Помоги проекту - поделись книгой:
мы накладывали кашу в мисочки из кукольного сервиза — расставляли их в оврагах и на тропинках — под вишнями — чертополохом и конечно у туалета — ходили перед сном с керосиновыми лампами. засыпали довольные: гадали — кто же из густо существующих в дачной местности демонов будет угощаться нашей кашей наступающей ночью. полевики — круглые как мячики? хозяева трав? женщины ветра? их дети — голые — цвета земли? утром многие мисочки оказывались пусты. мы ликовали. возможно кашу съедали ежики. мы знали что никогда не сможем быть в этом уверены — и ликовали еще больше.
мы вернемся в город где жили прежде — где на крышах больших домов — облмузея и мэрии — сидят наши любовницы в античных платьях — с венками и лирами — босиком. они приезжали с августовских дач и бежали на нашу ночную работу — находили нас везде. мы грязные. — говорили они. — мы грязные как свиньи. ничего. — задыхались мы и рвали с их изуродованных комарами ног зазелененные пыльные шорты. счастливые ольги ругались матом. ольги и правда ведь были грязные — такие противные — дорогие — кричали на всю комнату — пахли — кидались ртами — подставлялись и поворачивались — глотали и хлюпали — молчали курили — потирали ноги — шатаясь брели в туалет — возвращались ложились прикрывали глаза. но мы забирали в кулак их скользкие волосы и дергали посильнее. они ойкали — и все сначала. с каждым пихом поминали господа — твердили: о боже. и бог посылал нам новые силы. он нас тогда не карал. мы знали что кроме нас оленьки водили дружбу с усатыми личностями из союза архитекторов. кое-кто из этих личностей реставрировал большие дома. красивые высокие ольги — попавшие на важные крыши города — под шортами имели невероятные шары волос: эти причудливо крученные летние бороды оленьки раздвигали пальцами — чтобы мы не загнали их внутрь. и мы пойдем грозить пальцем каменным оленькам — покажем бутылку из-под полы пальто. их полные ноги облеплены снегом. декабрь сжимает горло. делает горлышком — твердым и узким. надувшись из той бутылки — прижмемся к стенам и подождем — может быть новенькие вазоны стоящие рядом с ольгами качнутся и свалятся нам на головы. может быть в теплом декабрьском ветре у ольги отвалится лира или стопа.
сердце и судьба. ударение на первом слоге. в песнях звучащих на финских танцплощадках — маленьких и больших — эти два слова живут в каждой строчке. нередко к этой неразлучной паре добавляется сатумаа — страна сказок. все остальные — служебные слова.
три одинаковые бабочки — одна под другой — нарисованные — а лучше вышитые на сером холсте — вставленные в узкую рамку — должны висеть в каждом доме если хозяева — семейные люди. у нас они есть — и на свадьбу лучшим друзьям мы всегда приносим именно этот подарок. эти бабочки придумались как-то сами собой. жена вышивала бабочек — а я сказал: вышей трех — так надо. первая бабочка — я. вторая — ты. третья бабочка — это смерть. а потом уж три бабочки под стеклом стали нашим регулярным подарком на свадьбы хорошим людям. женитьба всегда союз троих. люди сплетаются друг с другом по-разному. но если они женаты — то смерть становится с ними рядом, садится на третий стул. это главная черта женатости — отличающая ее от всех других человеческих отношений. мы женимся — значит решаем что конец нашей близости будет положен только смертью. поэтому смерть — вот она: глинтвейн варит вместе с нами, потом гуляет в парке урицкого. это хорошо — это правильно — три бабочки одинаковы и не бывают друг без друга. женившись мы оба предлагаем смерти взять нас под руки и начинаем сильно отличаться от тех кто не замужем и не женат. жить можно по-всякому — или вообще разойтись — тогда третья бабочка исчезнет. а пока женаты — бабочек три. это действительно хорошо. очень верно. третью бабочку нельзя забыть — это будет оскорблением смерти.
