Британия в новое время (XVI-XVII вв.)

Силу этого потрясения вряд ли можно понять нам, живущим в XX в., но все же, несмотря на множество коллизий, в Англии Реформация прошла менее разрушительно, чем в Германии или во Франции. Случилось это потому, что реформа церкви началась там достаточно рано, в годы абсолютного правления Генриха VIII. Тем не менее углубление Реформации, предпринятое Кранмером при Эдуарде VI, а затем контрреформация Гардинера и Поула при Марии, на целое десятилетие ввергли страну в смуту. Сначала вся нация получила от имени короля Эдуарда VI приказ двигаться к спасению одной дорогой, а при Марии всем было указано идти в противоположном направлении. Те, кто не сдвинулся с места в первый раз или не повернул во второй, должны были доказывать свои убеждения на виселице или на костре. Так католическая церковь попыталась переломить ход событий одним страшным ударом; но протестантизм в Англии оказался сильнее. Их борьба привела к появлению англиканства — компромисса между старым и новым, который, хотя и не положил конец войне между ними, сумел ее ограничить и таким образом сохранить единство английского общества.

Глава VIII. «ДОБРАЯ КОРОЛЕВА БЕСС»

Елизавете было двадцать пять лет, когда она, не имевшая опыта в государственных делах, сменила в ноябре 1558 г. свою сводную сестру на английском престоле. Англии повезло, что новая королева благодаря наследственности и воспитанию была наделена замечательнейшими качествами. Ни у кого не возникало сомнений в том, кто ее отец. Елизавета была похожа на него не только внешне: властная манера держаться, выразительная речь и врожденное достоинство — все указывало на то, что перед вами дочь Генриха VIII. Вскоре обнаружилось еще более значительное сходство с отцом: большое личное мужество в кризисные моменты, властная решительность, почти неистощимый запас физической энергии. Ей нравились те же, что и ее отцу, забавы и развлечения — преследование зверя, стрельба из лука, соколиная охота, танцы и музыка. Она могла говорить на шести языках и была начитана в греческом и латыни. Как отец и дед, она не любила сидеть на месте, постоянно находилась в движении, и часто никто не мог сказать, когда же она спала.

На долю Елизаветы выпало тяжелое детство и полная опасностей юность. При жизни Генриха VIII ее объявили незаконнорожденной и не допускали ко двору. Во время правления Марии, когда вся ее жизнь зависела порой от одного неверного шага, она познала ценность осторожности и скрытности. Еще в юности Елизавета научилась хранить молчание, когда это нужно, и выжидать. Многие историки обвиняют ее в непостоянстве и скупости. Действительно, эти черты ее характера не раз приводили в отчаяние советников. Однако королевская казна никогда не была достаточно богата, чтобы финансировать все авантюристические проекты, навязываемые ей. Нельзя также не заметить, что в тот бурный век иногда было разумно откладывать окончательное решение некоторых проблем. Времена требовали, чтобы во главе государства стоял политик расчетливый и изобретательный, и Елизавета обладала этими качествами. Кроме того, она отличалась даром отбирать людей для государственной работы. Для нее было совершенно естественно принимать на себя честь за их успехи и возлагать на них вину за неудачи.

Мало кто из современников мог сравниться с королевой в быстроте мышления, и многие посланники при ее дворе не без основания признавали живое остроумие Елизаветы. Из-за своего темперамента она часто становилась жертвой приступов меланхолии, чередующихся с безудержным весельем или неодолимым гневом. Будучи женщиной тонкого интеллекта, она в то же время часто вела себя вызывающе и выражалась грубо. В приступе злости Елизавета могла дать пощечину своему казначею и швырнуть туфельку в лицо секретарю. В отношениях с противоположным полом она демонстрировала большую свободу, и, как писал один известный советник, «в один день она была выше мужчины, а в другой ниже женщины». Тем не менее Елизавета обладала способностью вызывать привязанность, чего были лишены как ее предшественники, так и наследники на английском троне. Возможно, современному читателю покажется несколько гротескной та лесть, которую источал перед ней двор, но она никогда не поступала дурно по отношению к своему народу.

Елизавета инстинктивно чувствовала, как завоевать всеобщее признание. В некотором смысле ее отношения с подданными являлись бесконечным флиртом. Она отдала своей стране любовь, которую никогда не дарила ни одному мужчине, и народ отвечал ей преданностью, чуть ли не поклонением. Не зря она вошла в историю как «Добрая королева Бесс».

Елизавете, как немногим из монархов, досталось весьма опасное наследство. Союз Англии с Испанией обернулся потерей Кале и обострением отношений с Францией. Политика Тюдоров в Шотландии потерпела крах. Над страной снова, как в Средние века, нависла военная угроза со стороны франко-шотландского альянса. В глазах католической Европы Мария Стюарт, королева Шотландии и супруга французского дофина, ставшего в 1559 г. королем Франциском II, имела больше Елизаветы прав на английский престол, а имея за собой поддержку Франции, она вполне могла добиться его. Мария де Гиз, регентша Шотландии, проводила профранцузскую и прокатолическую политику. В Париже и Эдинбурге власть принадлежала де Гизам. Еще до смерти Генриха VIII финансы Англии пришли в почти критическое состояние. Доверие к Англии в Антверпене, центре европейского финансового рынка, было таким незначительным, что за займы правительству приходилось выплачивать четырнадцать процентов. Денежное обращение — при Эдуарде VI ценность монет еще более понизилась — было расстроено. Единственная официальная союзница Англии Испания относилась к Елизавете с подозрением по религиозным причинам. Вот как характеризовал ситуацию в стране на момент восшествия на трон Елизаветы один бывший секретарь Совета: «Королева бедна, королевство истощено, знать бедна и слаба. Не хватает хороших командиров и солдат. Народ не повинуется. Правосудие не отправляется. Все дорого. Избыток мяса, напитков и украшений. В стране внутренний раскол. Угроза войны с Францией и Испанией. Французский король стоит одной ногой в Кале, другой в Шотландии. Стойкая враждебность за рубежом, но нет стойкой дружбы».

Елизавета, воспитанная протестанткой, являла собой образец человека новой эпохи. Ее окружали способнейшие протестантские умы: Мэтью Паркер, ставший впоследствии архиепископом Кентерберийским; Николас Бэкон, назначенный ею лордом-хранителем Большой государственной печати; Роджер Эскам, выдающийся ученый своего времени, и Уильям Сесил, самый знаменитый среди всех советников королевы, уже при Сомерсете и Нортумберленде занимавший высокий пост и умевший служить Марии так же хорошо, как Эдуарду, а Елизавете так же хорошо, как Марии. Несомненно, Сесил является величайшим государственным деятелем Англии XVI в. Он проявлял необычайную предприимчивость в служебных делах и стремился обладать полной информацией о состоянии дел в королевстве. Все его поступки отмечены взвешенностью и трезвым расчетом. Елизавета, с ее безошибочным инстинктом, призвала Сесила к себе на службу: «Я рассчитываю, что вы будете неподкупны, верны государству и всегда, независимо от чьей-либо воли, будете советовать мне то, что сами считаете лучшим». Тяжкое бремя взвалила молодая королева на плечи своего первого министра, которому в ту пору было тридцать восемь лет. Их тесное сотрудничество продолжалось, несмотря на конфликты и противоположные мнения по некоторым вопросам, до самой смерти Сесила, последовавшей через сорок лет.

Первое, в чем нуждалось королевство, было религиозное умиротворение внутри страны и устранение внешней угрозы со стороны Шотландии. Англия вновь стала юридически протестантским государством, католическое законодательство Марии было отменено, и монарх снова был провозглашен Верховным главой английской церкви. Но на этом трудности для Елизаветы не закончились. В обществе циркулировали новые идеи, не только те, которые касались религиозных доктрин и церковного управления, но и имевшие отношение к самой природе и основам политической власти. Еще со времен Уиклифа (начиная с последней четверти XIV в.) в недрах английского общества существовало движение сопротивления церковной власти. В эпоху Реформации впервые со времени обращения Римской империи в христианство в сознании людей укоренилась вера в то, что неподчинение установленному порядку по причине личных убеждений является правом и даже долгом человека. Но церковь и государство были столь тесно связаны, что неподчинение одному становилось вызовом другому. Идея о том, что человек сам должен выбирать для себя веру, была почти столь же чужда человеку того века, как и идея о том, что он сам должен выбирать, каким законам следует подчиняться и какие власти уважать. Самое большее, что он мог себе позволить, — это подчиняться внешне и думать все что угодно про себя. Но Европа была охвачена таким брожением умов, что молчать было невозможно. Люди с увлечением и интересом обсуждали происходящее тайком друг с другом, открыто — в своих произведениях, которые печатались теперь в тысячах экземпляров и зажигали в людях любопытство везде, где бы они ни появлялись. Даже при том, что государственные дела могли на законных основаниях обсуждать только те, кого для этого призвали, простые люди обращались к Священному Писанию, проверяя доктрины церкви и ее обряды словами евангелистов и апостолов.

Именно в этот момент в английской истории впервые появилась партия пуритан [30], которой было суждено сыграть столь значительную роль в последующее столетие. Выдвигавшие демократичные идеи и стремившиеся к простоте в церковной организации, но на деле нетерпимые ко всем, кто имел отличные от их взгляды, пуритане бросили вызов власти королевы в церкви и государстве, и хотя Елизавета сама стремилась к свободе совести и могла искренне утверждать, что «не заглядывала в души людей», она все же не осмелилась позволить им проникнуть в церковные и политические органы. Эта небольшая деятельная партия могла нарушить то хрупкое согласие, которое королева столь терпеливо строила. Нужно было спасти протестантизм от его друзей. Елизавета практически следовала принципу, который ее преемник Яков I изложил в теории «Нет епископа — нет и короля», и понимала, что если правительство не будет контролировать церковь, то окажется слишком слабым, чтобы одолеть Контрреформацию, уже набиравшую силу в Европе. Так что Елизавете предстояло в скором времени противостоять не только католической опасности из-за рубежа, но и наступлению пуритан внутри страны, где его возглавляли ярые протестанты, — эмигрировавшие при Марии и теперь устремившиеся на родину из Женевы и германских городов.

