Десять загадок наполеоновского сфинкса

Действительно генерал Ведель потратил почти двенадцать часов на то, чтобы преодолеть расстояние от Ла-Каролины до Байлена, которое равнялось всего 24 километрам. Нетрудно подсчитать, что даже если бы он двигался со скоростью три километра в час, то должен был бы подойти примерно к полудню — половине первого. Что он делал еще почти пять часов в столь ответственный для исхода кампании момент? Это так и остается загадкой.

У Абеля Гюго по этому поводу мы читаем:

Генерал Ведель потерял драгоценное время, давая своим войскам, измученным жарой, отдохнуть в дороге». Адольф Тьер уточняет: «Он потерял два часа на формирование колонн и вышел только в пять часов. Жара уже была сильной; его войска из-за близости противника шли плотными колоннами, поднимая удушливую пыль. Везде, где было хоть немного воды, колонны останавливались, чтобы освежиться. Таким образом, к одиннадцати часам они были лишь в Гуарромане, на полпути от Ла-Каролины до Байлена.

Как бы то ни было, положение внезапно изменилось: теперь уже армия Рединга была формально окружена французами у Байлена.

Но у Дюпона к тому моменту не было ни сил, ни желания начинать все сначала. Его не без оснований мучила тревога, боязнь, что сражение возобновится. От одной мысли о том, что тогда произойдет, сердце его предательски сжималось.

Соглашение о прекращении огня достигнуто, велись сложные переговоры с испанцами. Эта стрельба Веделя могла все только испортить, ведь генералы Мареско и Шабер — теперь стали заложниками. Собственно, заложниками был теперь весь его отряд, начиная от самого главнокомандующего и кончая последним солдатом. Дюпон послал к Веделю гонца с приказом остановиться.

* * *

Относительно поведения генерала Веделя существует две противоположных точки зрения. Одну из них формулирует Дэвид Чандлер, другую — Владимир Шиканов. Сравним их.

Владимир Шиканов:

Командовавший французскими войсками за внешним фронтом окружения к северу от Байлена генерал Ведель развернул полки назад и нанес мощный удар по испанцам, захватив две пушки и 1100 пленных. Обе французских группировки разделяло лишь около двух миль. И вот именно в это время начался беспримерный театр абсурда, подобного которому не найти во всей истории наполеоновских войн. Ссылаясь на заключенное перемирие, Дюпон запретил Веделю дальнейшие атаки позиции испанцев и приказал вернуть всех пленных и трофеи.

Дэвид Чандлер:

Ведель почти дошел до Сьерра-Морены за ночь 19–20-го, но затем трусливо вернулся в Байлен, чтобы сдаться испанцам вместе со своими соотечественниками. Наконец 21 июля Дюпон решился сдать и своих солдат.

Как видим, различие в подходах — принципиальнейшее. Либо Дюпон вынужден был сдаться со своей частью корпуса, поняв, что помощи от трусливого Веделя он так и не дождется, либо трусливый Дюпон сдался первым и приказал победоносному Веделю также прекратить сопротивление.

Как это обычно и бывает, истина лежит где-то посередине. Посмотрим, что пишет об этом Луи Мадлен:

Дюпон хотел опрокинуть аванпосты противника и занять Байлен. Но вражеская артиллерия, которую никак не могли подавить, разбивала все его усилия, а также испанская кавалерия, вооруженная огромными пиками, бросилась на уже ослабевших французов и начала бойню. Неудачливый генерал попытался тогда взобраться на склоны, возвышавшиеся над городом; молодые солдаты через какую-то сотню шагов падали, изнемогая от усталости, на раскаленную землю.

Генерал, отважно вставший во главе этих несчастных, получил пулю в поясницу, но, однако, продолжал сражаться, послав депешу Веделю с приказом спуститься от Ла-Каролины к Байлену и напасть на противника с тыла; но прошел еще час сражения, а Ведель не подавал никаких признаков жизни. Корпус Дюпона держался достаточно времени, чтобы Ведель мог подойти ему на выручку, так как противник, также измученный жарой, уже подавал, несмотря на всю свою стойкость, признаки переутомления…

Ведель, однако, наконец-то подошел, но, отделенный от Дюпона швейцарцами, он услышал, как те кричат ему о том, что переговоры уже начались. Дюпон же, надеясь довести их до успешного конца, дал ему приказ оставаться на месте.

Да, Дюпон запретил Веделю атаковать. Но когда? Когда исход сражения из-за медлительности Веделя уже был предрешен, когда по просьбе Дюпона уже было заключено перемирие, и велись переговоры о дальнейшей судьбе армии. О каком «мощном ударе» Веделя здесь можно вести речь, если боевые действия уже были прекращены, а окруженный отряд Дюпона, по сути, находился у испанцев в заложниках?

Подводя итог заочному спору Шиканова с Чандлером, Жак-Оливье Будон пишет:

Французская армия не смогла выбраться из ловушки, в которую она угодила, и после девяти часов сражения капитулировала. Дивизия Веделя, появившаяся к вечеру, прибыла слишком поздно, чтобы изменить судьбу армии.

Перес Гальдос, как всегда, более эмоционален в оценках:

Прибудь Ведель минутой раньше, французы пошли бы на нас с двух сторон! Не иначе как сам бог хранил в тот день угнетенную, разграбленную Испанию! Ведель подошел, когда перемирие уже было заключено, и начались переговоры о капитуляции.

Относительно действий генерала Веделя можно сказать следующее: он совершил как минимум три серьезные ошибки.

1. Когда Дюпон возвратился в Андухар, Ведель не должен был идти к Байлену со всей дивизией. Часть войск нужно было оставить для охраны перехода Деспеньяперрос. Кроме того, начатое движение осуществлялось Веделем крайне медленно. Выйдя в пять часов вечера, он достиг Андухара только на следующий день, 16 июля, после полудня.

2. Когда Дюпон отправил Веделя к Байлену, тот должен был быстро пойти туда и захватить позиции у Менхибара — единственного места, где испанцы могли перейти Гвадалкивир. Но он не сделал этого, прошел Байлен и продолжил свой марш аж до Ла-Каролины, все более удаляясь от позиций Дюпона. В результате, не занятый никем Байлен был 18 июля утром захвачен войсками Рединга, а французская армия оказалась разрезанной надвое.

Эта вторая ошибка Веделя была гораздо более серьезной, чем первая.

3. Если бы Ведель поторопился и пришел к Байленскому сражению хотя бы на четыре часа раньше (а он должен был и мог это сделать), он спас бы Дюпона, атакованный с двух сторон Рединг был бы разбит, а Байлен стал бы одной из славных страниц наполеоновской военной истории.

Эта третья ошибка Веделя по своим последствиям была равна преступлению.

Как видим, в приближающейся Байленской катастрофе роль генерала Веделя, неоднократно проявлявшего непростительную медлительность, является едва ли не решающей.

А пока же Ведель неспешно подходил к Байлену и занимал позиции к атаке. С одной стороны, заключенное перемирие распространялось на все французские войска в Андалусии, с другой стороны, Ведель мог не знать об этом, и испанцы на всякий случай развернули часть своих полков ему навстречу.

Перес Гальдос продолжает:

Во втором часу пополудни французы Веделя, не дожидаясь ответа Дюпона, открыли огонь по Ирландскому полку, введя в бой значительные силы. В наших рядах — переполох, волнение и сумятица. Все рвались в бой, но уже не просто драться с французами, а перерезать им горло за бесчестное нарушение законов войны. Для наказания предателей у нас были заложники — остатки армии Дюпона: они были в нашей власти, как связанная по рукам и ногам жертва, чья голова уже на плахе. В ответ на атаку Веделя одни наши части окружили лагерь побежденного Дюпона, а другие помчались на помощь полкам Ирландскому и Военных орденов, очутившимся в серьезной опасности.

В этой ситуации, однако, самым ужасным было положение Дюпона, уже заключившего перемирие и давшего испанцам определенные обязательства, а теперь рискующего жестоко поплатиться за открытую у Байлена стрельбу. Измученный многочасовым сражением, дважды раненый, он отдал прибывшей дивизии строжайший приказ прекратить огонь, что и было исполнено. Тем самым дивизия Веделя безоговорочно приняла условия капитуляции, которую разработал главнокомандующий.

* * *

Переговоры шли долго. Опять обратимся к Луи Мадлену:

Он (Дюпон — С.Н.) отправил к Кастаньосу трех офицеров с депешей для получения капитуляции на почетных, как он надеялся, условиях: то есть с возможностью отойти, не сдавая оружия. Генеральный штаб испанцев заставил его ждать убийственных сорок восемь часов без ответа по ходатайство. Пока Кастаньос вел переговоры с тремя французами, несчастные войска Дюпона почти агонизировали.

Они умирали от голода и усталости. Орудия испанской регулярной армии были наведены на них, готовые в любой момент открыть огонь. Одновременно с этим, тысячи испанских ополченцев и партизан, рассыпавшись по холмам, не давали французами двинуться с места.

Подвод с ранеными и больными было видимо-невидимо, а мертвецов пришлось без разбора свалить в глубокие канавы, лишь слегка присыпав землей. Хирурги работали, не покладая рук.

* * *

Только капитуляция могла положить конец этим страданиям. Но с ее заключением не спешили, потому что испанские генералы хотели извлечь из своей победы как можно больше преимуществ.

Даже 21 июля парламентеры — генералы Шабер и Мареско, с французской стороны, и генерал Кастаньос, представитель Севильской хунты граф де Тилли и генерал-капитан Гранады Вентура Эскаленте, с испанской стороны — все еще не пришли к окончательному соглашению.

С французской стороны руководил переговорами дивизионный генерал Мареско, блестящий и высокообразованный офицер инженерных войск, участник осады Тулона, герой сражений при Маренго и Аустерлице. Он был старым знакомым Дюпона: они вместе служили еще восемь лет назад в Резервной армии генерала Бертье, где Дюпон был начальником генерального штаба, а Мареско — начальником инженерных войск. Кстати сказать, там же генерал-адъютантом при генеральном штабе служил и генерал Паннетье. Мареско пользовался полным доверием Дюпона.

Французские генералы, используя все свое красноречие, говорили о героизме своих солдат, об опасности доводить попавших в окружение до полного отчаяния. Они угрожали, умоляли, требовали…

Испанские генералы настаивали на том, что положение французов безнадежно, что прорвать кольцо невозможно, что ни о каком дальнейшем сопротивлении не может быть и речи. Главным испанским козырем была угроза вновь открыть огонь, если их условия не будут приняты. А основным условием была безоговорочная сдача оружия.

Капитуляция была подписана только 22 июля после долгих и мучительных переговоров. В конечном итоге, подписание произошло в ставке генерала Кастаньоса, возглавлявшего переговоры с испанской стороны.

Следует отметить, что Кастаньос, несмотря на ужасное давление со стороны представителей хунты, требовавших немедленной смерти для всех французов, этих «проклятых якобинцев и исчадий ада», подумывал отпустить французскую армию восвояси, пропустив ее через горные проходы обратно в Мадрид. Он был и так вполне удовлетворен исходом дела под Байленом, принесшим ему без каких бы то ни было сверхусилий с его стороны столько славы, и опасался, что с минуты на минуту могут подойти подкрепления из Мадрида и изменить ход событий.

А вот это было бы совсем некстати и могло бы смазать всю великолепную картину его триумфа, но и портить отношения с хунтой тоже было небезопасно….

Колебания Кастаньоса прекратились лишь после того, как крестьяне привели к нему адъютанта Савари, захваченного в горах с важной депешей, которую тот не успел уничтожить: Савари в ней писал Дюпону, что тому не следует рассчитывать на подкрепление. Уже более уверенный в себе, Кастаньос тут же потребовал капитуляции простой и полной. Плененные войска, разоруженные и с одним лишь личным багажом, должны были быть доставлены в порты и отправлены на судах во Францию с их офицерами.

Условия капитуляции в целом не были позорными для французов.

Первая статья подписанного договора гласила о том, что войска генерала Дюпона признавались военнопленными, а войска генерала Веделя, а также прочие французские войска, находившиеся в Андалусии, таковыми не признавались.

Французские войска должны были быть вывезены из Испании на испанских кораблях в порт Рошфор. При этом войска Дюпона должны были сложить оружие, а прочие войска — лишь сдать его на время марша до места погрузки на корабли, а в порту получить его обратно. Испанская армия должна была обеспечить беспрепятственное прохождение французов по испанской территории.

Отдельной 8-й статьей предусматривалось, что генералы и офицеры сохранят свое оружие, а солдаты — свои ранцы. 11-я статья гласила: «Господа генералы сохранят каждый свой экипаж и одну крытую повозку, а господа высшие офицеры и офицеры генерального штаба — один экипаж, которые не должны подвергаться никакому досмотру». В 12-й статье обговаривалось, что повозки, захваченные в Андалусии, подвергнутся досмотру под руководством генерала Шабера.

Так называемому Кордовскому вопросу была посвящена 15-я статья договора. В ней говорилось, что, с учетом того, что могли иметь место грабежи в Кордове и других захваченных городах, французские офицеры должны будут «принять необходимые меры для отыскания священных ваз, которые могли быть увезены, и для возвращения их, если таковые будут найдены».

Наибольшее возмущение у противников Дюпона впоследствии вызвала именно эта статья в совокупности с 11-й статьей. По словам Луи Мадлена, они оказались «постыдными для тех, кто их подписал». Получалось, что генералам и высшим офицерам разрешалось сохранить свои экипажи и крытые повозки, и все эти транспортные средства не должны были подвергаться никакому досмотру! При этом походные ранцы солдат должны были быть тщательно проверены на предмет изъятия награбленного.

Возмущенный Наполеон, узнав об этом, якобы воскликнул: «Они предали своих солдат, чтобы спасти плоды своих грабежей!»

Но на это же самое можно посмотреть и с другой стороны. 15-я статья не только не была «постыдной», но она была очень даже практичной. Во-первых, испанцы были уверены в том, что французы похитили у них эти их пресловутые священные вазы. Их необходимо было разубедить в этом хотя бы для того, чтобы обеспечить себе спокойный проход через испанскую территорию до места погрузки на корабли. Осмотр солдатских ранцев был лучшим свидетельством того, что никаких ваз похищено не было. Во-вторых, осмотр должны были проводить французские офицеры, а не испанские. Таким образом, как писал Тьер, «в этом не было ничего оскорбительного для чести армии».

По мнению некоторых историков, французы могли бы спастись, отступив в горы, но для этого они должны были бы бросить всю свою добычу — почти пятьсот подвод и экипажей, набитых сокровищами. Это представляется нам маловероятным. Во-первых, главная дорога через горы Сьерра-Морена была надежно перекрыта испанцами. Во-вторых, перейти через эти горы без дорог напрямую, не зная точного положения горных троп и перевалов и не имея возможности получить надежных проводников, было просто невозможно, будь то с обозом или без него. В-третьих, бросить обоз для Дюпона означало бросить и всех своих многочисленных раненых и больных, а о том, что их ждало бы в этом случае, можно было бы легко догадаться.

На самом деле, перед Дюпоном стояла лишь следующая альтернатива: либо капитулировать и спасти армию, либо погибнуть самому и погубить армию.

Император, не привыкший считаться с жизнями десятков и сотен тысяч своих солдат, которые были для него лишь пешками в его большой шахматной игре, свой выбор сделал, заявив генералу Савари: «Мне легче было бы узнать о гибели, чем о позоре. Эту недостойную трусость можно объяснить лишь страхом потерять награбленное».

Легко узнавать о смерти, если это не касается нас лично или кого-нибудь из наших близких. Гибель сотен и тысяч людей где-то очень далеко всегда абстрактна и почти не трогает душу, особенно если ноги погружены в мягкие домашние тапочки, а в руках чашка горячего ароматного чая. Так бы рассуждать Наполеону о предпочтительности гибели перед позором, скажем, девять лет назад в Египте, где он бросил на верную смерть всю свою армию, а сам уехал в Париж, или, при аналогичных обстоятельствах, через четыре года в заснеженной России.

Один из наиболее осведомленных о Байленских событиях историков автор книги «Испания и Наполеон» Жоффруа де Гранмезон считает, что награбленного французами за предыдущие недели было действительно немало, но все же вышеприведенные высказывания императора не совсем справедливы. Главное состоит в том, что Дюпон, соглашаясь на капитуляцию, надеялся вернуть Франции своих фактически приговоренных к неминуемой гибели солдат. И заключенное им соглашение с генералом Кастаньосом, какие бы сомнительные статьи оно ни содержало, казалось бы, гарантировало ему это.

Адольф Тьер писал: «Эти условия, какими бы тяжелыми для чести французского оружия они ни были, спасали три дивизии».

И, как подытоживает Луи Мадлен, «нельзя ставить в вину генералу то, что вскоре трансформирует в ужасную катастрофу и без того такое несчастливое событие, как Байлен».

* * *

По условиям капитуляции, 23 июля измученные войска Дюпона прошли торжественно-печальным маршем перед испанской армией-победительницей и сложили оружие и знамена перед командующим испанской армией в Андухаре.

Разоружение началось с раннего утра. Солдаты подходили и бросали свои ружья, штыки и сабли в общую кучу, которая росла, подобно свалке железного лома. Выполняли они это понурив головы и отрешенно-механически. Испанцы вежливо и надменно следили за этим бесконечным процессом.

Войска генералов Веделя и Дюфура, которые, несмотря на все усилия французских генералов на переговорах, также были включены в общую капитуляцию, но на более льготных условиях, сложили оружие в Байлене.

Наиболее отчаянные предпринимали попытки в общей сутолоке спрятаться и избежать позора, но их быстро находили и возвращали на место.

Уже разоруженные французы стояли, исподлобья поглядывая по сторонам, как затравленные звери. Роты и батальоны перемешались, конвойные грубыми окриками сгоняли всех в одну огромную толпу. Людей пересчитывали, как баранов, не обращая внимания в общей толчее на номера на бляхах и на цвета султанов, этишкетов и отворотов. Жалкое зрелище представляла собой эта бывшая армия, утратившая свой боевой облик и уподобившаяся бродягам с большой дороги.

Хотя основной вклад в победу внесли дивизии Рединга и де Купиньи, честь принимать капитуляцию французского главнокомандующего и его штаба досталась генералу Кастаньосу. В этом, по словам Перес Гальдоса, заключалась «одна из несправедливостей, столь обычных для нашей грешной земли, как в нынешние дни позора, так и в былые дни славы».

По словам Гальдоса, с Дюпоном сдалось 8000 солдат и офицеров, с Веделем — 9300 человек.

По данным других компетентных испанских источников, из отряда Дюпона сдалось в плен 8242 человека, а из дивизии Веделя — 9393 человека, всего — 17 635 человек.

Согласно данным французского историка Луи Мадлена, из отряда Дюпона в плен попало 8242 человека, а из дивизии Веделя — 9000 человек, итого — 17 242 человека. Эндрю Джексон называет несколько иную цифру — 17 600 человек, Владимир Шиканов — 17 000 человек.

Несущественные расхождения в цифрах не имеют принципиального значения. Общепринято, что под Байленом в испанский плен попало около 18 000 наполеоновских солдат и офицеров, и этот факт является беспрецедентным в истории наполеоновских армий.

Различные авторы описывают события этих нескольких дней июля 1808 года следующим образом:

Дэвид Чандлер:

После предварительного прекращения огня переговоры шли в течение двух дней. 21 июля Дюпон решился сдать и своих солдат, и людей Веделя в обмен на гарантированную репатриацию. Через два дня в силу вошло знаменитое Байленское соглашение, и 18 000 французских солдат стали военнопленными. Старшие офицеры были отпущены под честное слово.

Эндрю Джексон:

После длительных переговоров Дюпон сдался при условии, что его люди будут отправлены назад во Францию. 23–24 июля 17 600 французских солдат и офицеров сдали оружие.

Владимир Шиканов:

Наконец 23 июля вступила в силу подписанная конвенция о капитуляции французов. По ее условиям войска Дюпона сдавались и морем отправлялись во Францию. Остальные его части (за кольцом окружения), и, прежде всего дивизия Веделя, просто очищали Андалусию. То есть об их сдаче речь не шла вообще. Вместе с тем, именно с этого момента события стали принимать крайне неожиданный для Дюпона оборот. Однако они были абсолютно закономерными для тех, кто имел опыт общения с испанцами.

Жак-Оливье Будон:

Генерал Дюпон добился почетного соглашения, которое, однако, не было соблюдено.

Гораций Верне:

Дюпон, обойденный и окруженный испанцами под предводительством Кастаньоса, сложил оружие, и войско его, в числе от восемнадцати до двадцати тысяч человек, сдалось в плен. При этом известии восстание всех областей Испании поднялось с новой силой.

Генерал Дюпон был абсолютно уверен в том, что ему удалось добиться самого главного: его войска были спасены и должны были быть депортированы из Андалусии на испанских судах во французский порт Рошфор. Не выполнив приказа императора, он хотя бы сохранял ему армию.

Однако на самом деле все обстояло несколько иначе. Хунта Севильи отказалась ратифицировать условия капитуляции, одобренные генералом Кастаньосом. В качестве причины, объяснявшей подобное скандальное обстоятельство, выдвигался тот факт, что у Испании нет достаточного количества судов для транспортировки почти 18 000 человек во Францию, что не удалось добиться согласия на это от англичан и т. д. Характерно, что объявлено это было не до того, а после того, как французы сдали оружие.

Более того, все сложившие оружие войска были объявлены военнопленными со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Подводя итог произошедшему, Дэвид Чандлер констатирует: «Только очень немногим солдатам пришлось снова увидеть Францию, потому что испанцы нарушили свое обещание репатриировать офицеров и солдат Дюпона».

Единственными, кому «любезно» было предложено уехать домой, оказались добровольно сдавшиеся 20 генералов, среди которых были раненый Дюпон, Барбу, Фрезиа, Лиже-Бельэр, Ведель, Приве, Дюфур, Лефранк, Лежандр, Шабер, Мареско, Кавруа и другие.

Естественно, ни о каких экипажах и повозках без досмотра, не было и речи. Весь багаж французских генералов был отобран у них в Эль Пуэрто де Санта Мария. Погрузка французского генералитета на корабль сопровождалась улюлюканьем и оскорбительными выкриками разъяренной толпы. Только чуда спасло генералов от расправы. Эстор пишет: «Что касается генералов, то их всех чуть не перерезали; их фургоны были разграблены в Порт-Сент-Мари, и они избежали ярости толпы, только бросившись в лодки».

Несчастные же солдаты и офицеры Дюпона были арестованы и отправлены в бухту Кадиса, а затем — на ужасный и пустынный остров Кабрера, находящийся в Средиземном море к югу от острова Мальорка. Такая же участь постигла и «негенералов» из дивизий Веделя и Дюфура.

Генерал Кастаньос, чье честное слово дворянина и офицера оказалось нарушенным столь коварным образом, даже не пытался возражать. Он был опьянен случайно свалившейся на него славой и не желал перечить влиятельной Севильской хунте.

Вот уж подфартило, так подфартило! Удивительно! Тем более, что ни он лично, ни его войска не приняли практически никакого участия в самой Байленской победе, где главную роль сыграл швейцарец по национальности Рединг. Но иностранец был обречен никогда не сталь национальным героем Испании.

От себя заметим, что из всех высших генералов испанской армии, находившихся под Байленом, дон Франсиско Кастаньос был идеальной кандидатурой в национальные герои. Ведь Феликс Джонс был англичанином, а маркиз де Купиньи… Пресвятая Дева! Он был… французом по происхождению. Правда, командир 4-й дивизии Мануэл де ла Пенья был полноценным испанским идальго, но уж он-то и близко не стоял ни к Байленской победе, ни к подписанию капитуляции.

Очень интересную, хотя и маловероятную сцену описывает в своих Мемуарах английский дипломат лорд Холланд. Отдавая свою шпагу Кастаньосу, генерал Дюпон, якобы, грустно констатировал: «Вы можете гордиться этим днем, генерал. Ведь до настоящего дня я никогда не проигрывал. Я провел более двадцати сражений, и все они были выиграны». На это счастливый Кастаньос, якобы, ответил: «Это тем более удивительно, ведь это — первое сражение в моей жизни».

* * *

После сдачи оружия пленные французские солдаты и офицеры были разбиты на колонны и под усиленным конвоем отправлены на юг Испании в Кадис. Некоторые погибли еще по дороге от трудностей марша, жестокого обращения охраны и местного населения, которое в ряде населенных пунктов расправилось с пленниками. Остальным довелось до конца испить чашу страдания в ужасных условиях плена на понтонах Кадиса.

Обезоруженные войска Веделя и Дюфура, которым была гарантирована депортация во Францию, двигались к Кадису отдельными колоннами по другой дороге через Менхибар, Кабру и Осуну. Необходимость временно сдать оружие испанцы мотивировали тем, что не хотят провоцировать население районов, через которые будут проходить французы. Имевшие обыкновение верить слову, данному на переговорах, французы поверили испанцам и сдали оружие. Веделю было обещано, что оружие будет возвращено в месте посадки на корабли, а именно в Санлукаре — порту, расположенном в устье Гвадалкивира.

Совершенно очевидно, что никакого возвращения оружия, никакого Санлукара, никакой погрузки на корабли и отправки во Францию доверчивые французы так и не дождались. Все они, как и прочие их соотечественники из бывшего корпуса генерала Дюпона, были согнаны в бухту Кадиса, где их ждала погрузка, но совсем не та, что была обещана.

* * *

В бухте Кадиса измученных и оборванных французов уже ждало семь старых кораблей без мачт и парусов. Именно эти громадины испанцы, опасавшиеся держать такую большую массу солдат противника на суше, решили использовать в качестве плавучих тюрем для содержания пленных.