о ежике мы думали так: вряд ли у него есть позвоночник. хотя если рассуждать научно — позвоночник обязательно должен быть. ведь даже у змеи и рыбы есть позвоночник. а еж — млекопитающее — а значит почти что обезьяна и человек. но как его себе представить? вот череп у ежика точно есть — есть кости четырех лапок. а все остальное — просто пузырь с внутренностями, состоящими из мягких тканей. костное основание черепа постепенно переходит в мякоть мышц — то же самое происходит и с лапами. таким образом у ежика пять основных костей — и если нарисовать его скелет то выйдет очень забавно: череп с глазным отверстием — внизу четыре маленькие конечности — всё соединяется пустотой. не может такого быть. — скажет нам профессор зоологии. но мы обругаем его свиньей. мы тоже профессора в своем деле и не можем себе представить другие кости в теле нашего колючего друга.
гуляем мы гуляем после работы вечером за ручку по улицам и скверам — забредаем во дворик университета — и вот принимаемся целоваться. это хорошее дело — и девушка смешная — нам нравится. помаду ее мы всю съели. оба горим и стукаемся зубами — надуваем слюнные пузыри. думаем: ладно — пошли в развалившийся дом — там нацелуемся вдоволь. по сносимой улице тельмана идем осторожно. одни рытвины — до утренней смены цепенеют гусеничные машины — люки открыты. лезем в знакомую развалину на второй этаж — осторожно чтобы не убиться — целуемся снова — приподнимаем подруге кофточку. это лишнее. — говорит она. почему это лишнее? — удивляемся мы. — скажешь тоже. теплая кофта завернута под ключицы. неожиданно большая грудь — с неожиданно крошечными сосками — глазами густеры — покрывается уличным холодом. светлые брюки — светлый замок. светлые трусики — светлый ворох. светлая попа — в середине мы. конечно все это лишнее. сквозь бывшие окна гуляет ветер. большой коричневый город вокруг нас гудит. мы в самом его разрушаемом сердце. уставшая за день ее спина — в брызгах. брошенный в угол наш носовой платок. лишнее — безусловно.
избирательный участок № 304 — стрелка-фанерка которой мы машем над ржавым мангалом — очень скоро будут готовы куриные глупые шашлыки. деревянный мусор с участка мы весь спалили — а ее оставили — нужно ведь чем-то махать — разгонять роскошный хрустящий дым. по холму за дровами в орешник спускаться не хочется. а в овраге сидит змея — и мы там вообще убьемся. у соседей с массива щепки таскать неудобно — к тому же сейчас все соседи сами в перчатках и кепках повсюду трудятся. они трудятся — мы дымим — размахиваем ‘избирательным участком’. а во время завтрашнего мангала мы пожалуй отдерем от нашего сарая парочку не очень нужных досок. или от туалета — если не побрезгуем. а чего брезговать? — не от дыры же. спалим наверно и эту красную фанерку с белыми стертыми буквами. если только не решим увезти с собой в городскую квартиру — на память об этом лете.
неизвестно как попавшая на веранду нашего дома в нолинске пластинка с финскими танго 60-х годов называется ‘танго пеларгония’. есть там и такая же песня. автор и исполнитель — кари куува. мы думаем он хороший человек. пеларгония — это герань. нам это давно известно. мы не выучили финский язык — и теперь пытаемся представить: герань — при чем она здесь? мелодия нам очень нравится. на веранде просторно: три велосипеда — электроточило — ископаемый велотренажер с оттиском ‘22 р’ — электропропеллер — стол стулья — и груды книг — проигрыватель и пластинки. вероятно кари куува с геранью пляшет — вспоминая своих любимых. а как же иначе — если не именно так?
на улице гагарина мы встретили колюню. давненько мы не виделись. вы живы? — спросил колюня и протянул нам руку. ничего себе приветствие. — подумали мы и ответили скорчив страшные рожи. — нет колюня — мы давно умерли — и теперь пришли за тобой.
