судья не мог беспристрастно высказываться по вопросу о королевских прерогативах, если мог в любой момент быть отстранен от должности королем. Яков попытался заставить Кока замолчать, для чего перевел его из суда Общих тяжб в суд Королевской скамьи. Потерпев неудачу, король уволил Кока в 1616 г. Остальные члены суда Королевской скамьи встали на сторону Якова.

Через пять лет Кок был избран в палату общин. Выяснилось, что наиболее авторитетные юристы того времени согласны с ним. Члены палаты с готовностью признали претензии юристов на руководство.

Мало кто из заседавших в палате сельских джентльменов имел глубокие познания относительно истории парламента или мог выдвинуть какую-либо связную теорию в оправдание притязаний парламента. Самое большее, на что они были способны — высказаться по поводу несправедливости короля и никчемности его теорий. XVII век, при всех своих драматических свершениях, был веком глубокого уважения к прецедентам и конституционным формам. Если бы правоведы остались на стороне короны и поддержали бы своим авторитетом мнение короля, в будущем задача палаты общин, противодействующей монаршему деспотизму, стала бы намного труднее. Судебный прецедент свидетельствовал бы не в ее пользу, и представителям общин пришлось бы признать себя революционерами. Принципиальность юристов избавила их от этого. Эдуард Кок, Джон Пим, который, хотя и не был практикующим юристом, но читал лекции по праву в Миддл Темпл [56], Джон Селден и другие возглавили противостояние короне. Хорошо знающие законы и не слишком щепетильные в их интерпретации, они постепенно повели дело так, что парламент мог действовать с полным убеждением, что борется не за какие-то новые принципы, а за законные, освященные в веках права английского народа. Так были заложены основы сильной и организованной парламентской оппозиции, в последующие годы под руководством Пима выступившей против короля Карла I.

Яков, конечно, нисколько не симпатизировал правоведам. Король не стремился к компромиссу, но, будучи более проницательным, чем его сын, он все же понимал, что именно компромисс устроит его больше, чем революция или открытое противостояние. Идти на сделку с парламентом или вообще иметь с ним какие-либо дела Якова заставляла исключительно нужда в деньгах. «Палата общин, — сказал он однажды испанскому послу, — это тело без головы. Ее члены высказывают свое мнение неорганизованно. На их собраниях не слышно ничего, кроме криков и суматохи. Я удивлен тем, что мои предки вообще допустили появление этого учреждения. Я шотландец, и когда я прибыл в Англию, он уже существовал, поэтому мне приходится мириться с тем, от чего я не могу избавиться».

Внешняя политика Якова, возможно, отвечала потребностям его страны, нуждавшейся в мире, но часто вступала в противоречие с характером самого короля. Когда он взошел на английский трон, Англия формально все еще находилась в состоянии войны с Испанией. Благодаря усилиям Сесила удалось прекратить военные действия и возобновить дипломатические отношения. Принимая во внимание сложившуюся международную обстановку, этот шаг, вероятно, был благоразумен. Эпицентр борьбы переместился с морских просторов Атлантики в Европу, где по-прежнему весьма влиятельным был дом Габсбургов, правящий в Священной Римской империи и Испании. Владения императора Фердинанда II и его кузена Филиппа III Испанского простирались от Португалии до Польши. Их власть всемерно стремились укреплять иезуиты. Англичане по-прежнему питали враждебные чувства к Испании. Потому палата общин с беспокойством и тревогой следила за распространением Контрреформации в Европе. Но Якова это не волновало. Голландцев он считал бунтовщиками, выступавшими против прав королей, установленных высшей властью [57]. Испанский посол, граф Гондомар, финансировал происпанскую партию при английском дворе. Ничему не научившись на опыте Тюдоров, Яков не только предполагал заключить союз с Испанией, но и стремился женить своего сына на испанской инфанте.

Однако дочь Якова оказалась в противоположном лагере. Принцессу Елизавету выдали замуж [58] за одного из защитников протестантской веры в Европе Фридриха, пфальцграфа Рейнского, который вскоре выступил против императора Фердинанда II Габсбурга. Попытки Фердинанда вернуть в католическую веру области Германии, признанные по Аугсбургскому религиозному миру протестантскими, вызвали противодействие их правителей. Сопротивление возглавила Богемия, где чешская знать решительно препятствовала политике централизации, которую пыталась проводить Вена как в политической, так и в религиозной сфере. Еще в XV в., во времена Яна Гуса, в Чехии образовалась национальная церковь, и чехи вели одновременно борьбу и против Папы римского, и против императора. В 1618 г. они бросили вызов Фердинанду: имперские посланники были выброшены из окна королевского дворца в Праге [59]. Это спровоцировало войну, раздиравшую Германию на протяжении тридцати лет [60]. В августе 1619 г. чехи предложили Фридриху трон Богемии. Фридрих согласился и стал во главе антигабсбургской коалиции.

Хотя его дочь стала теперь королевой Богемии, Яков не проявил желания вмешиваться в события на ее стороне. Он твердо вознамерился любой ценой удержаться от участия в войне, разгоревшейся в Европе, и считал, что наилучшей помощью зятю будет сохранение дружественных отношений с Испанией. Парламент охватили одновременно негодование и тревога. Король напомнил палате общин, что внешняя политика не входит в ее компетенцию. Ядовитые насмешки и упреки в недостатке личной смелости не задевали Якова. Он не изменял своим убеждениям и не ввязывался в войну. Трудно сказать, была ли такая политика разумной, но популярности королю она явно не прибавила.

В скором времени пфальцграф Рейнский Фридрих был изгнан из Богемии, а его наследственные земли оккупировали войска Габсбурга. Правление его в Чехии было столь недолгим, что в историю он вошел как «однозимний король». Палата общин громко требовала войны. Для защиты протестантов собирались частные пожертвования, формировались отряды добровольцев, готовых отправиться в Европу. Яков ограничился рассуждениями о правах чехов, которые он высказал в беседах с испанским послом. Разумеется, они не имели каких-либо практических последствий. Он свято верил в то, что матримониальный союз между королевскими семьями Испании и Англии обеспечит последней дружественные отношения с сильнейшей державой континента. Никакие, даже из ряда вон выходящие, европейские события не должны препятствовать его замыслам. Яков считал, что если бы он вступил в начавшуюся в Европе грандиозную войну, приняв на себя роль защитника веры, то завоевал бы мимолетную популярность у подданных, но при этом отдал бы себя в руки палаты общин. Несомненно, парламент вряд ли проявил бы щедрость, выделяя королю денежные средства, и к тому же потребовал бы контроля за их расходованием. Протестантские силы в стране подняли бы голос. Кроме того, удачу в войне никто не мог гарантировать. Похоже, что Яков на самом деле верил в свою миссию европейского миротворца. В нем глубоко укоренилась нелюбовь к войне, что объяснялось печальным опытом, приобретенным им в юности в Шотландии. Не обращая внимания на требования вмешаться в конфликт, он продолжал вести переговоры о браке своего сына Карла с испанской инфантой.

В разгар всех этих бурных событий 29 октября 1618 г. на Тауэр-Хилле был казнен сэр Уолтер Рэли. Сделано это было в угоду испанскому правительству. Рэли попал в тюрьму еще в 1603 г. по обвинению (скорее всего несправедливому) в заговоре с целью возвести на трон кузину Якова Арабеллу Стюарт [61]. Во время долгого заточения [62] Рэли лелеял мечту найти золото на реке Ориноко. В 1617 г. его последняя экспедиция в Гвиану, предпринятая с дозволения короля, ради которой знаменитого моряка специально выпустили из Тауэра, закончилась катастрофой. Испанские губернаторы в Южной Америке были глубоко оскорблены действиями Рэли, люди которого разграбили форт св. Фомы. Король счел, что Рэли обманул его и совершил враждебные и оскорбительные действия против его союзника — испанского короля. Рэли приговорили к смертной казни на основании решения суда 1603 г. Его смерть должна была символизировать начало новой политики умиротворения и способствовать установлению хороших отношений с Испанией.

Это позорное деяние вызвало в обществе огромное недовольство и еще больше углубило пропасть, отделявшую Якова от английского народа. Но король запятнал себя не только казнью талантливого флотоводца и политика.

Яков отличался пристрастием к фаворитам, и его внимание к красивым молодым людям [63] привело к заметному падению уважения к монархии. После смерти старого и опытного королевского советника Роберта Сесила двор потрясла целая серия отвратительных скандалов. Один из его фаворитов, Роберт Карр, возведенный в титул графа Сомерсета благодаря капризу короля, оказался замешан в отравлении своего бывшего друга Томаса Овербери, причем преступление это организовала графиня Сомерсет. Яков ни в чем не мог отказать своему любимцу и потому почти не обращал внимания на бурю негодования, вызванную смертью Овербери, но в конце концов он все же понял, что Карр более не может занимать высшие государственные посты. Карра сменил симпатичный, сообразительный и неординарный юноша Джордж Вилльерс, ставший в скором времени герцогом Бэкингемом. Этот молодой человек очень быстро набрал силу при дворе, пользуясь покровительством очарованного им короля. У него сложились близкие дружеские отношения с Карлом, принцем Уэльским. Вилльерс не колеблясь согласился с королевской политикой в отношении испанского брака и в 1623 г. совершил романтическое путешествие в Мадрид вместе с принцем, чтобы познакомиться с инфантой, которая, возможно, станет в будущем английской королевой. Однако их раскованное поведение не произвело сильного впечатления на чопорный и церемонный испанский двор. Испанцы потребовали уступок для английских католиков, на которые, как прекрасно знали Яков и Карл, парламент никогда не пойдет. Испанский двор отказался ходатайствовать перед императором Фердинандом II о возвращении наследственных земель Фридриху. В конце концов в короле взяли верх его лучшие чувства. «Я не хочу, — заявил Яков, — женить сына с приданым в виде слез моей дочери». Переговоры с Испанией провалились. Возвращение принца Уэльского и его спутника, за время пребывания в Мадриде успевших разочароваться во всем испанском, задержала неблагоприятная погода. Все время пребывания принца и его спутников в Испании английский флот ожидал его, стоя на якоре в Сантадере под открытым небом. Вся Англия с трепетом ждала новостей из Мадрида, и, когда по стране распространились известия, что Карл благополучно вернулся в Портсмут, что он так и не женился на испанской инфанте, что испанцам не удалось обратить его в католическую веру, радость охватила все общество — от аристократов до простолюдинов. Вся страна желала одолеть Испанию любой ценой и, если нужно, даже сразиться с ней. Воспоминания о победе над «Армадой» и «Доброй королеве Бесс» воодушевляли людей. «Папистское идолопоклонство» англичане считали смертным грехом и ужасались при мысли, что оно вновь может быть восстановлено на их родине. Основная идея «Книги мучеников» Фокса, опубликованной впервые в 1563 г. и все еще пользовавшейся успехом, состояла в том, что религиозный долг, предписывающий сопротивляться ложной вере, выше любых физических страданий. На улицах английской столицы стояли сотни телег с дровами для праздничных костров, а зарево от них, пылавшее в лондонском небе, стало символом очередной победы над Испанией.

Но король и английское правительство слишком далеко зашли в своем стремлении сохранить мир, чтобы провал переговоров с Испанией заставил их отказаться от прежних замыслов. Члены Совета заявили королю, что все дело испортил Бэкингем, который вел себя нетерпимо и действовал самонадеянно. Его поведение они расценили крайне негативно. Члены Совета оправдали испанский двор, отказавшийся содействовать Фридриху, и сняли с него все обвинения в нелюбезности по отношению к англичанам. Но теперь уже и Карл, и Бэкингем готовились к войне. Яков поначалу колебался. Он говорил, что старше их и знает толк в политике. Теперь два человека, которых он любил больше всего на свете, толкали его на действия, прямо противоположные его убеждениям и проводившейся ранее политике.

В этой непростой ситуации Бэкингем, проявив свои неординарные способности, сумел превратиться из королевского фаворита в национального деятеля. Используя свое личное влияние на короля, он обратился к парламенту (и тем самым к народу) и получил его поддержку. Он предпринял ряд шагов, признававших — подобного не было со времен Ланкастеров — права и власть этого старейшего представительного органа. В то время как вмешательство парламента во внешние дела отвергали и Тюдоры, и представитель новой династии Яков, министр-фаворит пригласил лордов и палату общин высказать свое мнение относительно позиции Англии по поводу международных проблем. Обе палаты вскоре дали ясный ответ. Продолжение переговоров с Испанией, заявили они, наносит урон чести короля, противоречит интересам его наследников, ущемляет благо народа и несовместимо с прежними союзами; После этого и сам Бэкингем не стал скрывать, что расходится во взглядах с Яковом. Он публично объявил, что хочет идти в одном направлении, тогда как король считает возможным двигаться сразу по двум. Он не желает быть льстецом и должен открыто заявить о своих убеждениях, потому что если будет действовать тайно, то станет предателем.

Такое развитие событий обрадовало парламент. Но теперь встал вопрос о сборе средств на готовую вот-вот начаться войну. Яков и принц Карл планировали сухопутную кампанию на континенте, которая бы позволила вернуть Фридриху его земли. Парламент настаивал на исключительно морской войне с Испанией, в ходе которой можно было бы добиться огромных прибылей за счет завоевания ее колоний в Америке. Не доверяя королю, парламент проголосовал за выделение половины той суммы, о которой просил Яков, и наложил строгие ограничения на условия ее расходования.

Бэкингем умело лавировал между различными силами и в течение некоторого времени сохранял авторитет в парламенте, чем и воспользовался для борьбы со своим соперником, лордом-казначеем Крэнфилдом. Крэнфидд, ставший графом Миддлсексом, принадлежал к числу новых дворян. Бывший купец, он составил крупное состояние и занял высокую должность. Теперь парламент объявил ему импичмент [64]. Крэнфилда лишили должности и отправили в тюрьму. Это оружие уже было употреблено ранее против Ф. Бэкона, которого в 1621 г. признали виновным в коррупции, отстранили от занимаемого им поста канцлера, оштрафовали и приговорили к изгнанию из страны [65].

Едва разрушив планы короля относительно династического союза с Испанией, Бэкингем обратил свой взор на Францию, стремясь найти там невесту для наследника английского престола. Проезжая через Париж по пути в Мадрид, Карл был поражен очарованием дочери Марии Медичи Генриетты-Марии, сестры Людовика XIII, которой шел тогда четырнадцатый год. Из Парижа Бэкингем получил ответ, что французский двор согласен начать интересующие англичан переговоры, а королева Мария особенно заинтересована в этом. Брак Карла с протестантской принцессой устранил бы разногласия между короной и парламентом.

Но английское правительство стремилось к этому совсем с иными намерениями: в дочери французского короля оно видело единственную альтернативу инфанте. Как может Англия в одиночку противостоять Испании? Если Испания не может быть союзницей Англии, то необходимо опереться на Францию. Король был уже стар и желал видеть своего Сына женатым, говоря, что живет только ради него. В декабре 1624 г. он ратифицировал брачный договор между Карлом и Генриеттой-Марией. Спустя три месяца первый король из династии Стюартов умер.

Глава XII. «МЭЙФЛАУЭР»

Борьба с Испанией поглощала много сил английского правительства, и в последние годы правления королевы Елизаветы за океан отправлялось очень мало новых экспедиций.

Некоторое время о Новом Свете почти не поступало никаких известий. В ходе своих ранних путешествий Дрейк и Хокинс открыли для Англии Карибское море. Фробишер и его товарищи, искавшие северо-западный путь в Азию, далеко проникли в арктические районы Канады. Но перспективы исследовать новые земли и наладить торговлю с ними, какими бы соблазнительными они ни представлялись, не могли быть реализованы из-за настоятельных требований войны. Идея основания колоний, проводниками которой были Гилберт, Рэли и Гренвйл, также не получила поддержки. Их смелые планы не принесли никаких практических результатов, но зато на протяжении многих лет вдохновляли англичан на новые исследования. Теперь, по прошествии нескольких десятилетий, усилия первопроходцев продолжили другие — не столь известные, но оказавшиеся более практичными и удачливыми. Постепенно в Северной Америке начали возникать англоязычные поселения. Поворотным стал 1604 г., когда Яков I подписал мирный договор с Испанией. Возобновились дискуссии, начало которым положила в 1589 г. книга Ричарда Хэклута. Серьезный спор в кругу группы писателей, которую он возглавлял, привлек внимание английского общества, и через пятнадцать лет после появления «Важнейших плаваний, путешествий и открытий…» приобрел новое звучание. Причины этого заключались в том, что в Англии сложилась тяжелая экономическая ситуация. Количество нищих и бродяг чрезвычайно возросло. Безработных, не находивших себе применения и нуждавшихся в куске хлеба и крыше над головой, было множество. Производительные ресурсы нации требовали выхода.

Постоянный рост цен стал причиной нужды и бедствий наемных рабочих. Хотя в целом уровень жизни в течение XVI в. повысился, цены на многие товары подскочили в шесть раз, а оплата труда увеличилась только вдвое. Чрезмерное правительственное регулирование душило промышленность. Средневековая система ремесленных цехов, по-прежнему пользовавшаяся поддержкой государства, затрудняла вступление в эти объединения молодых подмастерьев. Помещики владели большей частью земли и контролировали все местное управление. Их экономическое могущество дополнялось политическим альянсом с короной. Огораживания, проводимые земельными магнатами, оставляли безземельными многих английских крестьян. В новых условиях появилось много людей, лишенных средств к существованию и не имевших надежды хоть как-то улучшить свое состояние. Англичане надеялись, что колонии могут помочь в решении этих тяжелых проблем.

Правительство тоже было заинтересовано в расширении контактов с Новым Светом. Торговля с бурно развивающимися колониями обещала рост таможенных сборов, от которых так сильно зависели финансы короны. Купцы и более богатая часть мелкопоместного дворянства видели за Атлантикой новые возможности для выгодных инвестиций. Они понимали, что там будут избавлены от стесняющих ограничений, накладываемых на промышленность, и надеялись, что в колониях их торговля пойдет лучше, чем в Европе, где дела повсеместно испытывали упадок из-за религиозных войн. Для заморских экспедиций требовался капитал. Попытки Рэли продемонстрировали, что в одиночку добиться успеха невозможно. Начал развиваться новый метод финансирования крупномасштабных торговых предприятий в форме акционерных обществ. В 1606 г. группа купцов получила королевскую грамоту на создание Вирджинской компании. Они обратились за советом к ученым вроде Хэклута, которые разработали детальный план действий в Новом Свете. Беда была в том, что все эти советники почти не имели практического опыта и недооценивали трудностей освоения новых земель — совершенно нового для англичан дела. Судьбе было угодно, чтобы начало американской нации положили всего несколько сотен человек.

Небольшая группа английских эмигрантов поселилась в мае 1607 г. в Джеймстауне, на побережье Чесапикского залива в Виргинии. Уже к осени половина населения умерла от малярии, холода и голода. Тем, кто выжил, долго пришлось вести борьбу за существование, чтобы обеспечить себе пропитание и кров, и в конце концов они сумели это сделать. Капитан Джон Смит, военный авантюрист, участвовавший в турецких войнах, стал правителем этой крохотной колонии и организовал там жесткую дисциплину.

АНГЛИЙСКИЕ КОЛОНИИ В XVII в.:

1. Ньюфаундленд (Англия)

2. Ньюфаундленд (Франция)

3. Акадия (Франция)

4. Мэн (с 1622 г., отошел к Массачусетсу в 1652 г.)

5. Нью-Гемпшир (с 1622 г.)

6. Массачусетс (с 1628 г.)

7. Род-Айленд (с 1647 г.)

8. Коннектикут (с 1633 г.)

9. Нью-Джерси (с 1664 г.)

10. Нью-Йорк (с 1664 г.)

11. Мэриленд (с 1634 г.)

12. Делавэр (с 1664 г.)

13. Виргиния (с 1607 г.)

14. Остров Роанок (с 1687 г.)

15. Северная Каролина (с 1663 г.)

16. Южная Каролина (с 1670 г.)

17. Багамские острова

Брак его помощника, Джона Рольфа, с Покахонтас, дочерью индейского вождя, шокировал английскую столицу. Переселенцы, однако, сумели наладить свою жизнь, но прибыли Вирджинской компании были очень малы. Она почти не влияла на события в Джеймстауне, а все попытки контролировать колонию были грубыми и бесцеремонными. Функции руководителей компании были плохо определены и перепутаны. Некоторые из них думали, что колонизация приведет к уменьшению бедности и преступности в Англии. Другие рассчитывали на прибыли от рыболовства или надеялись на то, что ресурсы английских колоний в Америке уменьшат зависимость метрополии от экспорта из испанских владений. Все они ошибались: в Виргинии открылся новый, совершенно неожиданный источник обогащения. Кто-то из колонистов случайно посадил табак, и он дал хороший урожай.

Впервые его завезли в Англию испанцы, и вскоре вредная привычка начала очень быстро распространяться в английском обществе. Спрос на табак постоянно рос, и прибыли от его продажи оказались большими.

Мелкие колонисты-арендаторы были вынуждены продавать свои земли, складывались крупные поместья, и колония начала становиться на ноги. По мере того как Вирджинская колония росла и богатела, ее общество все больше напоминало Англию, только место лендлордов заняли богатые плантаторы. Они быстро стали независимыми и опирались на местные традиции самоуправления. В этом им немало помогла удаленность от лондонских властей.

Яков I, чья внешняя политика была неудачна, а внутренняя несла на себе печать фаворитизма, не имел авторитета ни в Европе, ни у себя в стране. На первый взгляд может показаться, что Англия вступила в эпоху упадка. Но это впечатление обманчиво: в стране уже вызревали новые, энергичные и полные жизни силы. Елизаветинские епископы изгоняли малейшие признаки пуританского духа из государственной церкви. Хотя они уничтожили церковную организацию пуритан, их небольшие группы продолжали нелегально встречаться. Систематического преследования инаковерующих не было, но мелочные ограничения и надзор препятствовали их мирным богослужениям. Прихожане местечка Скруби в Ноттингшире во главе с пастором Джоном Робинсоном и управляющим имением архиепископа Йоркского Уильямом Брустером решили искать религиозной свободы за границей. Они покинули Англию и обосновались в Лейдене, надеясь найти убежище среди терпимых и предприимчивых голландцев. В течение десяти лет английские пуритане боролись за то, чтобы обеспечить себе хотя бы сносное существование. Будучи мелкими фермерами и сельскохозяйственными рабочими, они не находили себе места в промышленном обществе приморской страны; их национальность стала барьером, препятствующим вступлению в ремесленные цеха; у них не было ни капитала, ни профессиональной подготовки. Единственное, чем они могли заниматься — это грубая ручная работа. Англичан, при всем их упорстве и настойчивости, ждало в Голландии довольно мрачное будущее.

Гордясь своей принадлежностью к английской нации, они не позволяли себе родниться с местным населением. Власти относились к ним с симпатией, но практической помощи оказать не могли. Пуритане начали думать, как бы перебраться на новое место.

Для пуритан эмиграция в Новый Свет представляла собой бегство от развратившегося мира.

Там они могли добыть средства к существованию, не сталкиваясь с помехами со стороны голландских цехов, и исповедовать свою веру, не встречая преследования со стороны английских священников. Как пишет один из их числа, «место, о котором мы думали, — это какие-то обширные и незаселенные территории в Америке, плодородные и пригодные для обитания, свободные от цивилизованных жителей, где есть только дикари, бродящие туда и сюда и мало отличающиеся от диких зверей».

В течение всей зимы 1616–1617 гг., когда Голландии вновь угрожала война с Испанией, взволнованная пуританская община обсуждала планы на будущее. Ее ждал смертельный риск.

Пугало многое: неизвестные опасности, голод, неудачи предшественников. К ним добавлялись страшные рассказы об индейцах: о том, как с людей сдирают кожу, как срезают и поджаривают на углях мясо на глазах у жертв. Но Уильям Брэдфорд, будущий губернатор новой колонии, высказал аргументы, которые поддерживало большинство. В своей «Истории Плимутской колонии» он выразил те взгляды, которых придерживались многие из его сторонников, описал встреченные ими трудности: «Все великие и благородные деяния сопряжены с большими трудностями и должны предприниматься и преодолеваться с требуемой для того смелостью. Опасности были огромны, но не отчаянны; трудности многочисленны, но преодолимы — прежде всего потому, что они ожидаемы, но не неизбежны; многого можно было опасаться, но не все опасения оправдывались; другие неприятности можно предусмотреть заранее и в значительной мере предотвратить через употребление добрых средств; и решительно все можно либо вынести, либо превозмочь с Божьей помощью, твердостью и терпением. Понятно, что должны быть веские причины, чтобы предпринимать подобные деяния. Нельзя пускаться в столь рискованные предприятия из любопытства или надежды на обогащение, как делали многие. Но положение пуритан не было обычным, их цели отличались добротой и благородством, а стремления — законностью; вот почему они могли ожидать благословения Божьего в своих делах. Хотя некоторые из них должны были расстаться в Америке с жизнью, здесь же они могли найти успокоение, и их усилия будут достойны почитания. Они жили в Голландии, как в ссылке, в плохих условиях, и великие несчастья могли вскоре обрушиться на них, потому как двенадцать лет мира заканчивались и не было никаких перемен, только били барабаны, возвещая скорую войну. Испанцы могли оказаться столь же жестоки, как и дикари Америки, а голод и болезни в Голландии так же горьки, как и в Америке, но свободы здесь меньше, чем там».

Первоначально лейденские пуритане планировали поселиться в Гвиане, но вскоре стало ясно, что осуществить столь рискованное предприятие, как плавание через Атлантику и обустройство на новом месте, опираясь только на собственные силы, невозможно. Необходима помощь, и она должна прийти из Англии. Они послали своих агентов в Лондон, чтобы провести переговоры с Вирджинской компанией — единственной организацией, заинтересованной в эмиграции в Новый Свет. В совет компании входил влиятельный член парламента сэр Эдвин Сэндис. Поддерживаемый лондонскими купцами, которые оказывали ему содействие, он выдвинул план действий: убедить короля дать разрешение английской пуританской общине в Лейдене обосноваться в Новом Свете, на территории компании: они идеальные поселенцы, трудолюбивые, здравомыслящие, знающие сельское хозяйство. Но пуритане настаивают на свободе вероисповедания. Нужно разрешить им уехать и тем самым успокоить англиканских епископов. Сэндис и представители пуритан отправились на встречу с королем Яковом. Тот отнесся к предложению скептически. Он спросил, как намерена небольшая группа людей поддерживать свое существование в Америке. «Рыболовством», — смиренно ответили они.

Это понравилось Якову. «Пусть Господь возьмет мою душу! — воскликнул он. — Это почетное и славное занятие! Даже апостолы не гнушались им!»

Лейденская община получила разрешение поселиться в Америке, и подготовка к отъезду пошла быстрее. Тридцать пять членов лейденской конгрегации покинули Голландию. В Плимуте к ним присоединилось еще шестьдесят шесть человек, желавших поискать счастья на Западе. В сентябре 1620 г. они погрузились на «Мэйфлауэр», корабль водоизмещением 180 тонн, отплыли в Новый Свет. Через два с половиной месяца после трудного плавания они достигли берега у мыса Код и, таким образом, высадились не там, где планировали — вне пределов юрисдикции Вирджинской компании. В результате патент, полученный в Лондоне, потерял свою силу. Перед высадкой на корабле заспорили о том, кому принадлежит руководство в вопросах дисциплины. Те, кто сел на корабль в Плимуте, не были пуританами и не намеревались подчиняться лейденской группе. Обратиться за разрешением спора к Англии было невозможно. Тем не менее, если переселенцы не хотели умереть от голода, им требовалось достичь какого-то соглашения. Группа колонистов составила торжественный договор, один из самых замечательных документов в истории, добровольное соглашение о политической организации: «Во имя Господа, аминь. Мы, нижеподписавшиеся, верные подданные нашего повелителя Якова, милостью Божию короля Великобритании, Франции и Ирландии, защитника веры и т. д., предприняв, во славу Господа и ради продвижения христианской веры, и во славу короля нашего и страны, путешествие для основания первой колонии в северной части Виргинии, заключаем договор и объединяемся в гражданский союз ради лучшего управления, поддержания и достижения вышеуказанных целей. Мы полагаем постановлять для общего блага добродетельные, справедливые и равные для всех законы и постановления, которым мы все обещаем повиноваться…» Этот договор подписал сорок один человек.

В декабре на побережье мыса Код эти люди основали город Плимут. Началась суровая борьба с природой — точно так же, как раньше в Виргинии. Не было самого необходимого. Благодаря труду и вере они выжили. Лондонские купцы, которые оказали лейденской конгрегации финансовую помощь, так и не получили прибылей. В 1627 г. они отказались от дальнейшей поддержки переселенцев, и Плимутская колония оказалась предоставленной самой себе. Так была основана Новая Англия [66].

В последующие десять лет английская корона не поддерживала эмиграцию в Америку. В 1629 Карл I распустил парламент и начался так называемый период личного (беспарламентского) правления. Англия, как и многие другие европейские государства, двигалась по пути к абсолютизму. По мере усиления противоречий между короной и подданными росла и оппозиция англиканской церкви. Крохотная колония Плимут указала англичанам путь к свободе. Многие из тех, кто обладал независимостью ума, начали подумывать о том, чтобы искать свободу и справедливость в Новом Свете.

Точно так же, как английские пуритане из Скруби всей общиной эмигрировали в Голландию, их единоверцы в Дорсете, вдохновляемые преподобным Джоном Уайтом, решились перебраться в Новый Свет. Это предприятие получило поддержку в Лондоне и восточных графствах среди тех, кто был заинтересован в торговле и развитии рыболовства. Свою помощь предложили влиятельные пэры, оппозиционно настроенные по отношению к короне. Следуя примеру Вирджинской компании, они создали «Компанию Массачусетского залива в Новой Англии». Известие о ее планах распространилось очень быстро, и недостатка в желающих уехать не было. Первая партия эмигрантов основала поселение Салем, к северу от Плимута. В 1630 г. за ней последовал управляющий компанией Джон Уинтроп вместе с тысячью добровольцев. Трудности, которые он испытывал, нашли отражение в его письмах, раскрывающих причины отъезда всей его семьи. «Я все больше убеждаюсь, — писал он об Англии, — что Господь ниспошлет на эту землю большую беду, и в очень скором времени, но утешьтесь. Если Господь пожелает, это будет нам во благо. Он даст приют и убежище не только нам, но и другим. Наступают тяжелые времена, когда церковь должна бежать в пустыню». «Пустыня», избранная Уинтропом, находилась на реке Чарльз, и сюда перенесли столицу колонии. Здесь из скромного поселения вырос город Бостон, которому в следующем веке суждено было стать сердцем сопротивления британскому правлению [67] и в течение долгого времени оставаться интеллектуальной столицей Америки.

«Компания Массачусетского залива» была, согласно учредительным документам, акционерным обществом, организованным единственно ради целей торговли, и в течение первого года салемское поселение контролировалось из Лондона. Однако в уставе компании ничего не говорилось о том, где должны проходить собрания пайщиков. Неизвестно, был ли пункт, говорящий о местонахождении компании, пропущен по случайности или по чьему-то умыслу, но некоторые из пуритан, владевшие ее акциями, осознали, что никто и ничто не препятствует перемещению самой компании и ее директоров в Новую Англию. Было проведено общее собрание, на котором и приняли соответствующее решение. Акционерная компания организовала самоуправляющуюся колонию Массачусетс. Пуритане-дворяне, руководившие колонией, построили управление на основе хорошо знакомой им представительной системы, Действовавшей в Англии до личного правления короля Карла. В этот ранний период истории колонии руководил ею Джон Уинтроп. Вскоре она выросла. Между 1629 и 1640 гг. численность поселенцев увеличилась с трехсот человек до 14 тысяч. Богатые природные ресурсы американских земель открывали перед эмигрантами благоприятные перспективы. В Англии жизнь сельскохозяйственных рабочих часто была очень трудной. Здесь, в Новом Свете, земли хватало для всех и не существовало каких-либо ограничений движения рабочей силы и других средневековых правил, душивших крестьянство.

Однако пуритане, руководившие Массачусетской колонией, имели собственные понятия о свободе. Свобода — это правление благочестивых. Веротерпимость они понимали и принимали примерно так же мало, как англикане, что вызывало бурные диспуты о религии.

Не все поселенцы были строгими кальвинистами, и когда споры и ссоры стали чересчур острыми, из родительской колонии начали уходить те, кто был не согласен с крайними пуританами и упорствовал в своих взглядах.

За пределами поселения лежали необъятные, манящие земли. В 1635 и 1636 гг. группа колонистов перебралась в долину реки Коннектикут и основала на ее берегах город Хартфорд. К ним присоединилось много эмигрантов, прибывших из Англии. Они образовали поселение Ривер-Таунс, ставшее ядром колонии Коннектикут. Переселенцы провозгласили конституцию, «Фундаментальный закон», подобный договору, заключенному пятнадцатью годами раньше колонистами с «Мэйфлауэра», и учредили народное правительство, в котором участвовали все свободные граждане и которое содержалось на весьма скромные средства до того времени, когда после реставрации монархии Стюартов его существование не было формально узаконено. Так начали складываться принципы демократического правления. Основатели Коннектикута ушли из Массачусетса, чтобы найти новые, более обширные земли для расселения. Других переселенцев, как, например, Роджера Уильямса, религиозная вражда иногда изгоняла довольно далеко за пределы родительской колонии. Ученый из Кембриджа, Уильямс вынужденно покинул университет из-за преследования со стороны архиепископа Лода. Он последовал уже известным путем в Новый Свет и обосновался в Массачусетсе. Местные пуритане показались ему почти такими же нетерпимыми, как и англиканские священники, и вскоре Уильямс вступил в конфликт с властями. Он стал вождем тех, кто за морями искал убежища от преследований.

Его сочли возбудителем беспорядка и решили отправить назад в Англию. Однако друзья своевременно предупредили Уильямса, и он бежал в безопасное место, где ему ничего не угрожало. Когда к нему постепенно присоединились другие беглецы, он основал город Провиденс, к югу от Массачусетса. В 1636 г. к Уильямсу примкнула еще одна группа колонистов из Массачусетса, причем среди них некоторые были изгнаны оттуда, силой. Так возникла колония Род-Айленд. Роджер Уильямс был первым политическим мыслителем Америки, и его идеи оказали влияние не только на американские колонии, но и на Англию. Он во многом предвосхитил политические концепции Джона Мильтона [68]. Уильямс стал первым, кто на практике реализовал полное отделение церкви от светского правительства, а Род-Айленд был единственным местом в тогдашнем мире, где царила подлинная веротерпимость. Экономическое процветание колонии обеспечивало производство и продажу крепких алкогольных напитков.

Таким образом, к 1640 г. в Северной Америке существовало пять поселений, основанных англичанами: Виргиния, формально находившаяся под прямым управлением английской короны, которое с 1624 г. (после того как была аннулирована грамота Вирджинской компании) осуществлял, впрочем довольно неэффективно, постоянный комитет Тайного совета; поселение пилигримов в Плимуте, остававшееся из-за недостатка капитала в своих старых границах; процветающая колония Массачусетского залива и два ее отпрыска — Коннектикут и Род-Айленд. Четыре последние колонии находились в Новой Англии. Несмотря на религиозные расхождения, они имели много общего. Все они занимали земли на побережье, имели хозяйственные и торговые связи друг с другом и в скором времени вынуждены были поневоле сплотиться против своих соседей. Французы уже начали захват английских земель, продвигаясь из своих канадских баз, и вытеснили отряд шотландских авантюристов, которые обосновались в верховьях реки Святого Лаврентия.

К 1630 г. река оказалась целиком в руках французов. Другой водный путь, река Гудзон, находился под контролем голландцев, основавших в ее устье в 1621 г. колонию Новый Амстердам, ставшую впоследствии городом Нью-Йорком. После перенесения «Компании Массачусетского залива» в Новый Свет переселенцы не поддерживали сношений с лондонским правительством. Плимутская колония стала практически автономной после того, как ее английские акционеры продали свои акции в 1627 г. Однако в XVII в. вопрос о независимости от Англии колонистами не ставился. Это сразу же привело бы к подчинению их французами или голландцами. Тем временем Карлу I было не до колоний. В 1635 г. королевский Совет разрабатывал планы посылки экспедиции для утверждения власти английского монарха в Америке. Колонисты строили форты и блокгаузы и готовились дать отпор непрошеным гостям. Но экспедицию пришлось отложить из-за гражданской войны в Англии, и колонии оказались предоставлены самим себе почти на четверть века. Осваивая Новый Свет, англичане смогли утвердиться не только на восточном побережье Северной Америки. Со времен Елизаветы I они не раз пытались завоевать плацдарм в испанской Западной Индии. В 1623 г., возвращаясь после неудачной экспедиции в Гвинею, суффолкский джентльмен по имени Томас Уорнер исследовал один из наименее обитаемых островов Западной Индии. Оставив нескольких колонистов на острове Сент-Кристофер, он поспешил на родину, чтобы получить королевское разрешение на более углубленное его изучение. Добившись своего, Уорнер возвратился в Карибское море и, несмотря на противодействие испанцев, утвердил английское присутствие в этом спорном районе. Испанское владычество в Западной Индии было поколеблено. К 1640 г. в руках англичан оказались Сент-Кристофер, Барбадос, Невис, Монсеррат и Антигуа, куда прибыло несколько тысяч колонистов. Процветание колонии обеспечивалось производством сахара. Впоследствии соперничество англичан и испанцев в Западной Индии оставалось весьма острым и временами переходило в вооруженные столкновения, но еще в течение долгого времени эти островные поселения, с коммерческой точки зрения, были для Англии куда более ценными, чем североамериканские колонии.

Еще одна колония возникла в тот период благодаря поддержке со стороны монархии.

Теоретически все земли, заселенные англичанами, принадлежали королю. Он имел право по своему усмотрению даровать любые территории либо компаниям, либо частным лицам. Подобно Елизавете и Якову, предоставлявшим коммерческие и промышленные монополии придворным, Карл I пытался регулировать ход колониального заселения. В 1623 г. Джордж Калверт, лорд Балтимор, католик, давно проявлявший интерес к колонизации, обратился к королю с просьбой разрешить ему организацию поселения по соседству с Виргинией. После его смерти патент, разрешающий создание колонии, получил его сын Сесилиус. Условия документа во многом напоминали те, на основании которых уже развивались земельные отношения в Виргинии. Лорд Балтимор получил полные права на владение землей в новом районе. Составители патента также попытались перенести в Новый Свет манориальную систему. Управление колонией возлагалось на семью Балтиморов, имевшую верховную власть в вопросах назначения местных властей и регулирования всех спорных ситуаций. Многие придворные и купцы вложили деньги в новое предприятие, которое получило название Мэриленд в честь королевы Генриетты-Марии. Хотя владелец колонии и был католиком, в Мэриленде с самого начала терпимо относились к другим религиозным группам, потому что патент Балтимор получил только тогда, когда объявил англиканскую церковь официальной церковью нового поселения. Аристократический характер правления, зафиксированный в патенте, на практике был значительно смягчен; так как власть местной администрации уменьшалась за счет прав самого Балтимора, существовавших только на бумаге.

В первые десятилетия великой колонизации Америки Атлантический океан пересекли более 80 тысяч людей, говоривших на английском языке. Никогда со времен вторжения германских племен в Британию мир не видел такого грандиозного движения. Англию колонизировали саксы и викинги. Теперь, тысячу лет спустя, потомки викингов вступали во владение Америкой. В Новом Свете слились воедино множество самых различных потоков мигрантов, каждый из которых внес свой вклад в формирование сложного характера будущих Соединенных Штатов. Но британский поток был первым и остался определяющим. С самого начала колонисты не питали симпатий к правительству своей родины. Удаленность от метрополии, строительство с нуля городов и поселений, войны с индейцами углубили пропасть между Старым и Новым Светом. В критические годы обустройства в Новой Англии родина колонистов была парализована гражданской войной. Когда английское государство вновь обрело стабильность, ему противостояли самостоятельные, уверенные в своих силах колонии, где сформировались собственные традиции и развились оригинальные идеи.

Глава XIII. КАРЛ I И БЭКИНГЕМ

Среди многих описаний характера и внешности Карла I в первые годы его правления ни одно не привлекает так, как образ, созданный немецким историком Л. Ранке. «Карл был, — пишет он, — в расцвете сил, ему только что исполнилось двадцать пять лет. Он хорошо смотрелся верхом на коне; все замечали, что молодой король уверенно правил лошадьми, справиться с которыми было нелегко; Карл мастерски владел рыцарскими искусствами; он отлично стрелял как из лука, так и из ружья и знал, как нужно заряжать пушку. На охоте король без устали преследовал зверя, не уступая в этом увлечении своему отцу. Он не мог соперничать с ним в интеллекте и кругозоре, как и со своим покойным братом Генрихом [69] в живости характера, энергичности и общительности. Однако по моральным качествам Карл превосходил их обоих. Он принадлежал к тем молодым людям, о которых говорят, что у них нет изъянов. Строгое соблюдение приличий в поведении граничило у него с девичьей застенчивостью. Король имел прирожденный дар разбираться даже в самых сложных вопросах и хорошо писал. С юности он проявил себя бережливым, не склонным к расточительности, но в то же время и не скаредным, а также точным и аккуратным во всех делах». Единственный недостаток, который имел монарх, — несколько запинающаяся речь, последствие перенесенного в детстве полиомиелита.

Англия стояла на пороге тяжелого политического и религиозного кризиса. Уже при Якове парламент начал играть более важную роль не только в решении вопросов налогообложения, но и в обсуждении самых разнообразных дел, особенно тех, которые касались внешней политики. Примечательно, что в этот период образованная часть английского народа проявляла широкий интерес к Европе, а ее позиция и действия влияли на мнение огромной массы людей. События в Праге или Мюнхене теперь представлялись англичанам столь же важными, как и то, что происходило в Йорке или Бристоле. Границы Богемии, положение в пфальцграфстве задевали их не меньше, чем многие внутриполитические вопросы. Столь пристальное внимание к Европе объяснялось уже не династическими притязаниями английских королей, как это было при Плантагенетах, а вопросами религиозной борьбы. В Англии чувствовали, что дальнейшая судьба государства тесным образом связана с победой идей Реформации, и внимательно наблюдали за каждым событием, свидетельствующим о ее успехах или, наоборот, неудачах. Страстное желание видеть Англию защитницей протестантского дела в Европе придало парламентской оппозиции импульс столь мощный, что он во много раз превосходил тот, который мог вызвать любой из остро стоящих внутренних вопросов. Религиозные мотивы в XVII в. играли огромную роль как во внутренней, так и во внешней политике Англии.

Тем не менее и светские вопросы по-прежнему имели огромную значимость. Абсолютная власть Тюдоров после анархии, царившей во времена войны Роз, была воспринята англичанами как умиротворение, но теперь она перестала соответствовать потребностям и характеру постоянно развивающегося общества. Англичане обращались к своему далекому прошлому. Великие юристы, такие как Кок и Селден, направили внимание современников на те права, которыми, по их мнению, пользовался парламент при ланкастерских королях. Заглядывая еще дальше в глубь веков, они с гордостью говорили о деяниях Симона де Монфора, о Великой Хартии вольностей и даже о более древних правах, которыми пользовался английский народ в англосаксонский период. Занимаясь исследованиями английской истории, юристы пришли к убеждению, что являются наследниками фундаментальных законов, основанных на древних обычаях и как нельзя более пригодных для решения нынешних жизненно важных проблем. Им казалось, что у них в руках чуть ли не писаная конституция, которую корона вот-вот нарушит. Но корона тоже обращалась к прошлому и находила множество прецедентов противоположного характера, особенно в последние сто лет, говоривших в пользу как можно более полного употребления ею своих прерогатив. И король, и парламент опирались на политические доктрины, причем каждая сторона была искренне убеждена в своей правоте.

В Англии формировалось новое общество, более сложное, чем то, которое существовало в тюдоровский период. Расширялась торговля, как внешняя, так и внутренняя. Быстро развивались угледобыча и другие отрасли промышленности. Основывалось много компаний, вкладывающих деньги в крупные проекты. Лондон, вечный защитник свободы и прогресса, с его тысячами активных подмастерьев, богатыми гильдиями и компаниями Сити, находился в авангарде деловой активности. За пределами Лондона многочисленное поместное дворянство, представители которого заседали в парламенте, все более связывало себя с бурно развивающейся промышленностью и торговлей.

В эти годы палата общин не столько занималась законотворчеством, сколько старалась добиться признания короной старинных обычаев и таким образом сохранить экономические достижения последних лет.

Те, кто возглавлял парламентское движение, были заметными фигурами своего времени. Кок вооружил парламент Якова I аргументами, на которые он мог опираться, и методами, с помощью которых он мог одержать верх над короной. Его знание общего права было уникальным: Он раскопал в архивах целый арсенал прецедентов и, интерпретировав их в духе своей эпохи, заставил работать на парламент. Наряду с ним достойны упоминания два провинциальных джентльмена: сэр Джон Элиот [70], корнуоллец, и Томас Уэнтворт, йоркширский помещик. Оба они обладали в высшей степени сильным характером. Элиот и Уэнтворт сначала сотрудничали, потом стали соперниками, а некоторое время даже были врагами. Никак не уступали им в мужестве вожди пуританского джентри — барон Дензил Голлиз [71], Артур Хейзелригг, Джон Г. Тим. Последнему суждено было пойти далеко. Юрист Ним, уроженец Сомерсета, проявлял глубокий интерес к колониальным предприятиям и был резко настроен против официальной церкви. Этот человек глубоко разбирался во всех аспектах политической игры и в своем движении к цели был бескомпромиссен.

При Карле парламент, так же, как и при Якове, выступал за участие Англии в военных действиях на континенте. Члены парламента пытались толкнуть короля и министров на этот опасный путь, так как хорошо понимали, что трудности войны вынудят корону, нуждающуюся в средствах, обратиться за ними к палате общин. Таким образом парламентарии стремились использовать силу денег, понимая, что власть общин возрастет, если они смогут навязать свою политику короне. Миролюбие Якова I, которое многие считали постыдным, позволило ему избежать этой ловушки. Но король Карл и Бэкингем были людьми молодыми, горячими и пылкими. Короля глубоко оскорбляло подобострастное отношение его отца к Испании, и он был недоволен стремлением Якова женить его на испанской инфанте. Кроме того, он не забывал, какой прием встретил в Мадриде. Карл стремился к войне с Испанией. Он даже хотел собрать парламент без проведения новых выборов, как это полагалось в случае вступления на трон нового монарха. Карл также незамедлительно взялся за доведение до конца переговоров о своем браке с французской принцессой Генриеттой-Марией. Ее прибытие в Дувр в окружении толпы французских папистов и католических священников нанесло первый серьезный удар по популярности короля. Новый парламент вотировал выделение средств для войны с Испанией, но тут же выдвинул свое требование — пересмотреть вопрос о косвенном налогообложении. Он принял решение о том, что впредь после долгого перерыва палата общин будет голосовать за определение размеров таможенных сборов, без которых королю было затруднительно сводить концы с концами даже в мирное время. Правда, ограничение это вводилось не на весь период правления Карла, а только на один год. Тем не менее оно оскорбило и уязвило короля, хотя и не смогло поколебать его стремления к войне. Таким образом, он уже в самом начале поставил себя в положение исключительной зависимости от парламента и в то же время постоянно возмущался его все возрастающими притязаниями.

Война с Испанией шла плохо. Бэкингем, пытаясь повторить подвиги времен королевы Елизаветы, возглавил экспедицию в Кадис, но так и не смог добиться успеха. После его возвращения парламент твердо вознамерился сместить Бэкингема, министра столь же расточительного и некомпетентного, сколь богатого и блистательного. Палата общин обратилась к Карлу с прошением, указывая в нем, что из-за вмешательства Бэкингема в государственные дела деньги, выделяемые на войну, тратятся не по назначению и в результате наносится урон королевству. Парламентарии требовали отстранить герцога от занимаемых постов. Бэкингему предъявили обвинение в государственном преступлении, и король, стремясь спасти фаворита, распустил парламент.

Вскоре Карл столкнулся с новым внешнеполитическим осложнением. Он надеялся заключить союз с Францией против Габсбургов, правивших Испанией и Священной Римской империей. Но Франция не проявляла желания воевать за восстановление Рейнского пфальцграфства, в чем была заинтересована Англия. Между Парижем и Лондоном возникли также споры по поводу выполнения Карлом брачного договора с королевой Генриеттой-Марией [72]. Отношения между двумя государствами обострил гугенотский вопрос. Влиятельный французский министр кардинал Ришелье твердо вознамерился положить конец независимости гугенотов во Франции и в первую очередь покорить их морской порт Ла-Рошель. Англичане, естественно, симпатизировали этим французским протестантам, которым они помогали при Генрихе Наваррском. Обе страны постепенно приближались к войне. В 1627 г. на подмогу ла-рошельцам отправились значительные силы под командованием Бэкингема. Высадившись на острове Ре, англичане предприняли неудачную попытку штурма крепости и в беспорядке отступили. Таким образом, Бэкингем еще раз продемонстрировал, что все его военные авантюры приводят только к напрасной трате средств и не имеют успеха. Кроме того, острое недовольство англичан вызвало размещение солдат в деревнях на постой. Ситуация стала еще более серьезной, когда для разрешения споров между солдатами и гражданскими лицами стали использовать законы военного положения.

Король разрывался между настоятельной необходимостью найти деньги на продолжение войны и стремлением защитить своего друга и фаворита от нападок парламента. Нерешенные военные проблемы побудили Карла прибегнуть к весьма сомнительным способам сбора денег.