В одном аспекте Реформация в Англии отличалась от аналогичных процессов в Европе.

Насущные вопросы церковной жизни, волновавшие Европу — отношение национальной церкви к Риму, с одной стороны, и к светскому суверену, с другой; ее будущая организация и вероучение; распоряжение ее собственностью и собственностью монастырей, — в Англии могли найти свое решение только в парламенте, где пуритане через некоторое время сформировали активную, постоянно растущую оппозицию. Джентри в парламенте разделились. Пожалуй, существовало только два пункта, в которых они полностью сходились взглядами: захватив свою долю монастырских земель, они не намеревались расставаться с нею; и полагали, что может случиться все что угодно, но нельзя допустить повторения войны Роз. Во всем остальном они расходились: одни полагали, что Реформация и так уже зашла слишком далеко, другие считали, что нужно сделать еще один шаг вперед. Это было предвестием будущего разделения на роялистов и пуритан, англикан и диссентеров [31], тори и вигов. Но до поры до времени все разногласия между ними отходили на второй план перед угрозой спорного, наследования и гражданской войны; все признавали, что только корона имеет право законодательной инициативы в парламенте и может, таким образом, определять внутреннюю и внешнюю политику государства.

* * *.

Непосредственную угрозу для Англии представлял северный сосед, Шотландия. Французские войска поддерживали королеву-мать Марию де Гиз. Влиятельная партия пуритан в среде шотландской знати, на которую большое воздействие оказывали протестантские проповедники, преследуемые католиками-французами, выступала против них. Джон Нокс [32] из женевской ссылки резко протестовал против чужеземного засилья и клеймил «чудовищное правление женщин» в Шотландии. Ему, как и многим другим в то время, видеть женщину на троне было странно и противоестественно. За всем происходящим на севере с интересом и беспокойством наблюдала Елизавета. Она понимала, что, если французская партия возьмет в свои руки контроль над Шотландией, ее следующим шагом станет борьба с Англией.

Нехватка денег не позволяла королеве провести сколь-либо значительную военную операцию, но она послала флот, чтобы блокировать шотландские порты и предотвратить поступление подкреплений из Франции. Для протестантской партии в Шотландии через границу втайне перебрасывались оружие, боеприпасы и деньги. Елизавета позволила Ноксу, возвращавшемуся на родину, проехать через Англию, и его проповеди производили на шотландцев сильнейшее впечатление. Небольшая английская армия вторглась в Шотландию и выступила на стороне местных протестантов. Как раз в этот момент Мария де Гиз умерла. Скромные усилия Елизаветы достигли цели: по Лейтскому договору 1560 г. в Шотландии окончательно утвердился протестантизм. Франция, сама погрузившаяся в религиозную смуту и вынужденная в то же время концентрировать свои силы против Габсбургской империи, не смогла этому противостоять. Елизавета получила некоторую передышку и теперь могла уверенно смотреть в будущее.

Все англичане были уверены в том, что безопасность государства зависит от решения вопроса о престолонаследии. Вопрос о браке королевы был политическим, и именно он выявил как сильные, так и слабые стороны характера Елизаветы. Она хорошо сознавала, какая огромная ответственность лежит на ней, и знала, что это прекрасно понимают в стране. Если она решит выйти замуж за англичанина, претенденты на ее руку вступят между собой в борьбу. Англия окажется расколотой, а ее авторитет может пошатнуться. Опасность такого развития событий стала понятна ей из наблюдений за реакцией двора на ее долгую и глубокую привязанность к красивому и честолюбивому Роберту Дадли, младшему сыну Нортумберленда, которого она сделала графом Лейстером. В первые годы правления Елизавете пришлось также рассматривать вопрос о браке со своим зятем, Филиппом II Испанским, претендовавшим на ее руку. Отказ открыто демонстрировал бы ее враждебность Испании, тогда как согласие могло дать ей могущественного друга. В то же время брачные узы с одним из правящих домов в Европе означали вовлечение ее в европейскую политику и восстанавливали против нее врагов супруга. Таким образом, выхода не было. Но к 1560 г. Елизавета уже достаточно укрепилась на троне и могла выжидать. Тщетно обе палаты парламента молили королеву-девственницу выйти замуж и дать стране наследника. Елизавета злилась. Она не желала никаких дискуссий: ее политика состоит в том, чтобы уберечь английский народ от опасного политического союза и использовать свою потенциальную ценность как невесты с целью раскола направленной против Англии коалиции европейских стран.

Между тем Мария Стюарт, королева шотландцев, в декабре 1560 г. вернулась на родину после того, как ее молодой муж, король Франциск II, умер вскоре после восшествия на престол. Через некоторое время родственники ее матери, де Гизы, утратили свое влияние при французском дворе. Регентшей при короле Карле IX стала Екатерина де Медичи. Таким образом, во второй половине XVI в. женщины какое-то время контролировали три европейских страны — Францию, Англию и Шотландию. Но из трех правительниц только Елизавета обладала реальной властью.

Мария Стюарт представляла собой совсем другой тип женщины, чем Елизавета, но ее положение было чем-то схожим с положением английской королевы. Среди ее предков был Генрих VII; она занимала трон в то время, когда для женщины было в новинку возглавлять государство; она также была тогда не замужем. Ее появление в Шотландии нарушило тот хрупкий баланс сил, которого Елизавета достигла, заставив северного соседа подписать Лейтский договор. Католическая английская знать, особенно на севере, вовсе не оставалась безразличной к притязаниям Марии. Некоторые благородные лорды даже надеялись завоевать ее руку. Но Елизавета знала свою противницу. Она знала, что Мария не способна отделить чувства от политики. Королеве шотландцев недоставало того постоянного самоконтроля, которому Елизавета научилась еще в детстве. Отношение к браку двух женщин также резко отличалось. Елизавета видела опасность, таящуюся в выборе супруга среди собственных придворных, и избежала ее. Мария же через несколько лет после возвращения в Шотландию вышла замуж за своего кузена Генриха Стюарта, лорда Дарнлея, слабохарактерного и самодовольного юношу, в жилах которого текла кровь как Стюартов, так и Тюдоров. В результате старые феодальные распри, обострившиеся из-за религиозного конфликта, снова охватили Шотландию. Мария медленно, но верно упускала власть из рук. Фавориты королевы, которых она, привыкшая к культурному обществу в образованной Франции, взяла с собой на родину, чтобы скрашивать жизнь в этой варварской стране, не пользовались популярностью, а одного из них, Давида Риччо, убили на ее глазах. Муж Марии стал орудием ее противников, и она была столь безрассудна, что содействовала расправе над ним. В 1567 г. Мария вышла замуж за убийцу Дарнлея, воинственного пограничного лорда Джеймса Хепберна, графа Босуэлла, надеясь, что он своим мечом сможет спасти ее трон и ее счастье. Но после этого Мария потерпела поражение и оказалась в тюрьме. В 1568 г. она бежала в Англию, где отдала себя на милость королевы Елизаветы.

В Англии Мария была еще более опасна, чем в Шотландии. Все заговоры, направленные против жизни Елизаветы, составлялись в пользу нее. Само существование королевы шотландской угрожало сохранению протестантизма в Англии. Тайные агенты Испании пробирались в страну, возбуждая недовольство и склоняя подданных Елизаветы, остававшихся приверженными католицизму, к выступлению против нее. Все силы Контрреформации ополчились против одной протестантской страны. Им казалось, что, уничтожив протестантизм в Англии, его можно будет задушить и во всей Европе. Первым шагом должно было стать убийство Елизаветы. Но у королевы Англии имелись хорошие слуги. Фрэнсис Уолсингем, помощник Сесила (а впоследствии его соперник в правительстве), выследил как испанских шпионов, так и их английских пособников. Этот утонченный интеллектуал и ревностный протестант [33], чье знание европейской политики ставило его на ступеньку выше всех других советников королевы, создал самую лучшую секретную службу того времени. Но опасность того, что, пока Мария жива, общественное недовольство или частные амбиции используют ее саму и ее притязания на трон для свержения Елизаветы, сохранялась всегда. В 1569 г. эта угроза превратилась в реальность.

На севере Англии общество было значительно более примитивным, чем на плодородном юге.

Гордая и независимая полуфеодальная знать чувствовала теперь, что опасность исходит не только от Елизаветы, но и от новых джентри, вроде Сесилов и Бэконов, обогатившихся за счет ликвидации монастырей и жаждущих теперь политического влияния. Кроме того, между Севером и Югом существовал глубокий религиозный раскол. Юг был в основном протестантским, Север оставался преимущественно католическим. Посреди унылых и бесплодных пустошей монастыри были очагами общинной жизни и центрами милосердия. Их закрытие спровоцировало восстание против Генриха VIII, получившее название «Благодатное паломничество». Память о некогда существовавших общинах подогревала глухое сопротивление религиозным реформам Елизаветы. Возникла идея, что Мария Стюарт должна выйти замуж за герцога Норфолка, старшего представителя древнего рода. Самому герцогу, человеку недалекому, перспектива рискованной борьбы за трон вскружила голову, но он сумел вовремя остановиться и не дал ввязать себя в эту авантюру. В 1569 г. графы Нортумберленд и Уэстморленд подняли восстание на севере. Марию заключили в тюрьму в Татбери, поручив заботам лорда Хансдона, кузена Елизаветы по линии Болейнов, верного слуги королевы и одного из немногих ее родственников. Прежде чем мятежники успели умножить свои ряды, Марию спешно отправили на юг. Елизавета не сразу осознала опасность. «Графы, — сказала она, — знатного рода, но слабы». Повстанцы планировали захватить Север и дождаться, пока их атакуют. Однако они вовсе не были уверены друг в друге. На Юге католические лорды ничего не предпринимали. Видимо, общего плана действий не существовало, и повстанческие силы разрозненными отрядами разошлись по Северной Англии. Небольшими группами они просочились через границу, и на этом первый акт широкого католического заговора против Елизаветы бесславно завершился. Осторожная Елизавета после двенадцати лет правления стала неоспоримой королевой Англии.

Месть Рима последовала незамедлительно: в феврале 1570 г. папа Пий V, бывший главный инквизитор, издал буллу, отлучавшую Елизавету от церкви. С этого момента Испания, как наиболее влиятельная католическая страна Европы, получила в свои руки моральное оружие, которое в будущем могло ей пригодиться для наступления на Англию. Позиции Елизаветы ослабли. Парламент все больше волновался по поводу затянувшегося безбрачия королевы. Его постоянные обращения раздражали ее и в конце концов подтолкнули к действиям. Она вступила в переговоры с Екатериной де Медичи, и в апреле 1572 г. в Блуа между ними был заключен политический союз. Обе правительницы не доверяли испанской державе, и Екатерина сознавала, что католической Франции стоит так же опасаться своего соседа, как и протестантской Англии. Некоторое время ситуация благоприятствовала Елизавете.

Потенциальную опасность для Испании представляли Нидерланды, где огромное население уже давно страдало под налоговым гнетом Филиппа. Постоянное брожение в стране предвещало скорое восстание, и едва Елизавета и Екатерина подписали договор, как знаменитые голландские повстанцы, известные как «морские нищие», или гёзы, захватили город Брилль, и Нидерланды охватило пламя мятежа. Теперь у английской королевы появился на континенте потенциальный союзник. Она даже стала подумывать о том, чтобы выйти замуж за одного из младших сыновей королевы Екатерины — при условии, что Франция не воспользуется событиями в Нидерландах, чтобы расширить свою территорию за счет испанской колонии. Однако ужасное событие в Париже положило конец этим планам.

Двадцать третьего августа 1572 г., накануне дня св. Варфоломея, в столице Франции внезапно произошло массовое избиение гугенотов, инспирированное происпански настроенной партией де Гизов. В результате ярые католики де Гизы захватили власть, утраченную ими десятью годами ранее. В Лондоне негодовали. Английский посол Фрэнсис Уолсингем был отозван из Парижа.

Когда французский посланник явился с объяснениями, Елизавета и весь ее двор приняли его молча, облаченные в траурные одежды. Исполнив таким образом свой долг протестантской королевы, Елизавета стала крестной матерью ребенка французского короля Карла IX и продолжила матримониальные переговоры с его братом.

Однако союз с французским двором явно не удался, и Елизавете ничего не оставалось, как оказывать тайную поддержку голландским повстанцам и гугенотам во Франции. Успех ее политики зависел от точнейшего учета всех обстоятельств, так как ее казна была весьма ограниченна и помощь она могла себе позволить лишь тогда, когда союзники оказывались на грани поражения. Уолсингем, ставший государственным секретарем, вторым человеком в Совете после Сесила, во многом не соглашался с ней. Долгое пребывание за границей — сначала в ссылке во время правления Марии, затем послом в Париже уже на службе Елизавете — убедили его в том, что протестантизм может сохраниться в Европе лишь при том условии, что Англия окажет ему неограниченную поддержку. В будущем никакого компромисса с католиками не может быть. Рано или поздно война неизбежна, а потому он настаивал на том, чтобы сделать все возможное ради сохранения потенциальных союзников до решающего столкновения.

Сесил, получивший титул лорда Бёрли, выступал против подобной политики. Он утверждал, что союз с Испанией, символом которого был брак Генриха VIII с Екатериной Арагонской, имеет в своей основе торговые интересы и что этот союз является выражением традиционной ориентации Тюдоров со времен Генриха VII. Сесил был уверен, что добрые отношения с державой, все еще контролирующей значительную часть Нидерландов, обеспечат Англии огромный рынок сбыта шерсти и тканей. Брак Марии с Филиппом не пользовался популярностью в Европе, но, по мнению Сесила, еще не пришло время бросаться в крайности и вмешиваться в борьбу на стороне мятежников. Такой шаг только побудит крайних пуритан к более активным действиям и придаст внешней политике черты фанатизма. Отношение Сесила к этому вопросу стало еще более твердым после того, как он был назначен лордом-казначеем. Сознавая, сколь малы ресурсы государства, глубоко озабоченный прекращением торговли с Испанией и Нидерландами, он полагал, что политика Уолсингема приведет Англию к банкротству и катастрофе. Елизавета склонялась к тому, чтобы согласиться с Сесилом. Ей не очень нравилось помогать иностранным мятежникам, «вашим братьям во Христе», как она однажды насмешливо заметила Уолсингему. Королеве был не по вкусу непримиримый пуританизм. Но после Варфоломеевской ночи позиции Уолсингема укрепились, и ей поневоле пришлось перейти к холодной войне в Нидерландах и начать необъявленную войну с Испанией на море — пока на ее пути не встала грозная сила Армады.

События на континенте повлияли на внутреннюю политику Англии. Поначалу большинство пуритан склонялись к поддержке церковной политики Елизаветы в надежде повлиять на церковь изнутри, но затем они стали подталкивать правительство к агрессивной протестантской внешней политике, стремясь в то же время обеспечить свободу собственных религиозных организаций. Позиции пуритан в стране были сильны. Они имели союзников при дворе и в Совете, например Уолсингема, с которым поддерживал тесные связи фаворит Елизаветы Лейстер. В городах и графствах Юго-Восточной Англии они действовали очень активно. Нарушая достигнутый религиозный компромисс, они начали образовывать независимые церковные общины с собственными священниками и особыми формами богослужения. Цель их состояла ни более ни менее как в установлении теократической власти. Подобно католикам, они придерживались той точки зрения, что церковь и государство существуют независимо друг от друга. Но, в отличие от них, считали, что церковная власть принадлежит советам старейшин, пресвитериям, свободно избираемым паствой, но после избрания осуществляющим неограниченное управление общинами и вытесняющим светскую власть из значительных сфер жизни прихожан.

Для пуритан англиканская церковь в том виде, какова она была во времена Елизаветы, с ее исторически сложившимся богослужением, со всеобъемлющими догматами и с епископальным управлением, была ужасна, потому что не соответствовала Писанию в том виде, как его интерпретировал Кальвин. Для них она не была истинной, бескомпромиссной церковью. Кроме того, за пределами Лондона, нескольких крупных городов и университетов обычный приходской священник в первые годы елизаветинского правления вовсе не был столь уж значимой фигурой. Ему удавалось сохранить свой приход при Эдуарде VI, при Марии ему приходилось менять вероисповедание, наконец, в правление Елизаветы он соглашался на все, чтобы обеспечить себе более или менее сносное существование. Едва зная латынь, чтобы читать старинный молитвенник, грамотный лишь настолько, чтобы произнести приличную проповедь, он и сравниться не мог с полными энтузиазма полемистами и спорщиками, красноречивыми проповедниками, едкими памфлетистами, уводящими от него паству, внушающими ей новые идеи о правах конгрегации на организацию, на собственное богослужение и церковный порядок. А почему бы — в один прекрасный день — и не на собственный политический порядок? И если не в Англии, то, может быть, где-нибудь еще? В английском обществе появилась трещина, которая со временем приведет к расколу. Лютеранство вполне уживалось с монархией, даже с абсолютной, но кальвинизм, достаточно широко распространявшийся по Европе, подтачивал традиционные государственные устои. После того, как протестанты, бежавшие за границу при Марии Тюдор, вернулись на родину, пуританизм постепенно превратился в своего рода пороховую бочку, заложенную под основание как государства, так и церкви (и взорвавшую в конце концов и то и другое). Елизавета знала, что пуритане — ее самые верные подданные, но одновременно опасалась, что некоторые горячие головы не только спровоцируют европейский конфликт, которого она опасалась, но и создадут угрозу самому единству королевства. Поэтому ни она, ни ее правительство не намеревались уступать ни доли своей власти — необходимо было избежать религиозной войны.

Вот почему елизаветинский Совет нанес ответный удар: цензура прессы была доверена специальному органу — суду Высокой комиссии, созданному в 1559 г. для разбора церковных дел и состоящему из высших иерархов церкви. Соединение функций епископа и цензора привело в ярость пуританскую партию. Начали активно действовать подпольные протестантские типографии, где за несколько десятков лет было напечатано множество анонимных памфлетов — от насмешливых до критических и откровенно злобных. Статьи, появившиеся в 1588 г. под вымышленным именем «Мартин Марпрелат», превзошли все, написанное ранее: в них резкой критике подвергся институт епископата, а также содержались едкие нападки на некоторых известных сановников официальной церкви. Эти смелые памфлеты елизаветинского царствования, полные насмешек и обличений, являют собой замечательные образцы английской прозы. В течение нескольких лет агенты Высокой комиссии охотились за организаторами этой подпольной пропаганды. В итоге случай помог арестовать печатников, но авторов широко разошедшихся нашумевших сочинений выследить так и не смогли.

Католическое наступление также набирало силу. В 1570-е гг. в Англию прибыло множество католических священников из английских семинарий в Дуэ и Сент-Омере, перед которыми была поставлена задача возбуждать симпатию к католицизму и поддерживать связь между английскими католиками и Римом. Поначалу их присутствие не вызывало у правительства никаких опасений. Елизавета сомневалась, что среди ее подданных-католиков могут оказаться предатели, и неудача восстания 1569 г. укрепила ее уверенность в их лояльности. Но примерно в 1579 г. в страну начали проникать иезуиты, миссионеры Контрреформации — гораздо более опасные противники. Свою жизнь они посвятили восстановлению католической веры во всем христианском мире. Это были фанатики, безразличные к угрожавшей им опасности, испытанные и проверенные люди. Враги обвиняли их в том, что для достижения собственных целей они использовали все средства, даже убийства. Самыми ловкими среди них были Эдмунд Кэмпион и Роберт Персонс. [34]

За всеми их действиями зорко следили агенты Уолсингема, благодаря чему удалось раскрыть несколько заговоров против Елизаветы. Правительству пришлось принять более решительные меры. За последние три года своего правления королева Мария сожгла около трехсот протестантских мучеников. В последние тридцать лет правления Елизаветы примерно столько же католиков было казнено за измену.

Разумеется, все заговоры составлялись в пользу Марии, королевы шотландцев, уже долгое время находящейся в плену. В случае смерти Елизаветы она становилась наследницей английского трона. Сама Елизавета выслушивала предупреждения об опасности, грозящей ее жизни, довольно неохотно, однако каждое новое покушение обостряло вопрос о престолонаследии. В случае смерти Марии наследником трона становился ее сын Яков, находящийся в безопасности в Шотландии под контролем кальвинистов. Для того чтобы английская корона не досталась католичке, было необходимо избавиться от Марии до того, как иезуиты или их союзники устранят Елизавету. Уолсингем и его сторонники в Совете сконцентрировали свои усилия на том, чтобы убедить королеву в необходимости смерти Марии. Предоставляя ей доказательства причастности шотландской королевы к многочисленным заговорам, они пытались заставить ее принять решение, но Елизавета упорно уклонялась от преднамеренного пролития королевской крови.

Агенты Уолсингема раздобыли свидетельства того, что миссия иезуитов принесла определенные плоды. Но Елизавета не желала спешить: будущее покажет, как действовать.

Вскоре произошло событие, имевшее решающее значение: в середине лета 1584 г. принц Вильгельм Оранский Молчаливый, вождь голландцев, поднявшихся против Испании, был смертельно ранен испанским агентом в своем доме в Дельфте. Это убийство, вызвавшее в Англии всплеск негодования, значительно подкрепило аргументы Уолсингема. Одновременно и в Испании обострилась враждебность к Англии, вызванная нападениями английских каперов, происходивших, разумеется, с молчаливого согласия королевы. Понимая, что, как только в Нидерландах будет восстановлен испанский порядок, эта страна станет базой для нападения на Англию, Елизавета послала графа Лейстера с английской армией в Голландию, чтобы предотвратить полный разгром повстанцев.

В 1585 г. дворяне-протестанты создали добровольное общество для защиты жизни Елизаветы.

В следующем году Уолсингем предъявил Совету доказательства существования заговора, возглавляемого неким Энтони Бабингтоном, английским католиком. Бесспорные улики удалось получить благодаря тому, что один из агентов Уолсингема действовал в среде заговорщиков более года. Было очевидно, что за спиной Бабингтона стояла Мария [35]. Елизавету наконец удалось убедить в том, что смерть соперницы является политической необходимостью. После специального суда Марию признали виновной в измене. Парламент высказался за ее казнь, и Елизавета подписала смертный приговор. Через двадцать четыре часа она пожалела об этом и попыталась — уже слишком поздно — отменить его. Королева испытывала ужас при мысли о том, что на нее падет ответственность за смерть шотландской правительницы, хотя и знала, что того настоятельно требует безопасность страны. Она очень надеялась, что не ей придется принимать окончательное решение.

Марию Стюарт казнили в замке Фотерингей. Ранним утром 8 февраля 1587 г. королеву попросили спуститься в просторный холл. Она появилась в назначенный час, одетая в черный атлас. В полной тишине Мария величественно приблизилась к затянутому темной тканью эшафоту, сооруженному около камина. В сопровождении шести своих слуг она ожидала прибытия людей королевы. Тем временем в замке собрались жившие по соседству дворяне, желавшие посмотреть на исполнение приговора. Все необходимые в таких случаях формальности были четко соблюдены. Ревностный настоятель собора в Питерборо в последний момент попытался поговорить с осужденной. Его громкие увещевания были отметены королевой с замечательным достоинством.

«Господин настоятель, — сказала она, — я католичка и должна умереть католичкой. Бесполезно пытаться разубедить меня, и ваши молитвы мне не помогут».

К смерти Мария подготовилась превосходно: под ее черным атласным нарядом, снятым плачущими служанками, оказались красные бархатные одежды. Одна из служанок подала ей пару алых нарукавников. Несчастная королева на мгновение замерла, вся, с головы до ног, в кроваво-красном на фоне черного эшафота. В зале стояла мертвая тишина, все присутствующие при казни замерли в благоговейном молчании. Она опустилась на колени, и в следующую секунду последовал удар. Собравшиеся облегченно вздохнули — их задача была выполнена. Палач поднял и показал всем голову уже немолодой женщины. Из-под окровавленного тела выползла болонка… Когда известие о казни достигло Лондона, на улицах запылали праздничные костры. Елизавета сидела одна в своей комнате. Она плакала, скорбя не столько о женщине, сколько о судьбе королевы. Ответственность за содеянное она переложила на плечи своих советников.

Глава IX. «НЕПОБЕДИМАЯ АРМАДА»

После казни Марии Стюарт война между Англией и Испанией стала неизбежной [36]. Шансы Испании на победу были явно больше. Поток золота и серебра, поступавший из шахт Мексики и Перу, значительно укрепил материальную мощь Испанской империи, и король Филипп имел возможность обеспечить свои войска лучше, чем любой другой европейский монарх. Это хорошо понимали в правящих кругах Англии: Испания, контролирующая богатства Нового Света, могла снарядить не одну прекрасно оснащенную, внушительную армию; следовательно, золото нужно либо задержать там, где находятся его источники, либо захватить на кораблях, доставляющих его из-за океана. В надежде поправить собственные финансы и расстроить подготовку противника к экспедиции против Нидерландов и, в конечном итоге, против нее самой Елизавета лично санкционировала ряд частных рейдов к испанским берегам и колониям в Южной Америке. Такие пиратские нападения без официального объявления войны продолжались некоторое время. Вскоре королева осознала, что эти действия, о которых, как она уверяла, она якобы ничего не знала, не наносят существенного вреда Испанской империи ни за морями, ни в Северной Европе. Постепенно Елизавета перешла к открытой поддержке действий английских каперов. Джон Хокинс, сын плимутского купца, занимавшийся прежде торговлей с португальскими владениями в Бразилии, перестроил и реорганизовал военно-морской флот, существовавший со времен Генриха VIII. Искусству морехода Хокинс научился, когда вел охоту за рабами на побережье Западной Африки и переправлял негров в испанские колонии. В 1573 г. он был назначен казначеем и инспектором военно-морского флота. С Хокинсом плавал молодой авантюрист из Девона Фрэнсис Дрейк, который оказался весьма способным учеником. Этот «главный вор неизвестного мира», как называли Дрейка испанцы, наводил ужас на испанские галионы, которые не могли чувствовать себя в безопасности, даже находясь на стоянке в собственных портах. Главной целью Дрейка стало вовлечение Англии в открытый конфликт с Испанией. Его смелые нападения на суда, нагруженные драгоценностями, золотом, пряностями, разграбление испанских владений на западном берегу Южноамериканского континента в ходе кругосветного путешествия 1577–1580 гг. [37], дерзкие рейды на испанские и португальские портовые города сыграли свою роль в подталкивании Испании к войне. По опыту, полученному на испанском Мейне, английские моряки знали, что могут достойно противостоять противнику — разумеется, если соотношение сил будет разумным. Имея корабли, построенные Хокинсом, они могли хорошо сражаться и топить любые суда, которые высылали против них испанцы.

Между тем английские мореплаватели приобретали опыт в дальних путешествиях. Испания умышленно препятствовала всем коммерческим предприятиям других стран в Новом Свете, о которых ей становилось известно. Джентльмен из Девона Хамфри Гилберт первым заинтересовал Елизавету поиском пути в Китай, называемый тогда Катаем, через северо-запад. Эрудированный человек, он внимательно изучил достижения современных ему исследователей. Кроме того, Гилберт знал, что может рассчитывать на услуги многочисленных авантюристов, имеющих опыт войны во Франции и Нидерландах. В 1576 г. он написал книгу, в которой доказывал существование северо-западного пути в Китай и Восточную Индию. Заканчивалась она весьма примечательно: «Тот не достоин жить вовсе, кто из страха или опасности гибели уклоняется от службы своей стране и своей чести; увидеть смерть — неизбежно, а слава добродетели бессмертна». Идеи Гилберта вдохновили Мартина Фробишера на исследование новых земель. От королевы он получил лицензию на плавание, а финансировали экспедицию двор и Сити. На поиски золота отправились два небольших корабля водоизмещением 25 тонн. Нанеся на карту унылые берега Гудзонова пролива, Фробишер возвратился с грузом руды. Он надеялся, что в образцах могло обнаружиться золото. Руду исследовали, но, к огромному разочарованию, драгоценных металлов не нашли. Стало ясно, что экспедиции на северо-запад не сулят быстрого обогащения.

Однако Хамфри Гилберт не опустил руки. Он был первым из англичан, кто понял, что значение этих путешествий заключается не только в поиске ценных металлов. Англия перенаселена. Может быть, есть возможность найти неосвоенные земли за океаном и обосноваться на них? Мысль об основании колоний в Америке постепенно овладевала умами людей. Самые смелые уже мечтали о том, как за океаном возникнет новая Англия. Поначалу Гилберт и подобные ему энтузиасты преследовали чисто практические цели — переправить массы безработных, не находящих себе пропитания, в Новый Свет и в то же время открыть новые рынки сбыта английских тканей. В 1578 г. Гилберт получил у Елизаветы грамоту, разрешавшую заселять земли, не находящиеся во владении других христианских народов. С одиннадцатью кораблями он совершил несколько путешествий к берегам Америки. В них приняло участие немало авантюристов, в том числе сводный брат Гилберта Уолтер Рэли (о нем будет сказано ниже). Эти плавания, подававшие большие надежды, оказались безрезультатными.

В 1583 г. Гилберт от имени королевы завладел островом Ньюфаундленд, но колонистов было решено оставить здесь позже. Решив вернуться через год, он отплыл домой. Маленькая флотилия попала в страшный шторм. Некий Эдвард Хейс, которому посчастливилось спастись, оставил описание бури, настигшей путешественников 9 сентября. В ту ночь, в 12 часов, внезапно исчезли из вида огни «Сквирел», корабля Гилберта. Первый английский пионер Запада погиб. Дело Гилберта попытался продолжить Уолтер Рэли. В 1585 г. на острове Роанок, у побережья Американского континента, была основана первая английская колония, получившая в честь королевы название Виргиния. (Впоследствии она включила в себя территорию нынешних штатов Виргиния и Северная Каролина.) Однако это плавание, как и второе, два года спустя, закончилось гибелью кораблей. К тому времени над Англией нависла испанская угроза, и для отпора ей нужно было сконцентрировать весь флот у собственных берегов. Колониальные предприятия пришлось до времени отложить, и они были возобновлены только через двадцать лет, уже после войны с Испанией. Ресурсы двух стран были явно несопоставимы, что делало их борьбу неравной; но английские моряки в атлантических плаваниях обрели бесценный опыт, благодаря которому смогли спасти Англию.

* * *

Король Филипп II давно подумывал об экспедиции против Англии. Он видел, что английское вмешательство в ситуацию в Нидерландах препятствует его попыткам восстановить контроль над этой страной, и сознавал, что, пока Англия не будет разбита, восстание там может продолжаться неопределенно долго. Начиная с 1585 г. испанское правительство приступило к сбору информации, пользуясь для этого разнообразными источниками. Бежавшие из Англии католики отправляли в Мадрид подробные донесения. Многочисленные агенты снабжали Филиппа картами и статистическими данными. Было разработано несколько планов вторжения в Англию, хранящихся ныне в испанских архивах.

Набор войска не составлял труда. Восстановив на время некоторый порядок в Нидерландах, испанцы могли бы сформировать экспедиционные силы из нескольких отрядов находящейся там армии, причем хватило бы корпуса. Строительство и формирование флота представлялось более сложным и рискованным предприятием. Большая часть испанских кораблей, готовившихся к походу, прибыла из итальянских владений Филиппа II и была создана для плавания в Средиземном море. Они имели плоские днища и часто ложились в дрейф при сильном ветре, поэтому никак не подходили для передвижения в бурных водах Атлантики. Галионы, сооруженные для путешествий к колониям в Америке, были необычайно громоздкими и неуклюжими. Но в 1580 г. Филипп II аннексировал Португалию, а португальские корабли считались лучшими в Атлантике. Именно португальские галионы составили основу флота, сконцентрировавшегося в бухте Лиссабона. Всем кораблям, находившимся в водах Атлантики и у побережья Америки, даже частным, было приказано вернуться в Испанию. После знаменитого рейда Дрейка на Кадис в 1587 г. отплытие отложили на год. Во время этой операции англичане «подпалили бороду испанскому королю», уничтожив огромное количество судов, и сожгли оружейные и провиантские склады. Тем не менее в мае 1588 г. флот, получивший название «Непобедимая Армада», был снаряжен. Он состоял из ста тридцати кораблей, на которых разместили 2,5 тысячи орудий и 30 тысяч человек (две трети их составляли солдаты). Двадцать кораблей представляли собой галионы, сорок четыре — вооруженные торговые суда, восемь — средиземноморские галеры.

Остальные — не имевший вооружения транспорт — корабли и мелкие суда.

Перед «Армадой» была поставлена цель пройти по Ла-Маншу, забрать на борт в Нидерландах экспедиционный корпус в 16 тысяч солдат и высадить его на южном берегу Англии.

Прославленный испанский адмирал маркиз де Санта Крус к этому времени уже умер, и командование было доверено герцогу Медина-Сидонии. Он допустил немало просчетов во время экспедиции. Тактика, применяемая герцогом, сводилась к тому, что вражеские корабли брались на абордаж, а затем сражение на корабле развивалось так же, как и на суше. Эта тактика использовалась на Средиземном море и нередко приносила испанцам победы. Флот был прекрасно подготовлен для перевозки огромного количества людей, хорошо оснащен тяжелой артиллерией для ближнего боя, но ему недоставало дальнобойных кулеврин — поэтому англичане во всех сражениях держались подальше от испанцев. Матросов по сравнению с солдатами на судах было мало. Их набрали из отбросов испанского общества, а командовали ими армейские офицеры из знатных семей, не имевшие опыта морской войны. Многие корабли нуждались в ремонте; провизии, поставками которой занимались частные лица, не хватало; питьевая вода вытекала из бочонков, сделанных из свежего дерева. Медина-Сидония, не имевший опыта в ведении боевых действий на море, умолял короля освободить его от руководства экспедицией.

План англичан состоял в том, чтобы собрать флот в одном из юго-западных портов, перехватить врага у западного входа в Ла-Манш и сконцентрировать войска на юго-востоке страны для встречи армии Александра Пармского; которая должна была прибыть с фламандской территории. Оставалось неясным, где именно противник попытается сойти на берег, но так как преобладали западные ветры, то была велика вероятность того, что испанская флотилия, после того как пройдет по проливу и соединится с войсками Пармы, высадит пехоту на побережье в графстве Эссекс.

Угроза испанского вторжения объединила всю нацию. Лидеров католической партии сослали на остров Эли, но в целом католики остались лояльны по отношению к короне. В Тилбери собралась армия в 20 тысяч человек под командованием Лейстера. К ней присоединились подкрепления из соседних графств. Эту силу нельзя было недооценивать. «Армада» еще не достигла берегов Англии, когда королева Елизавета прибыла в Тилбери и обратилась к войску:

«Мой любезный народ! Некоторые, заботясь о моей безопасности и боясь предательства, убеждали меня не появляться перед вооруженными людьми. Но уверяю вас: я не желаю иметь недоверие к моему верному и преданному народу. Страшится должны тираны. Я всегда, клянусь Богом, черпала силы и уверенность в верных сердцах и доброй воле моих подданных. Вот почему я пришла к вам, как видите, исполненная решимости жить или умереть с вами всеми в гуще сражения, пасть за моего Бога, за мое королевство и за мой народ! Я знаю, что я всего лишь слабая женщина, но в моей груди бьется сердце королевы Англии. Я презираю этого испанца Парму, так же как и любого другого европейского государя, который попытается посягнуть на границы моего королевства. Клянусь честью, я сама возьму оружие. Я, ваша государыня, сама буду вашим военачальником и судьей и пожалую каждого за доблесть на поле боя. Одной только вашей готовностью защищать свою королеву вы заслужили милость, и даю вам слово государыни, что вы будете достойно вознаграждены».

Теперь все усилия Хокинса по реорганизации флота должны были подвергнуться проверке.

Он уже давно начал усовершенствовать конструкцию английских кораблей, учитывая свой опыт пиратских рейдов в колониальных водах. Башни, возвышавшиеся над кормами галионов, разбирались; киль судов делался глубже. Устройство кораблей менялось с целью улучшить их мореходные качества и скорость. Самым примечательным в этом было то, что на судах устанавливались тяжелые дальнобойные орудия. Пушки традиционно считались «постыдным оружием» и использовались только для первого залпа в абордажном бою. Однако Хокинс, зная, что английские корабли способны плавать в любых морях, выступал против рукопашных схваток и защищал тактику обстрела неприятеля из пушек. Английские капитаны горели желанием опробовать этот новый метод ведения боя на огромных вражеских галионах. Несмотря на все усилия Хокинса, в 1588 г. только тридцать четыре корабля с командой 6 тысяч человек удалось спустить на воду. Однако, согласно тогдашней практике, поспешно мобилизовали и вооружили для службы правительству все частные суда, так что всего удалось набрать сто девяносто семь кораблей, но по меньшей мере половина из них была слишком мала, чтобы использовать их в сражении.

Елизавета призвала моряков «не спускать глаз с Пармы» и послала большую часть флота к Плимуту. Это решение далось ей нелегко: королева опасалась совершить роковую ошибку. Фрэнсис Дрейк выступал за более смелые меры. В донесении от 30 марта 1588 г. он предлагал отправить главные силы для нападения на какой-нибудь порт на Пиренейском полуострове (не на Лиссабон, который был хорошо укреплен, а на какой-нибудь другой), чтобы вынудить «Армаду» выйти в море на защиту берегов. Он доказывал, что англичане вовлекут испанский флот в бой в Атлантике и можно будет не опасаться, что враг войдет в пролив, пользуясь благоприятным ветром.

Правительство отдало предпочтение гораздо более рискованной идее — расположить отдельные группы кораблей вдоль южного побережья Англии, чтобы иметь возможность отразить нападение в любом месте. Члены Совета настаивали на том, чтобы отправить небольшую эскадру к восточной части пролива для наблюдения за действиями Пармы. Лорд Говард Эффингем, командующий английским флотом, и Дрейк, встревоженные этим предложением, смогли предотвратить дальнейшее распыление сил лишь ценой огромных усилий. Рейд на испанское побережье был прекращен из-за поднявшегося сильного южного ветра. Английские корабли возвратились в Плимут, израсходовав припасы и потеряв часть экипажей из-за цинги. Англичане еще имели время, чтобы как следует обдумать свои действия и приготовиться к серьезным сражениям. «Армада» вышла из Тагуса 20 мая 1688 г., но тот же самый шторм, который заставил отступить Говарда и Дрейка, разбил и ее. Два судна водоизмещением в тысячу тонн остались без мачт. Их отвели для ремонта и переоснащения в Корунью, откуда они вышли только 12 июля. Вечером 19 июля известие о приближении «Армады» достигло Плимута. В ту же ночь английскому флоту пришлось выйти в море при легком встречном ветре, на следующий день усилившемся. В письме Говарда Эффингема Уолсингему от 21 июля сохранился короткий отчет о военной операции, где указывается, что бой 20 июля длился около четырех часов.

Если бы Медина-Сидония атаковал английские суда с подветренной стороны, когда они выходили из бухты 19 июля, Англию постигла бы катастрофа. Но он строго следовал полученным инструкциям, обязывавшим его пересечь пролив, соединиться с Пармой и переправить в Англию опытные войска, ожидавшие его в районе Дюнкерка. Доклад герцога в Мадрид демонстрирует, сколь мало он осознавал, что ему представлялась великолепная возможность разбить англичан. Рискованно маневрируя, английский флот зашел с наветренной стороны и в течение девяти дней висел на хвосте двигающейся по проливу «Армады», ведя огонь из дальнобойных орудий по неуклюжим испанским галионам. На помощь англичанам пришла погода. 23 июля ветер спал, и оба флота неподвижно застыли у Портленд-Билл. Испанцы попытались контратаковать противника, пустив в дело неаполитанские галеры, за веслами которых сидели сотни рабов, но Дрейк устремился к их главным силам, и, как доносил Говард Эффингем, «испанцы были принуждены уступить и сбиться в кучу, подобно овцам».

Следующее сражение произошло 25 июля неподалеку от острова Уайт. Испанцы, казалось, стремились захватить остров и превратить его в свою базу. Однако при окрепшем западном ветре англичане снова вытеснили их в море по направлению к Кале. Плавание по проливу стало для испанцев настоящим мучением. Пушки английских судов били по палубам галионов, деморализуя солдат. Гибло много испанских матросов. Сами англичане потерь почти не несли.

В этот момент Медина допустил фатальную ошибку, позволившую англичанам увеличить мощь своего флота: он стал на якорь в Кале. (Здесь герцог, не имевший представления о передвижениях Пармы, надеялся получить какие-то новости.) Английские корабли, находившиеся до того на восточной стороне пролива, соединились с главными силами. Военный совет, заседавший на флагманском корабле, вечером 28 июля принял решение атаковать испанцев. Началось решающее сражение. После наступления темноты восемь кораблей восточной эскадры, нагруженные взрывчаткой и выполнявшие роль брандеров [38], подошли к испанскому флоту, стоявшему на якоре. Лежа на палубах, испанские моряки, должно быть, видели необычные огоньки, медленно приближающиеся к ним. Охваченные пламенем корабли медленно дрейфовали по направлению к замершей «Армаде». Внезапно воздух сотрясла серия взрывов. Испанские капитаны резали канаты и устремлялись в открытое море. В панике и суматохе столкновений было много. Одна из самых крупных галер, «Сан-Лоренцо», потеряла руль и была отнесена на берег бухты, где ее экипаж взяли в плен. Испанский флот двинулся в восточном направлении к Гравелину.

Медина отправил гонцов к Парме, сообщая о своем прибытии, и к восходу солнца 29 июля уже находился в дюнкеркской бухте, недалеко от песчаных дюн Гравелина, ожидая обнаружить там войска Пармы, готовые к погрузке на суда. Но на горизонте не было видно ни единого паруса. Армия Пармы и «Армада» не встретились. Пока Медина ожидал, прилив в бухте пошел на убыль. Между тем выйти в море можно было только во время прилива и при благоприятном ветре, но ни того ни другого не было. Испанцам ничего не оставалось делать, как повернуться лицом к неприятелю. Бой, длившийся восемь часов, был настолько ожесточенным, что корабли сблизились и смешались. В донесении английскому правительству кратко сообщалось: «Говард повредил множество судов, потопил трех и посадил на мель четверых или пятерых испанцев». У англичан кончились боеприпасы, и, если бы не это, вряд ли хоть один испанский корабль смог уйти. Сам Эффингем не вполне сознавал величие своей победы. «Сила их удивительно крепка, — писал он вечером в день битвы, — но мы понемногу их пощипываем».

Истерзанная «Армада» двинулась теперь в северном направлении. Единственной целью испанцев было добраться до дома. Долгое путешествие вокруг Шотландии оказалось ужасным. Испанцы то и дело наталкивались на небольшие английские корабли, следовавшие их курсом, однако обе стороны истощили свои боеприпасы.

Обратное плавание «Армады» доказало профессионализм испанских моряков. Несмотря на бурное море, они сумели оторваться от преследователей. Английские суда испытывали недостаток продовольствия и боеприпасов, моряки высказывали сильное недовольство экипировкой. Англичане были вынуждены повернуть на юг, к портам в проливе. Помогла испанцам и погода. Западный ветер, унесший два галиона к берегам Норвегии, где их ждала неизбежная гибель, вскоре переменился. Как записал Медина, «мы прошли острова к северу от Шотландии и плывем сейчас к Испании с северо-восточным ветром». Испанцам пришлось приблизиться к западному берегу Ирландии для пополнения запасов воды. (К этому времени лошадей и мулов уже выбросили за борт, чтобы избавиться от лишних ртов.) Решение пристать к ирландскому берегу оказалось ошибочным, более того, гибельным. Испанские корабли, уже потрепанные английской артиллерией, были разбиты осенними штормами. На берег выбросило семнадцать судов. Поиски воды обошлись испанцам более чем в 5 тысяч жизней. Тем не менее шестидесяти пяти кораблям, примерно половине флота, отправившегося в поход, удалось достичь в октябре испанских портов.

Английский флот потерял всего лишь около сотни человек; ни один корабль не потонул. Но Эффингем, Хокинс и многие капитаны были разочарованы. Последние тридцать лет англичане считали, что превосходят своих противников. Теперь вдруг выяснилось, что английскому противостоит гораздо больший флот, чем они предполагали, а их собственные суда оказались плохо оснащены. Боеприпасы закончились в самый решающий момент. Пушки, установленные на торговых судах, часто били мимо цели, и половина вражеского флота сумела уйти. В общем, хвастать было нечем. Всеми моряками владело недовольство.

Для простого народа, да и не только для него, поражение «Армады» явилось чудом. На протяжении тридцати лет Англия постоянно испытывала угрозу со стороны Испании. Теперь она могла вздохнуть свободно. Англичан охватила волна религиозного чувства. На одной из медалей, отчеканенных в честь победы, выбиты такие слова: «Afflavit Deus et dissipantur» — «Бог подул — и они рассеялись».

Елизавета и ее флотоводцы знали, какова доля правды в этих словах. «Армада» действительно пострадала в битве, но именно погода деморализовала ее и обратила в бегство. И все же поражение испанцев имело огромное значение. Английские моряки могли праздновать победу: несмотря на ограниченность средств и недостаток кораблей, новая тактика, предложенная Хокинсом, принесла успех. Весь народ переполняла гордость.

Глава X. ГЛОРИАНА

Разгром «Армады» позволил Елизавете преодолеть очередной внутренний кризис. Англия выдержала атаку со стороны могущественной Испании и вышла из противоборства с ней одной из сильнейших европейских держав. Англичане осознали собственное величие, и последние годы правления Елизаветы стали временем национального подъема. К личности королевы было приковано всеобщее внимание. В 1589 г. появились первые три части книги Эдмунда Спенсера «Королева фей», где Елизавета прославлялась под именем Глорианы. Как поэты, так и придворные воздавали должное своей правительнице, ставшей символом величия нации. Она занимала английский престол уже тридцать лет, и за это время выросло новое поколение, которое не знало правителей, кроме нее, и было воспитано в духе патриотизма.

Успехи англичан в морской войне открыли широкие возможности для рискованных экспедиций, сулящих обретение богатства и славы. В 1589 г. Ричард Хэклут [39] опубликовал свою великолепную книгу «Важнейшие плавания, путешествия и открытия, сделанные английской нацией» — сборник рассказов о плаваниях английских моряков. Этот труд, в котором автор заявил, что английский народ, исследуя самые дальние уголки земного шара, «превзошел все нации и народы земли», стал выражением духа того времени.

В последние годы правления Елизаветы было положено начало одному весьма важному предприятию. Раньше англичане уже пытались найти путь на Восток вокруг мыса Доброй Надежды или через обширные пространства Ближнего Востока. Итогом этих экспедиций стало основание в 1600 г. Ост-Индской компании — небольшого предприятия с капиталом в 72 тысячи фунтов стерлингов, сначала едва сводящего концы с концами. Постепенно оно разбогатело, и первоначальный капитал принес вкладчикам невероятные дивиденды.

Политические выгоды, которые корона получила от деятельности Ост-Индской компании, также оказались весьма значительными: британские колониальные владения в Индии, создававшиеся на протяжении последующих трех столетий, обязаны своим рождением грамоте, дарованной в 1600 г. королевой Елизаветой группе лондонских купцов и финансистов.

При дворе стареющей королевы выдвинулись новые люди, молодые и энергичные, которые постоянно донимали свою госпожу просьбами разрешить им проявить себя в том или ином деле. 1590-е гг. отмечены нападениями на испанцев и их союзников по всему миру — англичане предпринимали экспедиции к Кадису, к Азорам, в Карибское море, в Нидерланды и к северным берегам Франции на помощь гугенотам, но, весьма стесненные в средствах, значительных успехов не добились. Война с Испанией, официально так и не объявленная, затянулась и легла тяжким бременем не только на плечи Елизаветы, но и ее преемника Якова I. Политика английского правительства состояла в том, чтобы досаждать врагу везде, где это возможно, и, поддерживая протестантские силы в Нидерландах и Франции, не допускать действий Испании против собственной страны. В то же время Англия внимательно следила за тем, чтобы испанцы не захватили порты в Нормандии и Бретани, которые они могли бы использовать в качестве баз вторжения. Англичане действовали настойчиво и последовательно, хотя и не всегда так масштабно, как того хотели, и имели успех: как голландцы, так и французские гугеноты одержали победу. Своим триумфом Генрих Наваррский, защитник протестантской веры и наследник французского престола, обязан не только победам на полях сражений, но и обращению в католичество. Париж, как сказал Генрих, действительно стоил мессы. Его решение положило конец религиозным войнам во Франции и устранило возможность занятия французского престола испанским ставленником, что представляло потенциальную угрозу для Англии. Голландцы также начали брать верх над испанцами. Англия наконец добилась относительной безопасности.

Однако она не имела возможности нанести решающий удар по Испании. Для продолжения борьбы просто не было Денег. Общие доходы короны едва превышали 300 тысяч фунтов стерлингов в год, вместе с налогами, разрешенными парламентом. Эта сумма включала в себя не только средства, отпускаемые на нужды двора и правительства, но и все прочие расходы, в том числе и военные. Победа над «Армадой» обошлась в 160 тысяч фунтов, а на содержание Нидерландского экспедиционного корпуса требовалось 126 тысяч ежегодно. Энтузиазм английких мореплавателей понемногу угасал. В 1595 г. Рэли отправился на поиски Эльдорадо [40] в Гвиане, но его экспедиция вернулась домой с пустыми руками. Тогда же Дрейк и ветеран Хокинс, которому было уже за шестьдесят, отправились в свое последнее плавание. Хокинс заболел и, когда его флот стоял на якоре у Пуэрто-Рико, умер в своей каюте. Дрейк предпринял нападение на богатый город Панаму. Несмотря на то что капитан был угнетен смертью своего давнего друга и патрона, он проявил стремительность, свойственную ему в молодости, и ворвался в залив Номбре-де-Диос. Но теперь ситуация в Новом Свете была уже другой: испанцы имели хорошее оснащение и вооружение, что позволило им отбить нападение. Английский флот был вынужден уйти в море. В январе 1596 г. Фрэнсис Дрейк, облачившийся в доспехи, чтобы встретить смерть как солдат, скончался на своем корабле. Джон Стоу, английский хронист того времени, писал о нем: «Он был так же знаменит в Европе и Америке, как Тамерлан в Азии». По мере того как конфликт с Испанией затягивался, героическая эпоха морских сражений все больше уходила в прошлое. Один из примечательных эпизодов тех лет — последний бой корабля «Ривендж» на Азорах. «В 1591 г., — говорит Бэкон, — произошел памятный бой английского корабля «Ривендж» под командованием сэра Ричарда Гренвила. Хотя он закончился поражением, но превзошел победу, подобно деянию Самсона, погубившего своей смертью больше врагов, чем при жизни.

«Ривендж» на протяжении пятнадцати часов бился, как олень с псами, осаждаемый пятнадцатью большими испанскими судами — частью большой эскадры в пятьдесят пять кораблей. Английский корабль, имея команду всего в двести солдат и матросов, из которых около восьмидесяти лежали больными, в течение пятнадцатичасового боя потопил два вражеских судна. Его доблесть вызвала восхищение испанцев…»

Своим морским могуществом в те годы Англия обязана простым морякам, часто плававшим в бескрайних водах Северной и Южной Атлантики на небольших кораблях водоизмещением менее двадцати тонн. Они плохо питались, рисковали жизнью в слабо подготовленных экспедициях, и платили им за это гроши. Этим людям приходилось встречаться со смертью в самых разных ее проявлениях: им угрожали испанские пики и пушки, океанская пучина, болезни, голод и холод на далеких необитаемых берегах, плен и испанские тюрьмы. В качестве эпитафии им всем приведем слова адмирала английского флота лорда Говарда Эффингема: «Когда возникнет нужда, Господь снова соберет нас всех вместе и пошлет в море».

Победа над Испанией стала самым ярким, но ни в коем случае не единственным достижением правления Елизаветы. Поражение «Армады» приглушило внутренние религиозные распри.

Когда Англии угрожала католическая опасность, она двигалась к пуританизму. С дымом горящей «Армады» эта опасность исчезла, и она вновь вернулась к англиканству. Через несколько месяцев после разгрома испанского флота Ричард Бэнкрофт, будущий архиепископ Кентерберийский, снова выступил с нападками на пуритан. Он говорил с уверенностью человека, убежденного в том, что англиканская церковь — не политическое изобретение, а некое божественное установление. Он выбрал ту единственную линию защиты церкви, которой только и можно было придерживаться: это не «религия, установленная королевской властью», но апостольская церковь, существующая благодаря епископской преемственности. Энтузиазм Бэнкрофта ничуть не уступал энтузиазму его противников, но он в то же время понимал, что для проведения нового курса требуется совсем другой тип духовенства — высокообразованные и эрудированные священники. За решение этой задачи он и взялся.

«Если бы он прожил дольше, — писал столетие спустя Кларендон [41], — то быстро бы потушил в Англии тот огонь, который был зажжен в Женеве». Но Бэнкрофт не успел этого сделать, и к тому времени, когда Елизавета умерла, пуританские идеи все еще владели душами многих англичан. К концу правления Елизаветы церковь усилила свои позиции и стала совершенно иной организацией, чем в первые годы ее нахождения у власти: более властной, гораздо менее склонной к компромиссу — как с католиками, так и с другими протестантами. Ее опорой были тысячи тех, для кого литургия стала необходимой в силу привычки, и тех, кто считал себя принадлежащим к ней в силу крещения. Привязанность многих англичан к священному институту англиканской церкви была столь же глубокой и искренней, как привязанность кальвинистов к своему пресвитеру или индепендентов [42] к своей конгрегации. Пуритан и англикан объединяло восхваление заслуг Елизаветы перед своим народом. Оливер Кромвель, вождь английской революции, говорил о ней как о «славной памяти королеве Елизавете», добавляя, что «нам нет нужды стыдиться, называя ее так». И те, кто вспоминал тяжелые годы бедствий, кто пережил приближение испанской угрозы и видел, как она развеялась на глазах, наверное, не раз повторяли в душе слова Ричарда Хукера, написавшего труд «О законах церковной политики» — классическое сочинение, оправдывающее елизаветинскую церковь: «Как слышался когда-то плач народа Израилева, так в этот день мы слышим радостную песнь неисчислимых тысяч и видим настоящую церковь, созданную по милости Всемогущего Бога и служащей Ему королевы Елизаветы».

В последнее десятилетие XVI в. те, кто руководил английской политикой начиная с 1550-х гг., постепенно уходили в мир иной: Лейстер умер в последние дни 1588 г., Уолсингем — в 1590 г., Сесил — в 1598 г. Они уступили свою власть и влияние другим, и последние пятнадцать лет правления Елизаветы на политической сцене доминировали новые лица. Война с Испанией выдвинула на первое место не дипломатов, а военачальников. Молодые и энергичные люди, вроде Уолтера Рэли и Роберта Деверо, графа Эссекса, состязались друг с другом ради того, чтобы получить разрешение на проведение операций против испанцев. Всякий раз, когда требовалось ее согласие, королева колебалась. Она понимала, что безопасность страны, за которую ей пришлось бороться всю жизнь, еще очень ненадежна, что весьма опасно провоцировать на нападение Испанию, военная мощь которой подкреплялась огромным богатством «Индий». Стареющая Елизавета мыслила по-иному, чем ее молодые придворные. Ее конфликт с Эссексом знаменателен и свидетельствует о противоречиях между королевой и новым поколением дворян.

Эссекс был приемным сыном Лейстера, и именно Лейстер представил его ко двору.

Правительством тогда руководили Сесилы — Уильям, лорд Бёрли, и его сын Роберт.

Королева удостоивала своими милостями в первую очередь сэра Уолтера Рэли, командира стражи, отличавшегося как красотой, так и амбициозностью. Эссекс был моложе Рэли и вскоре сменил его в качестве фаворита Елизаветы. Будучи самолюбив не менее последнего, он стал создавать при дворе и в Совете собственную партию, стремясь подавить влияние Сесилов. Поддержку ему оказали братья Бэконы, Энтони и Фрэнсис, сыновья лорда-хранителя Большой государственной печати Николаса Бэкона, который являлся зятем лорда Бёрли и в первые годы правления Елизаветы входил в правительство. Молодые Бэконы были недовольны тем, что Бёрли никак их не продвигает, и хотели использовать Эссекса для того, чтобы склонить королеву к более решительной и агрессивной политике. Они оба служили в посольстве в Париже и создали там прекрасную разведывательную службу. Именно с их помощью Эссекс стал разбираться в иностранных делах и доказал королеве, что наделен не только очарованием, но и деловыми способностями. В 1593 г. Елизавета включила его в Тайный совет, где вскоре он возглавил военную партию. Отношения с Испанией вновь обострились, и Эссекс настаивал на решительных действиях. Один эпизод свидетельствует о его напоре и решительности: во время заседания престарелый лорд-казначей, вынув из кармана Библию, погрозил Эссексу пальцем и прочитал такой стих: «Кровожадные и лживые не доживут и до половины дней своих» (Пс. 54:24). В 1596 г. Эссекс и Рэли возглавили экспедицию против Кадиса. В морском сражении за кадисскую бухту Рэли проявил себя выдающимся флотоводцем. Испанский флот был сожжен, и город оказался беззащитен перед англичанами. Эссекс отличился в сухопутном бою. Эта комбинированная операция была проведена блестяще, и англичане удерживали Кадис на протяжении двух недель. Флот возвратился на родину с триумфом, но, к сожалению Елизаветы, казна от этой победы выгод не получила. За время отсутствия графа Эссекса Роберт Сесил стал Государственным секретарем.

Победа при Кадисе резко увеличила популярность Эссекса не только при дворе, но и во всей стране. Королева приняла графа милостиво, однако втайне предчувствовала недоброе. Не является ли кипучая энергия Эссекса главной чертой характера этого нового поколения, которого она опасалась? Не станут ли молодые придворные смотреть на него как на своего лидера, отвернувшись от нее? Некоторое время королева никак не проявляла своих опасений. Она назначила Эссекса командующим королевской артиллерией и поручила ему возглавить экспедицию, задачей которой было перехватить еще одну флотилию, готовившуюся испанцами в портах на западе Пиренейского полуострова. Летом 1597 г. казалось, что огромный флот вот-вот двинется к берегам Англии. Английские корабли устремились на юго-запад, к Азорским островам.

Мощного флота, прохождению которого он должен был воспрепятствовать, Эссексу обнаружить не удалось, однако он задержался на Азорах, так как острова представляли собой удобную базу, где можно было подстеречь испанские транспортные суда, возвращающиеся с сокровищами из Нового Света. В этой экспедиции, в ней участвовал и Рэли, англичане так и не смогли захватить хотя бы один из островных портов. Испанский флот с сокровищами ускользнул от них, а вновь собранная Филиппом II флотилия вышла в Бискайский залив, не встретив сопротивления. Оставшуюся без защиты Англию снова спасли ветры. Плохо управляемые галионы сильно пострадали от северного шторма и сбились с курса, некоторые из них пошли ко дну. Дезорганизованный флот с трудом вернулся на родину. Король Филипп, стоя на коленях в часовне Эскориала, молился за свои корабли. Удар паралича сразил монарха раньше, чем ему успели сообщить об их возвращении, и известие о провале экспедиции дошло до него уже на смертном одре.

Вернувшись в Англию, Эссекс понял, что королева по-прежнему деятельна и уверенно контролирует ситуацию в стране. Неорганизованность и раздоры между командующими, имевшие место во время азорской экспедиции, разгневали Елизавету. Она объявила, что никогда больше не пошлет флот дальше пролива, и на этот раз сдержала слово. Эссекса удалили от двора, и для него начались не лучшие времена. Граф был уверен, что его не поняли, и стал жаловаться королеве. В его голове роились планы один дерзостней другого. Вокруг Эссекса образовалась небольшая группа, готовая силой вернуть на небо солнце монаршего благоволения.

Эссексу казалось, что волнения в Ирландии представили ему шанс не только вернуть расположение королевы, но и восстановить собственное влияние. На протяжении всего правления Тюдоров ирландская проблема оставалась практически нерешенной. Генрих VIII принял титул короля Ирландии, но это не прибавило ему реальной власти. Хотя ирландские вожди получали английские титулы — таким образом их пытались превратить в группировку знати, подобную английской, — они никак не желали расставаться с древними обычаями клановой жизни и игнорировали распоряжения наместников из Дублина.

Контрреформация только усилила оппозицию католической Ирландии протестантской Англии. Лондонское правительство это серьезно беспокоило, так как любая враждебная Англии держава могла легко использовать настроения в Ирландии в своих интересах. Вице-короли Ирландии, чьи силы не были особенно значительны, постоянно старались поддерживать порядок и внушать уважение к английским законам; они также предпринимали попытки привлечь в страну переселенцев из Англии. Но все эти меры не давали существенных результатов. В первые тридцать лет правления Елизаветы Ирландию потрясли три крупных восстания. Теперь, уже в 1590-е гг., четвертое восстание переросло в изнурительную и обременительную войну.

Хью О'Нилл, граф Тирон, пользовавшийся поддержкой Испании, действовал столь успешно, что создавалась угроза ликвидации английского господства в Ирландии. Если бы Эссексу удалось подавить восстание, он получал бы шанс восстановить свое влияние в Англии. Игра была рискованной. В апреле 1599 г. Елизавета дозволила Эссексу отправиться в Ирландию во главе самой большой армии, которую Англия когда-либо посылала туда. Однако граф не только ничего не добился, но даже оказался на грани краха. Эссекс имел в запасе неожиданный ход. Он, не подчиняясь приказам королевы, оставил армию и, никого не предупредив, спешно отправился в Лондон. Роберт Сесил спокойно ждал своего соперника, будучи уверен в том, что сможет перехитрить его. Между Эссексом и королевой произошла бурная сцена, и графа взяли под домашний арест. Неделя шла за неделей. Эссекс и его сторонники, в число которых входил и патрон Шекспира, молодой граф Саутгемптон, составили отчаянный заговор. Они планировали поднять восстание в лондонском Сити, напасть на Уайтхолл и захватить в плен королеву. Результатом этого выступления должно было стать свержение Елизаветы с трона.

Символично, что в Саутворке в это время готовилась к постановке пьеса Шекспира «Ричард II» [43]. Планы заговорщиков сорвались, а развязка всей этой истории наступила в феврале 1601 г., когда Эссекса казнили на Тауэр-Хилл. Среди свидетелей этого зрелища находился Уолтер Рэли, которому в 1618 г. суждено было точно так же сложить свою голову на плахе [44]. Юного графа Саутгемптона пощадили.

Елизавета хорошо понимала, каковы ставки в этой нелегкой борьбе. Эссекс был не просто придворным, добивавшимся расположения королевы. Он возглавлял при дворе группу, стремившуюся к власти. Прекрасно понимая, что годы королевы уходят, он стремился к тому, чтобы контролировать переход трона и оказывать решающее влияние на следующего монарха. Тот век еще не был веком партийной политики, но веком патронов и клиентов. Никакие политические принципы не разделяли Эссекса и Рэли, Бэконов и Сесила. Борьба шла за должности и влияние, и, одержи Эссекс победу, он провел бы нужные ему назначения по всей Англии и, возможно, даже смог бы диктовать условия королеве. Но долгие годы пребывания у власти сослужили Елизавете хорошую службу — лучшую, чем придворному, вдвое младшему, чем она, его амбиции. Королева, устранив Эссекса, спасла Англию от гражданской войны.

Что касается положения в Ирландии, то бегство Эссекса оказалось для англичан благодеянием. Его сменил лорд Маунтджой, упорный и энергичный командующий, в скором времени овладевший ситуацией. Когда в 1601 г. в Кинсейле высадилась четырехтысячная испанская армия, она уже ничего не смогла сделать. Маунтджой разгромил ее ирландских союзников и заставил испанцев капитулировать. В конце концов сдался даже граф Тирон. После долгой борьбы Ирландия, хотя и временно, покорилась английскому оружию.

Если Эссекс предъявил претензии на политические прерогативы Елизаветы, то вызов ее конституционной власти, брошенный парламентом в 1601 г., был не менее значительным и сыграл важную роль в последующие десятилетия. В течение всего ее правления вес и авторитет парламента постоянно возрастали. Последние годы одним из самых актуальных вопросов, обсуждаемых там, была проблема монополий. Некоторое время корона пополняла свои скудные доходы различными ухищрениями, включая дарование патентов на монополии придворным и другим лицам за соответствующую плату. Некоторые из этих уступок можно оправдать необходимостью поощрения изобретений, но зачастую они являлись просто неоправданными привилегиями, вызывавшими рост цен, что ложилось тяжким бременем на плечи каждого подданного. В 1601 г. в палате общин начались ожесточенные дебаты о монополиях, отражавшие настроения в обществе. Один из депутатов зачитал длинный список монополий — от патента на производство металла до патента на сушеные сардины. «А на хлеб там нет?» — воскликнул другой заднескамеечник. Шум в палате вызвал едкое замечание государственного секретаря Сесила: «Как это неприлично — заглушать обсуждение важного вопроса криками и кашлем. Это более свойственно начальной школе, чем парламенту». Королева отдавала предпочтение более утонченным методам политической борьбы, чем те, которые использовали парламентарии. Она прекрасно понимала, что, если палата общин, проталкивая свои предложения, вызовет раскол в обществе, основы ее конституционной власти окажутся под угрозой, а доверие народа будет навсегда потеряно, и потому действовала быстро. Некоторые монополии были отменены немедленно. Елизавета пообещала, что все злоупотребления будут расследованы. Таким образом, она ответила на вызов парламента. В блестящей речи, обращенной к членам палаты общин, королева сказала: «Хотя Бог вознес меня высоко, я тем не менее объясняю славу моей короны тем, что правила, ощущая вашу любовь». Слова эти были сказаны во время ее последнего появления на публике.

Неимоверная жизненная энергия, свойственная королеве на протяжении всех лет ее правления Англией, медленно и безжалостно оставляла ее. Целыми днями лежала она на подушках в своей комнате. Безмолвная агония растянулась на часы. В коридорах не было больше слышно эха ее торопливых, взволнованных шагов. Наконец Роберт Сесил осмелился сказать Елизавете: «Ваше Величество, вам нужно лечь в постель». «Человечек, — последовал ответ, — разве слово "нужно" говорят монархам?» Престарелый архиепископ Кентерберийский Уитгифт, ее «черный муженек», как королева однажды назвала его, опустился возле нее на колени и начал молиться. В предутренние часы 24 марта 1603 г. королева Елизавета I умерла.

Так закончилась династия Тюдоров. Более ста лет они укрепляли свою власть, успешно вели дипломатическую борьбу с европейскими правителями и, стараясь избегать социальных конфликтов, направляли страну по пути перемен, которые были столь серьезны, что вполне могли сокрушить ее. При Тюдорах парламент стал важным учреждением, деятельность которого основывалась на согласии между монархом, лордами и общинами. Парламентарии признавали и поддерживали традиции английского монархического правления, восстановленные после кровопролитной войны Роз и укрепившиеся за десятилетия абсолютистской власти. Но гарантии того, что Англия и впредь будет развиваться столь же успешно, не было. Монархия могла править, только если была популярна. Теперь корона переходила к шотландской ветви, политические устремления которой были чужды тому классу, который управлял Англией и чьи интересы представлял парламент. Сотрудничество с его представителями, заботливо взлелеянное Тюдорами, приближалось к своему концу. В скором времени Стюарты вступили в конфликт с парламентом, выражающим интересы всей нации. Этот конфликт определил историю Англии на протяжении нескольких последующих столетий: гражданская война, республика, Реставрация и «Славная революция» 1688–1689 гг.

КНИГА II

ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА

Глава XI. СОЕДИНЕННЫЕ КОРОНЫ

[45]

Король Шотландии Яков VI был единственным сыном Марии Стюарт [46]. С детства его воспитывали в строгости, в духе кальвинизма, что не очень ему нравилось. Постоянно испытывавший нехватку денег, Яков долго домогался английского трона, но он ускользал от него до самого последнего момента. Борьба за власть между Эссексом и Робертом Сесилом могла бы побудить Елизавету, которую он знал только по переписке, и то нерегулярной, неожиданно принять важное решение, которое бы положило конец его надеждам на корону, — решение передать трон другому. Но в марте 1603 г. ситуация прояснилась. В напряженные дни после смерти королевы Эссекс стал его союзником и помощником. Провозглашение шотландского монарха королем Англии Яковом I не встретило оппозиции, и в апреле 1603 г. он отправился в неспешное путешествие из Холируда [47] в Лондон.