мы плывем на резиновой лодке втроем. я капитан — а они пьяные. сам я тоже пьяный — и может быть больше чем они. по берегам везде дачи. август — садится солнце. нам тесно — смешно. мы горланим песни — едим огурцы с подноса и запиваем пивом. с берегов на нас смотрят нетрезвые женщины в вечернем дыму — их обнимают нетрезвые мужчины. я пытаюсь причалить к красивому месту — привстаю — хватаюсь за кусты — неудачно — падаю в воду — моя команда смеется — над мокрым капитаном. я тоже смеюсь. протягиваю им удостоверение и часы. мы летние. летние. боже мой как грустно.
помните анекдот? — кстати наш любимый. в югославии во время войны с фашистами партизаны из сопротивления тито глубокой ночью стучатся в какой-то дом и громко кричат — открывай ёбана мать! открывай ёбана мать! двери открывает старушка. они хватают ее за руки: ёбана мать — ты? старушка кивает. партизаны всхлипывают: мужайся — ёбана убили. ну нет — мы тогда просто рухнули на пол от полунервного хохота — когда услышали эту печальную историю в перемышле от каких-то собутыльников с украины. они же еще добавили — с сочувствием глядя на наши корчи: ну что ж тут сделаешь! — такие у них имена… мы были в то время бездомными семнадцатилетними студентами — учили в частности сербохорватский язык — от тех нежнейших балканских стран сходили с ума — тамошние имена и географию пели как музыку — перебирали как четки. попав на ближайшие каникулы в дом к родителям мы как-то не удержали радости и рассказали про убитого ёбана своей десятилетней сестренке марине. она ничего не поняла — особенно после наших объяснений. но поразилась возможности легко и безнаказанно сматериться — даже хихикнула от удовольствия. не рассказывай маме. — добавили мы. через день или через несколько входим на кухню и видим как марина с хитрой рожей рассказывает моющей посуду маме слово в слово анекдот про партизан. мама с интересом слушает — кивает головой — уже приготовилась улыбаться. мы пришли поздно — марина глотнула побольше воздуха заколотила кулаком по кухонному столу и заорала восторженно: открывай ёбана мать! открывай ёбана мать!.. кричала бы и дольше. мама с перепуганным зверским лицом подлетела к марине и принялась хлестать ее по губам мокрой тряпкой. марина отбивалась и орала что подожди дослушай. мы опять оказались на полу — в лужах хохота. мама смотрела на нас и недоумевала еще больше. марина визжала и пыталась продолжать рассказ. опять упомянулся ёбан. мама стала трепать сестренку за волосы — и как нам тогда показалось колотить головой об стол. но анекдот марина закончила. мама ее отпустила — вся очень растерянная красная непонимающая что происходит. тогда марина разревелась — правда с победным нисколько не обиженным видом. зачем ты меня избила? — сыпала слезами сестренка. — это же анекдот — это же такое имя — ёбана мать это же мать ёбана… (мама неуверенно замахнулась тряпкой.) это же мне денис рассказал… ты бы тоже была ёбана мать если бы его звали ёбан.
на второе лето нашей семейной жизни мы с ритой ездили к родителям моего отца — под белую холуницу в деревню пеньба — кажется на пару недель. нестарые тогда старики весело рассматривали мою двадцатилетнюю жену — красивую худенькую — на полторы головы меня ниже — в сером сарафане — с брекетами на зубах — студентку бессмысленного отделения психологии. они друг с другом еще не виделись. на нашей свадьбе не было гостей. холуница не так далеко от нолинска — но я и рита жили тогда в другом городе. бабушка угощала нас рыбными котлетами и морсом — а дед крепленым вином и водкой. мы ели и пили — не теряя сил. дед тоже бойко опрокидывал рюмки — и приговаривал весело: мы скоро помрем. бабушка смеясь заметила: я думаю ты помрешь сегодня. когда это ты последний раз столько пил? они смотрели на риту ласково — а на меня сурово. мне казалось — они осуждают меня за то что я мог тронуть такую птичку такого ребенка — (и до сих пор продолжаю наверное трогать). они не верили хорошему блеску ритиных глаз — они не знали какая она бывает. после обеда мы гуляли в окрестностях пеньбы — сидели на траве — дед тоже был с нами — водил риту под руку и рассказывал ей про то как строил воткинскую гэс. а к вечеру топилась баня. но мы не могли дольше ждать. бабушка с дедом ходили за нами по пятам — поэтому я взял риту за руку и потащил ее в баню — объявив что нам нужно осмотреть друг друга — вдруг прицепились клещи. дед сказал: какие еще клещи?.. а рита сказала: злющие. в узком предбаннике я трогал — свою смешную риту — все что на ней было двумя движениями скатав на живот. рита твердила: мой сладкий мой милый. я наставил ей синяков. каждой капелькой пота риты я мог бы тогда умыться — напиться и досыта и допьяна.
парикмахеры — очень желанные девчонки — а сами они желают в несколько раз больше того что желаем мы. их мысли — только о сочных грубостях любви. это понятно: ведь они имеют дело с волосами. а что такое волосы как не грубая эротика заставляющая пунцоветь? и это не профессия делает их такими — как бы не так! — наоборот наиболее терпковато-свинские пирожные-девчонки уверенно оказываются внутри такой непристойной профессии. как вы считаете о чем они думают целыми днями пока стригут — пока перебирают волосы? эх — да что там: они не думают — а текут как патока. они трутся о кисти завернутых в креслах мужчин — и мелодично ойкают. мы вежливо улыбаемся их голосам. но приходят летние дни — и парикмахерам надо бы разбежаться в отпуск. ведь летом все мужчины разгуливают бритые — и в парикмахерские не идут. их жены в халатах на голое тело дома скоблят им головы — мужчины их благодушно гладят — горячими ладонями по прохладным ногам — а парикмахеры сидят в пустых креслах, прислушиваются к радио и кондиционеру — и грустят. в отпуск — конечно в отпуск. но кто их отпустит — на целое лето и сразу всех? и они выходят на крыльцо — сидят на поребриках — много курят. весело смотрят сначала в лица — а потом в спины проезжающих бритых велосипедистов. в их веселости — грустный вызов. иногда чего-нибудь крикнут — например: у вас волосатые ноги, мужчина — не желаете ли постричь? иная из них поправит подол — чтобы открыть трусики. бритые мужчины проезжают мимо — и ноги увозят с собой — в разные стороны — улицами города. а парикмахеры возвращаются в душистые залы чтобы стричь недовольную тетеньку или плачущего ребенка и мысленно пишут заявления об уходе.
не стоит жалеть о времени — о ненаполненных пользой днях. а надо вот как мы сегодня: поехали в лему на мотоцикле — прокатиться туда так просто — нагрузив питья и еды. ехали ехали — проехали километров двадцать. с утра было пасмурно — вдруг вышло солнце — и уверенно закрепилось над нашими головами. можно щуриться — а зачем? панамы свои мы оставили дома. думали секунду — или пару секунд — и развернулись — чтоб взять панамы. они у нас красивые — новые — из чистого хлопка — темные как у болот трава. до лемы мы засветло десять раз успеем. а обратно можно и в темноте. еще лучше даже. бензиновый полонез над фиолетовыми холмами. валторна фары сквозь сиреневый луговой воздух.
у мужа вылезла дрянь на шее — сразу за ухом — ниже к челюсти. блестящая красная — вот гадость. не хочется и называть такое. жена обещала посмотреть ему какое-нибудь средство — в домашних своих тетрадках набитых вклеенной пользой — в дурацких вырезках про здоровье — в старых невыброшенных отрывных календарях.
это было утром — перед выходом на работу — когда муж злился натягивая штаны — а голая жена не надев очки сидела на столе и огорченно смотрела в форточку — ей тоже выбегать на сизый мороз — тоже ехать — в другую сторону — толкаться в автобусе — не пришлось бы ловить такси. приходи пораньше. — сказала она мужу. — я тебя вечером полечу. день выдался обычный зимний. на коричневой деревянной станции жена колдовала в синей форме железнодорожницы — под свист поездов на казань и ижевск. муж в неясного цвета комнате где-то неподалеку от сквера шпагина стучал на компьютере и что-то чертил. в вятских полянах поставили елку — даже три. муж видел одну из них из своего окна.
этот декабрь такой тревожный. радиостанции бубнят про скорый новый год. повсюду елочные базары. в детских садах идут утренники. а тут то и дело неизвестно зачем сжимается горло — и рвется сон. неуютно шевелится сердце. возмущается кожа. и хочется насквозь пропахнуть успокоительным и купить велосипед. лучше даже три-четыре. суру — салют — и каму. две камы. надо меньше пить и меньше работать. — думает муж. и то и другое трудно.
после работы муж зашел в рюмочную. порция уржумской водки и треугольный татарский пирожок. сумку поставил на стол — вернее на столик. стало веселей. очень глупо. — подумал. — сейчас захочется кому-нибудь названивать.
вышел на воздух. ну вот разумеется — захотелось. лена с ним раньше работала. они иногда встречались. изредка — но до исхода сил. не от неверности-некрасивости душ — от глубокой симпатии друг к другу — от вятскополянской нежности. лена всегда кричала — прогибала спину — тяжелыми ногами била в диван и в потолок — не стесняясь невидимых соседей вокруг своей незамужней квартиры — мужу это очень нравилось. лена была хорошая — настоящая искренняя подруга — такую только на плечах по улицам носить. на столе фаршированные перцы — напротив лена. ленины пальцы расстегивают ленины пуговицы — появляются самые грустные в мире ленины соски.
муж пришел домой часам к одиннадцати. с запахом — но не пьяный. жена спала. под настольной лампой — блюдечко и записка. в блюдечке плоская бурая странность не то из теста не то из глины — размером с рюмочное дно. лейкопластырь и ватный диск. в записке написано: ‘медовую лепешку прикрепить на ночь. можно еще обмотать шарфом’. поднес к глазам — надкусил эту штуку — вкус меда, муки и горчицы — яснее ясного — больше ничего.
лампа гаснет. через минуту вспыхивает — а может быть через полчаса. жена спит как спала — не притворяется — что-то видит во сне и по-сонному дышит. муж сидит на столе. в свете лампы режет ножницами пластырь — медовую лепешку укладывает на ватный диск — наклоняется над круглым зеркалом. неудобно — темно — весело — очень глупо — куда-то за ухо на небритую шею — клеить липкую каракатицу. полоски пластыря скручиваются и не держат. пальцы их комкают — режут новые. лампу можно выключить — потому что все равно от нее нет толку — потому что муж с закрытыми глазами осторожно плачет навзрыд — и делает все на ощупь.
(наш личный смертельный враг — тот кто подумал что сидящий на столе с медовой лепешкой на шее муж плачет лишь потому что ему стыдно перед женой.) (может быть боги за нас заступятся. или за медовую лепешку. вытрут наши слезы — как свои собственные. ну пожалуйста.)
в горечи пустырника — крахмальность мира. вкусом этой шершавой травы соединяется все что живо. стебель пустырника — нить с которой мы все сплетены — неважно куда каждый из нас бы вился — в какую сторону. запах пустырника — запах жизни. пустырником пахнут глаза живых. мои — моих близких. когда мы умрем — может быть станем пахнуть как луговая герань. это так. только так. у сухих дорог или на мусорных кучах мы видим его фигурные листья-ладони — и наклоняемся чтобы их поцеловать. мы выкапываем кустики пустырника и рассаживаем по всем нашим комнатам. на кухне и на балконе.
когда август сердился на агнешку — свою жену — грозился прострелить ей из пневматической винтовки обе коленки и оба локтя. (будешь ползать по дому на животе — и говорить: бу… бу…) когда агнешка сердилась на августа — хваталась за ножницы и направлялась в ванную чтобы остричь у себя огромную рыжую красоту — которую август заставил вырастить — которая лезла через любое белье и поражала женских врачей и подруг в сауне. (хватит мне ходить как краковской ведьме!)
эльса — ты дитя судьбы. на станции яянекоски близ ювяскюля в озерном краю ты машешь поездам идущим на тампере и котку. эльса — ты дитя судьбы. твоя судьба в ветреной оулу ловит рыбу в фуражке помощника капитана. его траулер как раз сейчас заходит в порт. почему у тебя такое счастливое лицо? почему ты смеешься? твое сердце больше чем поезда. оно больше чем море. эльса — ты дитя судьбы. ты купила желтые босоножки. и машинисты знают об этом.
я рылся в старых очень блокнотах в поисках каких-то адресов и встретил карандашную надпись ‘п. с. пахла арбузом’ — с восклицательным знаком в скобках. я сразу вспомнил что п. с. означает — пизда светланы. зачем я тогда записал? наверное чтобы однажды вспомнить — и сунуть в литературу. мы коротко дружили в осенней перми на каком-то фольклорном съезде. вечерами я таскал ее на плечах. на набережной камы говорил: я не мытый. — и целовал руками ее светлую теплую голову. мы устраивались на октябрьских тротуарах — как будто мы где-нибудь в италии — в безымянных заросших оливами почти что морских городах. я все время удивленно думал о том что ворошить свету ртом — как вдыхать арбуз — до чего же это здорово. даже невозможно — а все-таки! арбузная свежесть протекала в ней — я и сам таким становился. она приезжала в пермь из судогды если не из юрьева-польского. говорила что видимо скоро будет жить в кинешме замужем.
мне приснился мамин младший брат — дядя вова — и сказал: денис — тебе сколько лет? в августе будет двадцать восемь. — я ответил. а мне будет сорок один. — продолжал он. — и я до сих пор занимаюсь физкультурой — и летом собираюсь с друзьями в грузию. — дядя вова улыбнулся. — может быть даже поедем на мотоциклах. странный какой-то разговор. тем более я упорно знал что он очень важен. утром я сразу подумал о том что дядя вова полгода как умер — умер от странности сердца в сорок лет. с мертвыми я говорить привык — но эта беседа меня взволновала необычно сильно. она и сейчас не выходит у меня из груди — качается там бесконечной грустью — как желтая лодка-качели в парке приморского города.
анна хочет котенка и щенка — но в доме для них нет места. анне пять лет — и котенок с щенком как две половины солнца. анна сидит под столом и задирает к голове свои ступни. соединяет их — гладит — подносит к губам: играет с щенком и котенком.
футляр от аккордеона — стол за которым сидят друзья. сам аккордеон лежит неподалеку. друзей трое. на футляре-столе — личные вещи августа — который ушел вчера: яблоки — съедобные растения — (корни и трава) — грушевое здешнее вино в португальской шаровидной бутылке. в соседней комнате зазвенел телефон. хозяин дома улыбнулся и вышел. пока он разговаривал — кто-то из друзей взял в руки аккордеон и наиграл гимн латвии. хозяин вернулся — уселся на пол рядом с остальными — наполнил стаканы. сказал: он сейчас в цепочкино — переплывает вятку. жанна звонила — видела его. — на спине плывет? — спросил игравший гимн. — на спине — как обычно. — за плывущего в волнах. — третий друг встал на ноги и сделал золотистым стаканом приглашающий жест. они пили за август.
в лесных заболоченных деревнях коми — где близок холодный океан — где небо все время движется — где мы обретали в течение жизни самые лучшие ее куски — куда добираться по нескольку суток — поездами вездеходами лодками — где жизнь проста и нежна как топор — как пешня прекрасна и подлинна — где женщины живут вечно а мужчины не умирают естественной смертью — курником почему-то называют большой пирог с рыбой — обычно с хариусом или с сигом — а вином разведенный сырой водой спирт неизвестного происхождения. наевшись курником напившись вином — в октябре или в напоминающем ноябрь августе — мы бросались в обжигающие серые реки — в мокрое небо с изгородей и крыш — чтобы утонуть или не утонуть от полноты жизни — разбиться или не разбиться.
вспоминаю диалог со старым приятелем в большой весенней казани. весь вечер мы цедили ‘рябину на коньяке’ у него в кухне. все окна были настежь — раскачивался балкон — скрипел свои оттаявшие песни. мой дорогой. — ласково говорил приятель — наполняя гигантские фужеры. — я вывел для себя алмазную формулу — и готов спалить за нее свою голову на газовой горелке: в нашем городе много писателей. но писатель № 1 — это ты. писатель № 2 — женя дудкин. и наверное я — писатель № 3. и мы заслужили называться лучшими. мой милый. — отвечал я — обнимая друга, наливая ‘рябины’, закуривая, поднимая палец к выбеленным небесам. — ну что же ты говоришь такое! ты ошибаешься — и я сам спалю свою башку за исправление твоей ошибки. писатель № 2 в нашем городе не дудкин — писатель № 2 в нашем городе ты.
что мы знаем о земле? довольно многое. мы произносим это слово с наибольшим напряжением души. вода и ветер земли не слабее — но нас не пугают. небо мы плохо чувствуем — улыбаемся и ему, и над ним. ветер для нас — имя самого любимого и равнодушного бога. земля — бога самого любимого и страшного. именно запах сырой земли способен свести с ума в долю секунды — раздавить с одинаковым успехом и радостью и ужасом. цепенеть от ветра — самое большое что мы в жизни любим. прогулка по пашне — самый сильный для нас поступок — на большее мы вообще не способны. главные знания о земле можно свести к девяти пунктам. 1) земля всегда женщина. неважно какого рода имя ее в языке. и есть ли вообще в языке категория рода. 2) женщины больше всего на свете любят на нее ложиться. им не больно — ни на гравии ни на щебне ни на мокрых разбитых мостовых. они боятся испачкать одежду — поэтому обычно раздеваются догола. им не так страшно оказаться застигнутыми и не успеть одеться — если ложатся на утренних пирсах или на ночных тротуарах во всех местностях. (этого боится мужчина.) обычно бывает такая картина: с расстегнутыми брюками мужчина лежит на совершенно голой женщине — сливочной спиной трущейся о любую землю. он сильно удивлен. 3) каждому человеку для удачной сексуальной жизни
в марте — даже не в апреле — правда в марте на редкость горячем — почти без снега уже — на рынке города лузы — севернее которого кировская область переходит в архангельскую — девушка покупала купальник. стояла за раскладушкой-прилавком внутри палатки — в синих джинсах — с голой ко всем спиной — к продавцу грудью. пасмурное но теплое солнце и весь лузский рынок на нее осторожно смотрели. спина в родинках. куртка на раскладушке. лифчик и кофточка в руках у продавца — раскрашенной грустной дамы. руки девушки шарили по спине — пытались справиться с блестящей застежкой. нет — не то. руки освобождают от оранжевых бретелек плечи. продавец неодобрительно протягивает ей привычную белизну. девушка ее — на себя и щелк. надевает кофточку и куртку. движется по рынку к выходу.
в мазовецком городе здуньска-воля — во время большого веселья — к нам подошел сильно выпивший войчеховский и спросил кто у нас самый любимый автор? войчеховскому было лет тридцать семь — он успел изучить философию в варшаве и теперь изучал математику в познани — в школах преподавал что-то. гарсиа лорка. — ответили мы. войчеховский медленно поднял глаза. ни слова не говоря подошел к шкафу — и застучал о него головой. да так сильно — что шкаф гудел и качался. очки у войчеховского слетели на пол. а все вокруг перестали тискаться и курить — и на него уставились. мы впервые столкнулись с такой адекватной реакцией на имя лорки. поэтому сами немедленно кинулись к шкафу — и застучали головой в другую его дверцу. о! о! — кричал войчеховский. о! о! — кричали мы. в наших действиях не было и капли фальши. фиолетовый лунный лорка может быть это видел. нашу зависть от хрящей души. нашу костяную ногтевую радость.
Поделиться книгой: