Помоги проекту - поделись книгой:
самое большое любовное удовольствие — а может быть это и самая большая земная радость — крепко засовывать в свою невесту. стоит жениться чтоб испытать такое. и многое вынести в будущей жизни ради воспоминаний о предсвадебных днях: неделях или месяцах. невеста — слово-то какое прекрасное! вот она улыбается и дышит — легко утягивается на старый диван. по вашей просьбе стаскивает с себя колготки — раздвигает ноги и говорит: вот. вы говорите: поиграй с собой милая. и невеста вас немедленно слушается. ее пальцы — умелые длинные — аккуратно шевелят любовный огонь. ваша невеста — керосиновая лампа — прибавляющая пламя своего фитиля. вы любуетесь — вырываетесь от брюк и на это пламя ложитесь — и невеста издает стон. в комнате криво задернуты занавески: в их щели глядит зима. это длится и длится — длится и длится: диван потихоньку стучит. я сейчас закричу. — говорит невеста. вы отвечаете ей: кричи сколько хочешь. но она не будет кричать — а только вас прикусит: по дому шуршат родители, телевизор и младшая сестра. что мне сделать? ну что мне сделать? — зацелованным голосом шепчет. — хочешь я буду тебя целовать? хочешь я всё поцелую? вы качаете головой. вы не в силах остановиться. успеется с поцелуями — вы ведь даже еще не женились — вы ведь друг друга не разлюбите. исчерпаны все отсрочки — не получится больше ждать. лампа-невеста лежит забрызгана. ваша голова на ее животе. ваша невеста вытекает вам на ладошку. голос вашей невесты кругами расходится — в полумраке как по воде: я тебя очень люблю. потная раздавленная щепотка вашей опрятной невесты — это она: которая обещает океаны. руки вашей невесты тянут вас за плечи. диван опять застучал. в поцелуях дышать трудно — но вы не можете расцепиться ртами как нельзя соединить невестиных длинных ног. из-под щели под дверью потянулся табачный дым. это отец уселся на унитазе с сигаретой — и открыл туалетную дверь: чтобы было вернее думать про то как его сын ебет свою невесту — будущую жену — в комнате именуемой в доме детской.
цедить чай с бальзамами в сорок пять градусов — с утра до вечера — изо дня в день — вот что здорово. сорок пять градусов — это крепость бальзамов — а не погода за окном. хотя одно с другим здесь может совпасть — в зимние самые месяцы. скрипеть одному — полами большого дома и двуспальной кленовой кроватью — здорово и роскошно. задвижками черных комодов гукать. свистеть тусклым чайником. в него мы добавили уже бальзам. ведь сам по себе чай — большое свинство. сколько раз в своей жизни мы еле сдерживались чтоб не плеснуть чаем в рожи — хорошим людям любезно предлагавшим его нам. пейте сами. мы — нет. ведь первая половина нашего сердца — финская. вторая — балканская целиком. в сербии и македонии на чай просто мочатся. если используют — лишь как самое дешевое рвотное. здесь напитки — вино и вода. разбавляй как можно. как позволяют твои обстоятельства. финны дуют прозрачные соки, мутные морсы и кисели. и разные травы. чаем же начиняют патроны и убивают фригидных жен. финские женщины покупают чай чтобы сыпать мужчинам в волосы — тем кто сильно их чем-нибудь обидел. например посмеялся — отказался взять замуж. у мужчин от этого вся сила рушится. под финнами мы имеем в виду всех финнов — и коми и вепсов и мордву… мы в доме одни. не считая белого моря — прохладой дышащего нам в окна. с текущим над ним небом. не считая золотой пустоты — с дребезжащим внутри нее чайником.
так говорят французские женщины мужчинам которые им симпатичны. так письма свои подписывают. очень приятно и легко — нежно и равнодушно — по-настоящему и без страха потерь. странные они какие-то: отрываются от тротуаров когда бегут навстречу и худеют от любовных огорчений. в самом очевидном смысле — никаких метафор здесь нет. мы же видели. мы тоже их не забыли. похудеть от любви и нам бы сейчас хотелось.
антон начисто выбрил своего антона — того самого — и решил что он у него теперь похож на ангела. об этом мне смеясь рассказала ира — его жена — незадолго до того как перестала на мне прыгать. мне было совсем не смешно. оказывается и ангела я обидел. с тем что антон ко мне хорошо относится я как-то давно смирился. а теперь — я так думаю — нежная светлая дорогая мне с детства ира соскользнула с меня в последний раз — и попросила подать полотенце.
человек придумавший ласты — наичудесный. с ним мы обязательно подружимся на том свете — будем много разговаривать о ластах когда умрем — издавать журнал ‘ласты’ — и снимать про ласты продолжительное кино. а пока мы еще на этом — не устанем любить эти тяжелые перепончатые резины — смеяться над ними и всячески пропагандировать. покупать и дарить: знакомым детям к настороженности родителей — знакомым взрослым к улыбкам их жен и мужей. в ластах можно и плыть — и прыгать по берегу. и утопить одну ласту — чтобы потом до одурения за ней нырять — все озеро взбаламутить. можно в ластах лечь на голую анастасию. хохочущая анастасия тоже в ластах — задирает ноги как можно смешней. хоть на берегу в сырых лютиках — хоть дома на большой кровати. зачинать веселых детей — которые больше всего на свете полюбят воду. а когда они родятся — дарить им ласты. вместе печатать песок и ил. надевать ласты на руки — топить их. не ранить ноги в незнакомой воде — можно даже бежать бегом. в один прекрасный момент эти самые дети обязательно раздурачатся и сделают нам какое-нибудь паскудство — и тогда мы сможем роскошно отдубасить их ластой — сорванной хоть с нашей хоть с их ноги.
стол — протянутая к людям ладонь богородицы. — говорили на беломорье. мы бежим без шапки навстречу этим словам. мы бы хотели коллекционировать столы — и заставить ими всю свою землю — за домом и перед ним. не выращивать же на ней огурцы. земли у нас не так много. когда она вся покроется столами — мы будем ставить их в этажи. пакостить за столом и его пачкать — значит плевать в протянутую ладонь. столы — на целую книгу. мы уверены в двух вещах: правильно на столе зачинать детей — и ставить на стол гроб. хотя гроба вообще не должно существовать в предметном мире. значит урну. каждый предмет — который однажды побывал столом — оторванная дверь, сплющенная коробка, упомянутый футляр от аккордеона, капот ‘нивы’ — наполняется чистотой и святостью. хорошо бы пойти в столовые инспекторы — и обходя с суровыми лицами дома людей — отбирать столы у тех хозяев — которые их обидели.
сколько раз я пытался уехать из города — встретить ночь на понедельник на русалкиной неделе где-нибудь в прибрежных полях — у озер или тихих рек. наблюдать — фотографировать — или просто не спать — сидеть на земле с керосиновым фонарем. в эту ночь водяницы качаются на пленке воды — в гибких кустах играют их безрукие дети. в оврагах и на дорожных развилках — танцует смутная жизнь — смутная смерть смеется и копошится. в эту ночь земля открывает свои тайны всем кто готов их увидеть. сколько раз хотел — да все зря. вот и в этот раз ничего не вышло. съемочную группу собирался с собой везти — на светлую реку пижму. на пижме всю ночь не спать — караулить рассвет — ходить босиком — слушать ушами землю. но в троицкую субботу стало холодно как в тундре — небо зависло над столбами серым утюгом — полил бесконечный ливень. мы бы никуда не проехали — а проехав ничего бы не сняли. что и следовало доказать. ну ладно. украшенная праздничная земля не хочет городского любопытства — и я в который раз с трепетом встречаю ее решение — обзваниваю всех — отменяю съемки. на ночных холмах пижмы не свернуть бы любопытные шеи. земля уберегает нас. в бормочущем темном ливне без нас прошла духовская ночь. на размытой границе реки и неба русалки плескались одни — а съемочная группа напившись пива в уютных домах обнимала жен и видела странные яркие сны.
мы ехали с незнакомой коллегой людой поздно ночью в такси домой с дня рождения нашего большого коллектива. ехали долго и молча. может быть минут сорок — несмотря на то что все улицы и перекрестки с мигающими желтым светофорами были пусты. может быть поедем к вам — люда? — спросил я за пять минут до своего поворота. — ко мне невозможно: жена и дочь — и все со мной в одной комнате. люда ответила: у меня родители — неудобно. а что родители? — продолжал я. — есть у вас своя комната? — есть. — пройдем и запремся. — неудобно — не стоит. я пожелал ей спокойной ночи. она пожелала того же мне. я вышел — а люда поехала. она еще отдаленней живет. я был ей так благодарен за этот разговор. ступал по улице как олень хрустальный. слышал внутри себя такую сладость, такой телесный гул — как будто мы неделю пили друг друга с людой в двухместном купе майского поезда идущего из москвы во владивосток, из москвы в улан-батор.
тескатлипока — американский бог — никогда не жил на реке свияге. когда-то там жили мы — восхищенные его удивительно жуткой сущностью. дымящееся зеркало — тескатлипока — был скорее суров — и способен на очень многое. он учил колдунов. возбуждал льды. прибывал на ночные банкеты — отпечатывая на муке рассыпанной у порога след единственной своей ноги. все видел — все знал — всем мстил. в самом страшном своем обличии тескатлипока являлся без головы — имея в груди две хлопающие дверцы. каждый кто слышал их стук — падал лицом вниз от ужаса. когда-то мы изгоняли родителей со свияжских дач. привозили туда филологических и ветеринарных студенток. игра с названием ‘дымящееся зеркало’ заключалась в том — что кто-то из нас привязывал к груди две лакированные дощечки. (несложную конструкцию спроектировал я). если резко шагнуть или подпрыгнуть — они глухо брякали. можно было постукивать ими с помощью рук — или красться неслышно. на лбу тескатлипока укреплял кукольное зеркальце. мы выходили на луг — полный летними звонами. на полукруг луга — между полосой шиповника и дугой оврага. все завязывали глаза — и бегали от тескатлипоки. тескатлипока тоже имел на глазах повязку. но изредка подглядывал — ведь бог — противоречивый, непредсказуемый. впрочем это было его официальное право. неофициально подглядывал каждый. если тескатлипока ловил кого-то — хорошенько стучал ему досками около уха. и пойманный оставался неподвижно лежать на земле. только лицом к небу. подавать голос чтобы не наступили. как-то тескатлипокой был юрий. поймал веронику. я подглядел — а вероника юру целует — а юра хватает ее за титьки. потом вероника упала — а юрий за мной побежал. я подумал про него: разве ты бог? — ты гнида. первым именем тескатлипоки было сердце гор. хозяин пещер — виновник землетрясений. вторая нога была у него кем-то оторвана. свое испускающее желтый дым зеркало тескатлипока любил носить на обрубке ноги. в свияге никогда не водились пираньи и барракуды. но закинув в свиягу удочки и резинки мы когда-то терпеливо поджидали их — усевшись на сыроватый берег на дощечки тескатлипоки. роднее тескатлипоки и ближе разве может нам кто-то быть? разве есть нам кому молиться из числа других покровителей? разве что уткам и желтой пуговице.
где-то она вычитала как сделать себе сюрприз — маленький подарок — ко дню рождения. в течение года записывать все приятные слова услышанные в свой адрес — на отдельных маленьких карточках. эти карточки опускать в жестянку из-под кофе. в день рождения — открыть. такая вот идея. я хмыкнул — когда услышал об этом. и я видел альбину спустя год — в ее праздник. мы даже вместе в тот день проснулись. пока она напевала в ванной — я бегал на трамвайную остановку за хризантемами. вернувшись — усадил чистую именинницу на край стола — приоткрыл ноги — поцеловал в намытую середину. подожди. — сказала альбина и метнулась в комнату. вернулась с кофейной банкой. хитро потрясла ей. крышку поддела вилкой. высыпала на ладонь аккуратно нарезанные карточки — исписанные красивым. их было штук восемнадцать. альбине исполнилось примерно столько же лет. комплименты ко дню рождения. — пояснила альбина. она их читала читала — сидя в расстегнутом пижамном верхе на краю стола — а я согнувшись на табуретке сажал и сажал ее себе на язык — всю целиком всю сразу. альбина вздрагивала — и гладила меня по затылку. какая ерунда. — время от времени говорила она. — я и так все помню. я бубнил снизу: ты дура… глаза я тоже тихонько макал в альбинину клейкоту — чтобы не выплеснуть на пол отчаянье о кукурузной юности — которая пока что с нами. о жизни — которая еще не кончилась. распоряжение глав администраций нолинского уржумского котельничского белохолуницкого лебяжского лузского малмыжского яранского вятскополянского пижанского подосиновского омутнинского мурашинского юрьянского унинского районов кировской области о числе два
мужчине нужны две женщины — ведь у него два бока. и две бутылки вина — ведь у него две руки. время от времени мужчина может отдыхать от женщин — играя на тромбоне. женщины в это время могут пополнить на рынке запасы вина и морской рыбы.
весела ангелова грустила оттого что никто не хотел танцевать: все расселись по комнате и болтали разные глупости. мы подошли — спросили: веси — ты что устала? да устала. — ответили черные глаза — черные волосы — винные губы. а как по-болгарски сказать ‘я устала’? — нам не хотелось от нее отходить. изморена съм. — дохнула весела как родопский ветер. замигало кометами — шьющими праздничный жилет неба возле пирин-горы. потянуло бесконечностью — выстланной по овечьим спинам. танцами бесснежной зимы. исчезли потолок и стены. мы взяли ее за руку и вывели из комнаты.
мы видим единственный повод проживать в больших городах, в столицах: наличие в них крематория. в уржуме и в летней золотице крематориев нет. точно так же традиция хоронить в гробах — единственный повод для эмиграции из россии.
за столом нас было человек сорок. была середина марта — и мы наконец-то уселись чтобы женщины поздравили наших мужчин — а мужчины наших женщин — с соответствующими прошедшими праздниками. на столах среди прочей еды где-то было разложено сало — на вечеринке оно считалось особенно вкусным. лично нам казалось что только вокруг этого сала и точился праздничный разговор. праздничный народ рыскал по столам глазами и вилками. сосед подкладывал соседке — чтобы смазать будущий взаимный интерес. а сала не передадите? — кричали то там то здесь. вкусное сало принесла лилия анатольевна — наш библиотекарь. она сидела напротив нас. лилия анатольевна! вы прелесть! — кричали ей. — расскажите как вы его делали! делала не я — а муж. это сало моего мужа. — отвечала лилия анатольевна — меланхоличная дама — с огромной стрекозой на коричневом пиджачке — с высокой прической — в газовом шарфике — полжизни прожившая с мужем-пограничником на курилах. вскоре после того как реплика упала — мы подняли на лилию анатольевну глаза и увидели что она сидит красная и что-то шепчет самой себе. мы прислушались. это сало моего мужа. — бормотала она задумчиво — и старательно зажевывала какую-то гримасу. что-то явно поднималось к ее губам из глубины груди. лилия анатольевна вдруг захохотала — так что все подпрыгнули. мы ни разу не видели как она смеется. лилия анатольевна говорила редко — ко всем обращалась на вы. теперь же она смеялась примерно так — как может смеяться в цирке какая-нибудь пятилетняя девочка — до дурноты. сала давно не осталось. большинство наших женщин и мужчин танцевали или курили по коридорам. в полную силу сплетался и вился взаимный вечерний интерес. многие уже прихватив куртки не прощаясь убегали на улицу. а лилия анатольевна все сидела за столом и смеялась — все твердила и твердила: это сало моего мужа… сало моего мужа…
прогнать преследующего вас демона — например на недоброй ночной дороге — можно через треугольник ног и земли. нужно наклониться вперед — и посмотрев назад через этот треугольник — сказать пропади пропадом. или модапорп идапорп. то есть перевести эту самую разящую фразу на один из языков антимира. если же демон окажется чересчур сильным и продолжит свое преследование — нужно повторить этот же треугольник — но со спущенными штанами. половые органы ваши и зад должны смотреться как можно бесстыднее. через треугольник следует как можно ужаснее заматериться — время от времени вкрапливая в ругань ‘пропади пропадом’ и ‘модапорп идапорп’. постыдные звуки приветствуются. акты выделения тоже. и так — пока демон не уйдет. хоть час хоть два если даже придется держать оборону. не прогнав демона — дальше ведь вы все равно не сможете идти. мы рассказали об этом юле — дачной соседке. в городе кирове в одном из банков юля возглавляла юридический отдел. какой же восторг был у нее на лице написан! какое желание-любопытство! а мы-то как обмирали пытаясь представить себе отважную ангелицу юлiю прогоняющую сильного демона. (господи боже — прости — мы пожалуй рискнем нарядиться твоей вражиной и напасть на соседку. если не трудно — то сделай так чтобы юлечка не палила в нас из пистолета, не брызгала из газового баллончика.)
да здравствует! — да здравствует жанна! и ее почтенные родители — смелость и здоровье. наша дружба была можжевелово-клюквенным землянично-бузинным чаем — с густым бальзамом конечно. юбки сами падали с жанны стоило лишь мне на них взглянуть. мы просыпались с жанной в пустых электричках — и вспоминали что куда-то едем. ах да — немного на юг — надышаться осенью — попрощаться с октябрем. на осенних реках кутались в чехол от лодки — ледяными носами добывали тепло из щек. в зимних пустых аллеях под железнодорожной линией из накрашенного рта жанны шел пар. снег ложился жанне на рыжеватые волосы. она в искусственном полушубке. то и дело смотрит на меня издалека, снизу — блестящими умными глазами. я стою — а жанна присела. я тяну ее за воротник — наверх, к своему взгляду. жанна спрашивала: красиво? я отвечал: ты зима. она улыбалась — и не узнавала почему я ее так называю. упругая хрусткая сказка — полная бесстрашия — длинная-длинная — в которой короткие драгоценные дни — в которой рано наступает ночь — пронизанная горячим светом: это зима: и не нужно ни весны ни лета. она понимала, она говорила: ты промочил зиме колготки… давай уж до дома дойдем… телеграммы к жанне я заканчивал словами: разбиваю о твою голову керосиновую лампу. океан моей нежности в таком прощании слышала лишь она.
санквылтап — прибор для рождения мансийской музыки. он похож на длинную крытую деревянную лодку — на которую натянули пять струн. все струны одинаковы — но натянуты с разной силой. санквылтап давно мой. вот он — у меня на коленях. я не умею на нем играть. одной рукой защипываю струны — другой приглушаю — так делают мастера. подкручиваю колки. они сердятся — и скрипят туго. фломастерами под струнами санквылтапа неумело нарисованы сцены медвежьего праздника: огромный стол — на нем медвежья голова, рыба-чир и водка. справа от стола — танцующий мужчина. слева — танцующая женщина. женщина стоит спиной. мы видим лишь треугольник стекающего по спине платка. расписанной получается вся ‘лодочная палуба’. этот санквылтап подарил моему другу — тюменскому фотографу — слепой манси по имени николай. николаю было за сорок — он говорил что скоро умрет. это он изготовил санквылтап — и играл на нем половину жизни. николай рассказал между прочим что этот санквылтап хороший — который знает о многом. люди из поселка николая — разрушающегося капкана жизни на реке пелым — рассказали моему товарищу о том — что молодой николай с братом любили одну и ту же женщину. вместе с ней жили — из-за нее дрались. в пьяной ссоре во время медвежьих дней брат ударил николая по голове кедровым чурбаном — и николай ослеп. вернувшись из районной больницы из того чурбана он сделал мой санквылтап. с братом они помирились. их жена рожала им детей — и умерла при восьмых родах. я виноват перед санквылтапом: редко в руки его беру — он лежит в шубе пыли на четвертой полке под потолком. при этом если мой дом загорится с четырех концов — санквылтап будет первым предметом который я вынесу на улицу.
я долго мечтал о раскладушке — и вот однажды ее купил. она была сделана в кишиневе. была упругая — и разрисована желтыми листьями. боже — какая красота. из хозяйственного магазина я нарочно шел домой не дворами — а прямыми улицами — чтобы горожане видели раскладушку, а раскладушка — наших горожан. я вручил раскладушку жене и трехлетней дочери — а сам побежал на рынок за свежей форелью и за водкой в фирменный магазин — надо ведь было раскладушку поприветствовать и ввести в круг семьи. днем раньше я приобрел графин — в виде треугольной колбы. без рисунков — без всяких рельефных глупостей: только стекло — и пробкашар. я думал по пути о том что дома почищу форель и порежу, тщательно уберу все кости — улягусь на раскладушке у окна комнаты — на табурете справа от себя поставлю рыбу и наполненный водкой графин — жена усядется за столом рядом — дочь будет играть с юлой у двери на полу и не мешать нам. я очень долго возился на кухне с рыбиной. отмывал руки потом полчаса — стиральным порошком, жидкостью для мытья посуды и тремя мыльными видами. расправил раскладушку — улегся. она мне любовно скрипнула. придвинул табурет. жена уселась на стуле у моих ног. наполнил две рюмки. на две вилки насадил по ломтику форели. сказал про раскладушку короткую речь. мы выпили и закусили. я зажмурился от счастья. справа от меня раздался оглушительный звон. все что было на табурете я увидел на полу. мои форелины в стеклах графина. пятна водки на раскладушке — и под раскладушкой лужа. яркая юла посреди всего этого. притихшая дочь у двери — ожидающая сигнала захохотать или громко расплакаться — голову в плечи вжать. это был высокохудожественный поступок — развалить юлой мой прекрасный стол. я пошептался с раскладушкой. мы решили что был дан салют. я сел и показал дочери кулак — который был знаком к тому что можно начинать смеяться.
евгения евгеньевна родилась в старой майне. это на волге — чуть выше ульяновска. уехала оттуда сразу после школы. выучилась в консерватории в саратове — на музыковеда и виолончелистку. прошла аспирантуру. концертирует. преподает. сейчас евгении евгеньевне около тридцати пяти. русые волосы — коротко пострижена. прыгает с виолончелью из маршрутки в трамвай — где к ней обращаются ‘молодой человек — передайте…’ иногда подлетает на такси к железнодорожному вокзалу — бежит по переходному мосту — и прыгает в отъезжающий поезд под крик проводницы. в поезде этом уже сидят ее коллеги и виолончель. иногда с белым от ужаса лицом поднимается в самолет — и улетает за границу. иногда сидит в саратовских барах с неизвестными никому девицами — и громко смеется. евгения евгеньевна неудачно побывала замужем — за старпомом с теплохода ‘михаил фрунзе’. недавно евгения евгеньевна купила комнату. когда евгения евгеньевна приезжает в старую майну к маме — та с крыльца не здороваясь грозится застрелить ее из поганого ружья. ну что же ты — мама! — сокрушается евгения евгеньевна. — так ведь даже фашисты не говорят! а ты и есть фашист — с такой прической. — отвечает мама и поднимается в дом.
из четверых соседей в купе двое уселись пьяные. каждый ехал сам по себе. эти двое быстро сдружились и налили еще по рюмке. оба были башкирские татары. выпив — и не закусив — один посмотрел на другого и объявил: ты не настоящий татарин — потому что у тебя левый ус короче правого. тот страшно разволновался. сказал: ну спасибо тебе… в ботинках забрался на верхнюю полку и заплакал. потом захрапел. утром был пыть-ях. днем сургут. к ночи — ноябрьск — где они вышли.
в 6600-м / 1092-м году на город полоцк напали мертвецы. невидимые но издававшие стуки и стоны — они целую ночь скакали по улицам на невидимых лошадях — копыта которых оставляли следы — и уязвляли всякого. эпизод относится ко времени княжения в полоцке всеслава чародея. о том как навьи побили полочан упоминается в повести временных лет — в лаврентьевской и в ипатьевской летописях. предивно бысть чудо в полоцке. ночью бывше: стук стон полунощи — яко человеци рыщут беси по улицам… неизвестно со стороны речки полоты они прискакали — или против течения западной двины? ускакали на псковщину или в латвию? вот такое кино минут на десять — самое большее на двенадцать. возможно — анимация.
если грубо идти у обстоятельств на поводу — командировки в район за живой этнографией — это непрерывное глотание спиртного и жесткое покрывание самых ласковых и страстных в мире специалистов районных отделов культуры. естественно мы почти не идем на поводу у обстоятельств. но так или иначе: грусть и отчаянье — нежность и страх — острое ощущение смерти — всегда рядом. всегда трясешься в служебной машине на дороге домой наполненный жестоким укором к себе. и к жизни — дымящейся радостью. с темным лицом. слушать из радио веселую муть. в одном кулаке сжимать в красных нитках холодную пуговицу-ладанку — в другом корвалол не имеющий никакого смысла. перекатывать внутри себя женский голос: спасибо за вечер. он скоро растворится — как и всегда. не верить что боги позволят побыть здесь еще — среди этого дыма. не ставить преграды проплывающим сквозь тебя блестящим крестам из крашеной арматуры. картинам собственных похорон и похорон своих близких.
бабушка из деревни карадули — что на речке мёше — рассказала мне про пыхтелку. он пыхтит-пыхтит по ночам — и съедает друг за другом всех обитателей дома — которые просыпаются и идут взглянуть на источник пыхтения. а как он выглядит — тетя лида? — спрашиваю я. надо будет — сам увидишь. — отвечает бабушка. а можно как-то от него защититься? — продолжаю спрашивать. — конечно нельзя. — а можно не ходить — не смотреть — остаться лежать в постели? — можно. только тогда сам пыхтелкой сделаешься: к полудню уже окочуришься — и будешь по углам пыхтеть.
рассказ володи конькова — изолировщика ‘архангельскспецстроя’. вариант для компании с дамами. нужно представить мужской вариант.
мы стояли восточнее сихотэ-алиня — рядом уже татарский пролив. нам не разрешалось неорганизованно выходить за ворота части — говорили что сожрут тигры — но я был сержантом — и выходил иногда. какие тигры у нас в россии? ну хорошо — пусть рядом китай, японское море. но рожи-то вокруг те же самые. умом понималось — а так не верилось. только я вышел — на клапан как надавило!.. я побежал на горку к ближайшему дереву. сижу под ним. комары кусаются в голую задницу. я их как могу гоняю. думаю — вот природа. хотя — и у нас на севере комары. и вдруг — такой рррев! если представить — ничего получится. где-то совсем рядом. я оглох. подумал что прилетели из космоса или взорвали что-то секретное. оглянулся из-за дерева — и вижу как в метрах тридцати от меня огромный как в цирке тигр ревет и сосну дерет лапой. от поваленной сосны во все стороны летит щепа. я ползком из-под дерева с грязной задницей выкатился — и побежал к части. а тигр все это время орал. так я первый раз в жизни увидел уссурийского тигра.
летние движения большущими теплоходами — синими мускулами широченных рек — неделями — а то и почти месяцами: самое значимое зерно детства. эй вы в корыте! х вам в ж! — весело кричали местные купающиеся — если мы шли к берегам слишком близко. не утоните там в луже! — добродушно отвечали им теплоходные мужички с биноклями на пузах. я стоял на палубе рядом с ними — смеялся и дрожал от счастья. громко клялся бакенам и берегам что поступлю в институт водного транспорта в город горький. сочинял июньские поэмы про себя и теплоходную девочку. на краю танцующей кормы подпевал феям лета из группы ‘комбинация’ — и песне ‘вояж’. лучшее что может произойти — с нами в нашей жизни — это если нас посадят на пассажирский или на грузовой теплоход и пустят по рекам на как можно дольше.
в вазонах венчающих фасады старинных зданий — смерть и готовность к смерти. плюс любовь к россии. особенно много вазонов в уржуме. и в целом в кировской области. многие здешние вазоны стоят разбиты. и смерть с готовностью и с любовью густо-густо сочатся в головы.
женщина бывает без трусиков. мужчина бывает без трусов. есть ведь разница?
одна половина диска здоровья — желтая. другая синяя. валентин стелит газету на неровный деревянный пол — укладывает на нее диск. желтой стороной кверху — так радостнее. комната узкая как пенал. диск лежит между диваном и шкафом. впереди — окно. оно раскрыто. у окна — стол с проигрывателем. валентин опускает иглу на пластинку — и встает на диск. песня называется kohtalon tango — танго судьбы. музыка унто мононена. слова сауво пухтилы. поет эйно грöн. когда-то король финского танго. в песне два куплета и два припева. валентин — молодой мужчина с несколько тревожным лицом. под небыстрые правильные ритмы танго судьбы он поворачивается на диске то в одну то в другую сторону. отталкивается от шкафа под длинный красивый проигрыш между куплетом и припевом. и врывается в припев — долго долго крутясь на диске — поднимая вверх руки — чтобы не удариться об углы комнаты.
красные пластиковые столики — над столиками красные зонты — вокруг них красные кресла — в шашлычной города нн — на верхневолжской набережной — были огорожены металлическим фигурным заборчиком. эта ограда в высоту меньше метра. в сумерках июля стелился дым. горели огни повсюду. и по верхневолжской — и по нижневолжской набережным — и с террас между ними — и с дальних дебаркадеров-кафе — и с чкаловской лестницы брызгали довольные пестрые крики. гудели танцами теплоходы. мигали бакены. в шашлычной не было места — и мы туда не пошли — остались сидеть на поребрике — под липами — полуобернувшись к волге. нам было хорошо видно как по внешнему периметру ограды шашлычной двигалась пожилая тетенька. медленно-медленно. она внимательно заглядывала в лицо каждому сидящему мужчине и твердила с короткими паузами: гад гад гад… всем без исключения. к ужасу мужчин — и их ослепительно белых спутниц. каждому раз по тридцать. почему-то тетеньку никто не гнал — ни хозяева ни посетители — и она продолжала свое движение от столика к столику. минут за пятнадцать обошла всю шашлычную и исчезла.
что-то сильно мешало виктору в левом ботинке — уже третью или четвертую зиму. но как всякий умный и деликатный мужчина — к тому же чудесный фотограф и художник — он с большим отчуждением относился к собственной обуви — и старался не обращать внимания на легкое неудобство при ходьбе. он прав: мало того что обувь всегда нас запугивает — она еще чудовищно дорого стоит. разваливается внезапно — и вот пожалуйста: трать теперь непредусмотренные деньги на эту дрянь. в обуви гнездится страх смерти. он зацеловывает наши живые ноги. покусывает и жжет их. однако в начале этого необычно теплого января — во время луж — ботинки стали сильно пропускать воду — и виктору все же пришлось набравшись мужества туда заглянуть. он позвал ларису — свою жену — чтобы было не так тревожно. оба вышли в коридор и склонились над ботинками виктора. лариса сказала мужу: их давно пора выбросить. виктор ответил: да — они меня замучили — они в один выход рвут хорошие крепкие носки. лариса сказала: а где одна стелька? виктор ответил: не знаю. а она была? это был как раз левый ботинок — в котором мешало. там и впрямь чего-то не хватало — и проступала решетка. виктор засунул в ботинок руку — и сказал испуганно: лара — там что-то есть. потянул — и вытащил отвратительную черную стельку — сказать правильнее отвратительное черное нечто — неизвестное время назад сбившееся в гармошку и сползшее в носок. стелька была гаже некуда. в трещинах вся — в дырах — лысая и в песке. виктор поднес ее к глазам. лариса сказала: ну ты даешь — витя. у тебя что нет денег? выкини этот ужас. как ты ходил-то вообще? виктор вдруг посветлел и начал смеяться. лариса тоже улыбнулась — действительно ведь смешно. виктор сказал сквозь смех: я не могу ее выкинуть — дорогая лара. ты знаешь что это? это моя душа. удивительно похоже… лариса фыркнула: ты что серьезно? ты оставишь ее себе? тогда сделай так — чтобы я никогда не видела твою эту мерзкую душу. подальше ее куда-нибудь убери. смеялись они уже вместе. они были давно знакомы. и быстро досмеялись до того что сидящий на полу виктор засунул руку своей ларе под подол — а она протяжно отозвалась. они не скоро вернулись в комнату — так и шуршали в тесноте коридора — попирая ногами ботиночный страх. что же касается души виктора — она висит в его мастерской прямо на люстре. виктор утверждает что она помогает ему работать и жить.
рыба — королева в химии любви. волшебница-королева. это отлично известно. уже один ее вид в магазине или на рынках — замороженный и несчастный — будоражит фантазию тела. искристые эротические абзацы о том что творится с хмурыми бабами — енисейскими или вычегодскими — поевшими к примеру окуневой ухи писали в серьезных трактатах еще дореволюционные этнографы. различный беспозвоночный морской народ — из тех что умнее чем люди — навроде головоногих — еще более сильные королевы и короли: однако им сложнее вскарабкаться на наши вятские столы — поэтому здесь о них мы говорить не будем. некоторая хищная речная и любая морская рыба съеденная желательно в сыром виде обратится в фонтаны и фейерверки — которые ворвутся в нашу спальную комнату — или настигнут нас на пути за обоями в хозяйственный магазин. обои тогда мы бросаем в урну — и бежим в ближайшую сирень, в ближайший подъезд если очень холодно. ихтиотерапия — большая наука — которая должна быть создана. ведь рыба лечит любую болезнь. купить вот хотя бы замученного морского окуня на кировском рынке — такого красного с большими глазищами. рыбины сразу четыре. почистить — и с кем-нибудь съесть: вот и до самого утра праздник! вот и победа над усталостью, над сомнением! или принести в гости к подруге в пакете пару замороженных тунцов. пока они оттаивают — можно поговорить если есть о чем — или посмотреть телевизор. постоянно забегать в кухню — пальцами тыкать в стальные тунцовые спины. и наконец-то вскочить на них полуоттаявших верхом и начать кружиться по комнатам — со скоростью этих самых красивых и самых удачливых пловцов — целуясь до крови — разбивая плафоны — разбрасывая одежду. можно пропарить жирного терпуга в импровизированной пароварке — и провалиться в душистый густой разврат — опустив жалюзи, задернув занавески — не успев как следует отмыть терпужиные руки — заскрипеть в терпуговом клею! можно в самом начале зимы наесться оранжево-матовой семги — разбавляя ее пожар квашеной капустой смешанной с журавиной-клюквой. и после всю первую половину зимы лепиться друг с другом в хорошо проветриваемой комнате. другую же половину — спать: склеившись до весны.
я сижу за письменным столом. справа от меня стоит стакан пива — слева стакан кваса. ноги в фотографической ванне наполненной шишками. не закрывая глаза я вижу прошедший год: в правом от меня стакане массандровский сурож. в левом — отвар шиповника. шишки под ногами те же. до чего же я — радостная картина: ухватился за жизнь четырьмя конечностями — и сижу. улыбаюсь — даже подмигиваю. продавщице из ‘культтоваров’ при повороте на вятские поляны — ангелу-силуэту на кресте с маковки уржумской пожарной церкви.
и знамя его надо мной — любовь.
Поделиться книгой: