Помоги проекту - поделись книгой:
«Это, должно быть, хорошее окно», — сказал молодой человек.
«Это — волшебное окно», — отвечал старик.
«У меня только десять шиллингов с собой, но дома еще есть пятнадцать и шесть».
Старик некоторое время размышлял.
«Тогда двадцать пять и шесть пенсов — это и есть цена окна», — сказал он.
Как только сделка состоялась и десять шиллингов были уплачены, а странный старик пришел за оставшимися деньгами и собрался приладить волшебное окно в единственной комнате покупателя, в голову м-ра Сладдена пришла мысль, что ему не нужно окно. Но они были уже в дверях дома, в котором он снимал комнату, и объяснения несколько запоздали.
Незнакомец потребовал оставить его одного, пока он установит окно, так что м-р Сладден остался за дверью на верху короткого пролета скрипучей лестницы. Он не услышал никакого стука.
И вот странный старик вышел — в выцветшей желтой одежде, с большой бородой, с глазами, устремленными вдаль. «Все закончено», сказал он и расстался с молодым человеком. Остался ли он как осколок иного цвета и времени в Лондоне, или возвратился снова в Багдад, в какие темные руки попали его «двадцать пять и шесть» — всего этого м-р Сладден никогда не узнал.
М-р Сладден вошел в пустую комнату, в которой спал и проводил все свободные часы между закрытием и открытием торгового дома господ Мергина и Чатера. Для пенатов столь темной комнаты его опрятный сюртук, должно быть, был источником непрерывного удивления. М-р Сладден снял его и тщательно свернул; окно старика висело на стене довольно высоко. До сих пор на той стене не было никакого окна и вообще никакого украшения, кроме маленького буфета, так что, когда м-р Сладден ловко снял сюртук, то сразу же выглянул в свое новое окно. Раньше там был его буфет, в котором он хранил его чайную посуду: вся она теперь стояла на столе. Когда м-р Сладден поглядел в новое окно, был поздний летний вечер; бабочки некоторое время назад сложили крылышки, хотя летучие мыши еще не поднялись в воздух — но это был Лондон: магазины были закрыты и уличные фонари еще не зажглись.
М-р Сладден протер глаза, затем протер окно, и тем не менее он видел сверкающее синее небо, и далеко, далеко внизу, так что ни звук, ни дым из печных труб не поднимались вверх, находился средневековый город с башнями; коричневые крыши и мощеные улицы, и затем белые стены и фундаменты, и вокруг них яркие зеленые поля и крошечные ручейки. На башнях стояли лучники, и на стенах были копьеносцы, и время от времени фургон проезжал по какой-нибудь старинной улице и громыхал через ворота и наружу, а иногда повозка подъезжала к городу из тумана, который расползался вечером по полям. Иногда люди высовывали головы из решетчатых окон, иногда какой-то праздный трубадур, казалось, пел, и никто никуда не спешил и никто ни о чем не беспокоился.
Хотя расстояние было огромным, головокружительным, а м-р Сладден оказался куда выше города, выше, чем любая горгулья на куполе собора, но все же одну деталь он разглядел как ключ ко всему: знамена, развевавшиеся на каждой башне над головами праздных лучников, были украшены маленькими золотыми драконами на чистом белом поле.
Он услышал рев моторных автобусов из другого окна, он услышал вопли разносчиков газет.
После этого м-р Сладден стал более мечтательным, чем когда-либо прежде, в учреждении господ Мергина и Чатера. Но в одном вопросе он был мудр и серьезен: он делал непрерывные и осторожные расспросы относительно золотых драконов на белых флагах, и не говорил ни с кем о своем замечательном окне. Он изучил флаги каждого королевства в Европе, он даже заинтересовался историей, он вел поиск в магазинах, которые занимались геральдикой, но нигде не мог он найти и следа маленьких драконов или серебристо-белого поля. И когда стало казаться, что для него одного трепещут эти золотые драконы, он полюбил их, как изгнанник в пустыне мог бы полюбить лилии у своего дома или как больной мог бы полюбить ласточек, если он может не дожить до следующей весны.
Как только господа Мергин и Чатер закрывались, м-р Сладден имел обыкновение возвращаться в свою темную комнату и пристально глядеть в чудесное окно, пока в городе не становилось темно и пока охранники не шли с фонарями вокруг валов, и пока не наставала ночь, полная странных звезд. Однажды ночью он попробовал пометить формы созвездий, но это ни к чему его не привело, поскольку очертания отличались от всех, которые сияли над известными полушариями.
Каждый день, как только он просыпался, он первым делом шел к чудесному окну, и там был город, уменьшенный огромным расстоянием, сверкающий в утреннем свете, и золотые драконы танцевали на солнце, и лучники потягивались или взмахивали руками на вершинах овеваемых ветрами башен. Окно не открывалось, так что он никогда не слышал песен, которые трубадуры пели у позолоченных балконов; он даже не слышал перезвона колоколов, хотя и видел, что галки разлетались каждый час над домами. И первое, что всегда бросалось ему в глаза над всеми башенками, которые стояли среди крепостных валов, — были небольшие золотые драконы, порхавшие на своих флагах. И когда он видел их, развевающихся на белом поле над каждой башней на фоне изумительно глубокого синего неба, он медленно одевался, и, бросив один последний взгляд, отправлялся на работу, унося с собой свою тайну.
Клиентам господ Мергина и Чатера было бы трудно представить себе подлинные амбиции м-ра Сладдена, когда он проходил перед ними в опрятном сюртуке: он мог бы быть копейщиком или лучником и сражаться за небольших золотых драконов, взлетающих в воздух на белых флагах, сражаться за неведомого короля в недоступном городе. Сначала м-р Сладден подолгу ходил кругами вокруг улицы, на которой жил, но этим он ничего не добился; и скоро он заметил, что под его чудесным окном и с другой стороны дома дули разные ветры.
В августе вечера начали укорачиваться: это замечание сделали ему другие служащие в торговом центре, так что он почти испугался, что они заподозрили его тайну, и у него стало намного меньше времени для чудесного окна, поскольку там было мало огней и они угасали рано.
Однажды поздно утром в августе, непосредственно перед тем, как он пошел на службу, м-р Сладден увидел группу копейщиков, бегущих по мощеной дороге к воротам средневекового города — Города Золотых Драконов, как он обыкновенно называл его наедине с собой, но никогда не произносил этого вслух. Далее он заметил, что лучники собирали стрелы в дополнение к тем колчанам, которые они носили постоянно. Головы появлялись в окнах чаще, чем обычно, женщина выбежала и позвала детей в дом, рыцарь проехал по улице, а затем больше солдат появилось на стенах, и все вороны взлетели в воздух. На улице не пел ни один трубадур. М-р Сладден бросил один взгляд на башни, чтобы увидеть, что флаги подняты и что все золотые драконы парят на ветру. Тогда он был вынужден идти на службу. Он сел в автобус по обратному пути и взбежал по лестнице наверх. Ничего, казалось, не изменилось в Городе Золотых Драконов — кроме толпы на мощеной улице, ведущей к воротам; лучники, казалось, располагались как обычно лениво на своих башнях, и затем белый флаг опустился со всеми его золотыми драконами; он не увидел поначалу, что все лучники были мертвы. Толпа приближалась к нему, к крутой стене, с которой он смотрел; люди с белым флагом, покрытым золотыми драконами, медленно отступали, люди с другим флагом надвигались на них, на их флаге был огромный красный медведь. Другое знамя поднялось на башне. Тогда он увидел все: золотых драконов побеждали — его золотых драконов! Люди медведя подступали к окну; все, что он сбросит с такой высоты, упадет с ужасающей силой: каминные принадлежности, уголь, его часы, все, что угодно — он будет сражаться за своих золотых драконов. Пламя вспыхнуло на одной из башен и лизнуло ноги лежащего лучника; он не шевельнулся. И теперь чужой штандарт оказался вне поля зрения, внизу. М-р Сладден разбил стекла чудесного окна и выломал планку, которая удерживала их. Как только стекло разбилось, он увидел знамя, покрытое золотыми драконами, еще трепещущими на ветру, и затем, когда он отодвинулся, чтобы швырнуть вниз кочергу, его достиг запах таинственных специй, и потом все исчезло, даже дневной свет, поскольку позади фрагментов чудесного окна был только маленький буфет, в котором он хранил чайную посуду.
И хотя м-р Сладден теперь стал старше и знает о мире куда больше, и даже имеет свой собственный Бизнес, он так никогда и не смог купить другое подобное окно, и с тех пор ни из книг, ни от людей не получал никаких вестей о Городе Золотых Драконов.
ПРОГНОЗ
Генри УИЛЬЯМС III, педагог, психолог, США
Недалек тот день, когда каждый учащийся будет иметь некое персональное электронное приспособление для обучения, в перспективе даже микропроцессор, имплантированный в мозг (биочип). Американская школа в ближайшие 50 лет будет развиваться примерно так: До 2000 г. На всей территории США действует множество образовательных компьютерных сетей. Вместе с коробками для завтраков учащиеся повсюду таскают с собой портативные компьютеры, чтобы поддерживать связь со своими преподавателями и с базами данных. Крупные университеты отказываются от стандартных тестов умственного развития, поскольку, кроме речевых и математических способностей, начинают ценить многие другие возможности интеллекта. 2000–2020 гг. Новые технические возможности преобразили методы обучения, тем не менее классические гуманитарные науки переживают ренессанс. Бедолаги-ученики все так же играют Шекспира, но в качестве режиссера — искусственный интеллект. Граница между домом и школой исчезает, поскольку ученики не теряют контакта с преподавателями, будь то человек или машина. Обратная связь с центральным процессором осуществляется мгновенно. В связи с компьютерной обработкой идей» возникает проблема: кого считать автором, если «компьютерное протезирование» распространяется уже и на интеллектуальные способности пользователя, и на его стиль? 2021–2040 гг. Золотой век для системы обучения. Интересы, склонности детей открыты педагогам. Они способны отводить угрозу любых нежелательных отклонений раньше, чем появятся внешние их признаки. Ритуалом становится паломничество детей, пару лет обучавшихся с помощью биочипов, в Токио, к центральному процессору. Там ребенку открывается, что его наставник, посредник между ним и машиной — это он сам, вернее, его отражение в «зеркале» центрального процессора. Так искусственный интеллект, уподобляясь разуму конкретного человека, взаимодействует с ним на эмпатическом чувствительном уровне, помогая организовывать мысли и активизируя процесс обучения.
Марвин МИНСКИЙ, специалист по искусственному интеллекту, Массачусетский технологический институт. Лореи ГАЛИОНЕ, журналист, США.
В постиндустриальном обществе способы передачи информации, включая ту, что собирают и обрабатывают журналисты, претерпят революционные изменения. Большинство прогнозов предполагает конвергенцию информационной техники — радио, телевизоров, телефонов, компьютеров и т. п. — и создание единой коммуникационной системы. Однако эксперты расходятся во мнениях относительно того, как этот процесс повлияет наг качество журналистики. Существуют даже опасения, есть ли вообще будущее у профессии журналиста, не окажется ли репортер «на побегушках» у компьютера, который, обрабатывая впечатления и умозаключения человека, сам подготовит материал для читателей, зрителей? Но писатель-фантаст А. Азимов был уверен, что человек будет по-прежнему играть ключевую роль, ибо «ничем нельзя заменить опыт из первых рук». Однако нужен и «робот-репортер»: он незаменим в экстремальных условиях, там, куда нет доступа человеку. А что станет с потребителями информации? Возможно, информационное пространство без границ сформирует новое, глобальное мышление. Люди станут более чувствительными к дефициту природных ресурсов, к охране окружающей среды, к необходимости мирного сосуществования. Но воистину революционных изменений следует ожидать от открывающейся возможности обратной связи поставщиков информации с ее потребителями в масштабах всей планеты. Читатель (зритель) получит возможность (например, через персональный компьютер) вступать в контакт с журналистом, задавать вопросы, высказываться, становясь активным участником передачи и даже ее соавтором. Журналисты и редакторы получат возможность поставлять информацию по заказу — через компьютер — для индивидуального потребителя. Пассивный в прошлом потребитель новостей и впечатлений получит возможность стать репортером для самого себя. Профессионал-робот и человек-любитель откроют новую занимательную главу в истории журналистики.
Тайлер УОЛК, сотрудник группы системных исследований Земли, Нью-Йоркский университет.
Вопрос: «Что ждет нас в будущем?» вполне обычен. Но не менее важно и: «Сколько времен нам отпущено?» По оценкам астрономов, планета Земля просуществует еще 5 миллиардов лет — это «геологическое время» ее жизни. А жизнь на Земле? Несколько лет назад геофизики Лавлок и Уитфилд подсчитали, что флора и фауна нашей планеты погибнут задолго до истечения «геологического времени»: всего через сто миллионов лет концентрация углекислого газа в атмосфере упадет ниже минимального уровня, необходимого для обеспечения фотосинтеза. Так что, хотя содержание СО; а атмосфере в настоящее время и возрастает из-за интенсивной деятельности человека по сжиганию природных запасов топлива, это лишь краткий эпизод в истории Земли, а долговременная устойчивая тенденция прямо противоположна. Значительно более оптимистический прогноз относительно сроков ненадёжного конца биосферы представили ученые Калдейра и Кастинг (Университет штата Пенсильвания, США). Они разработали модель, точнее и полнее учитывающую влияние «парникового эффекта», динамику геохимической системы, поддерживающей баланс СО, в атмосфере, а также новые данные о возможности фотосинтеза при гораздо более низкой концентрации углекислого газа. Согласно этой модели, срок существования биосферы оказывается вдесятеро большим — около миллиарда лет. В течение следующего миллиарда лет запасы воды на Земле иссякнут, и наша планета разделит судьбу Венеры. В чем ценность прогнозов о событиях столь отдаленных? Наши потомки вряд ли спасут планету, но они смогут бороться. Экраны в космосе или зеркала на Земле, защищающие ее от все усиливающейся солнечной радиации, — один из вариантов. Можно также нагревать карбонаты (известняки), чтобы в результате химической реакции освободить СО, и увеличить его концентрацию в атмосфере. Кстати, понимание закономерностей развития биосферы важно не только для предвидения будущего Земли, но и для предсказания вероятности существования биологически активных планет среди ближайших соседей по Галактике.
Урсула Ле Гуин
Вымышленное путешествие
— Неужели это Земля? — вскричал он, ибо все вокруг внезапно переменилось.
— Да, это Земля, — сказал тот, кто был с ним рядом, — впрочем, ты никуда с нее и не улетал. Вот в Замбии, например, люди скатываются в бочонке вниз по склону горы, как бы тренируясь перед космическим полетом. К твоему сведению: Израиль и Египет успели полностью уничтожить растительность в своих пустынях, «Ридерз Дайджест» купил контрольный пакет акций синдиката «Дженерал Миллз», население Земли каждый четверг увеличивается на 30 миллионов, госпожа Жаклин Кеннеди-Онассис в субботу выходит замуж за Мао Цзэдуна, а Россия заразила Марс плесневым грибком.
— Ну что ж, — сказал он, — значит, все осталось по-прежнему.
— Почти, — согласился тот, кто был рядом. — Между прочим, замечательно сказал Жан-Поль Сартр: «Ищи ад — в других».
— Пошел он к черту, этот Жан-Поль Сартр. Я хочу знать, где я.
— В таком случае скажи сперва, кто ты.
— Я — это я.
— Ну и?..
— Мое имя?..
— Да.
Он стоял, чувствуя, как глаза наполняются слезами, а колени беспомощно дрожат и подгибаются от мысли, что он не может вспомнить свое имя. Он никто, нуль, ничтожество, просто некий «икс». Он обладал плотью, но не сущностью.
Двое стояли на опушке леса — он и тот, кто был рядом. Лес казался знакомым, хотя и утратил яркие краски, листва была грязной, а крайние ветви оголились из-за гербицидов. Прямо перед их носом неторопливо уходил в чащу молодой олень, исчезал не спеша, как бы теряя имя: уже не олень, а просто дикое существо с прелестными ласковыми глазами; и существо это в последний раз оглянулось на них из густой тени деревьев, прежде чем окончательно раствориться в чаще.
— Это же Англия! — воскликнул Безымянный, хватаясь за последнюю хрупкую соломинку. Но тот, кто был рядом, откликнулся:
— Англия давным-давно затонула.
— Затонула?
— Да. Или, если тебе так больше нравится, опустилась в морскую пучину. Теперь над морем виднеется только самая макушка Сноудон[9] — 14 футов. Называется Новый уэльский риф.
Безымянный задрожал: ему казалось, что он тоже погружается в морскую пучину. Он был раздавлен этим известием.
— О! — простонал он, упав на колени и пытаясь воззвать к чьей-то помощи, но не сумел вспомнить, к чьей помощи взывают в минуту отчаяния. Кажется, имя того, к кому взывают, начинается с буквы «Т». Да, он в этом почти уверен… Он заплакал.
Тот, кто был рядом, уселся на траву и, легко коснувшись его плеча, проговорил:
— Ну-ну, успокойся, не принимай это так близко к сердцу.
Его ласковый голос придал Безымянному мужества. Он взял себя в руки, вытер рукавом лицо и посмотрел на того, кто был рядом. Вообще-то, они чем-то походили друг на друга. Еще один такой же, как он сам. Впрочем, тоже безымянный. Есть ли смысл на него смотреть?
Их накрыла тень: Земля продолжала вращаться вокруг своей оси. Тени деревьев вытягивались все дальше к востоку, и лицо того, кто был с ним рядом, потемнело.
— Я думаю, — осторожно проговорил Безымянный, — что нам лучше выйти на солнце. А то эти… вон там… отбрасывают слишком густую тень. — Он указал на предметы, окружавшие их, огромные, почти черные внизу, а наверху — самых различных оттенков зеленого. Он никак не мог вспомнить, как они называются и есть ли у каждого собственное имя. Интересно, а у него самого и у того, кто с ним рядом, общее имя? Или каждый имеет свое? — Мне кажется, от этих… лучше держаться подальше, тогда быстрее все вспомнишь, — сказал он.
— Конечно, — сказал тот, кто был рядом. — Хотя особой разницы, уверен, ты не почувствуешь.
Когда они отошли подальше от леса и устроились на солнышке, он сразу припомнил, что лес называется «лесом», а странные большие предметы — «деревьями». Однако же так и не смог вспомнить, имеет ли каждое дерево свое собственное, отличное от других имя. Если да, то ни одного из этих имен в памяти у него не сохранилось. Может быть, он никогда не был лично знаком ни с одним из деревьев?
— Что же мне делать? — спросил он вслух.
— Ну, например, ты можешь назвать себя любым именем, какое тебе по вкусу. А почему, собственно, нет?
— Но я хочу знать свое настоящее имя!
— Часто это нелегкая задача. А пока ты мог бы повесить на грудь табличку с каким-нибудь именем. Это абсолютно нормально и к тому же очень удобно для других: легче познакомиться. Ну, выбирай себе имя — любое! — И тот, кто был рядом, протянул ему синенькую коробочку с надписью «Свободные имена».
— Нет, — гордо заявил Безымянный, — я назовусь только своим настоящим именем.
— Правильно. А нос ты вытереть, случайно, не хочешь? — Тот, кто был рядом, протянул ему бумажную салфетку.
Безымянный взял ее, высморкался и сказал:
— Я назову себя… — И в ужасе застыл.
Тот, кто был рядом, ласково смотрел на него.
— Как я могу назвать себя, если не знаю, кто я такой?
— Как же ты узнаешь, кто ты такой?
— Если бы у меня что-нибудь было… Если бы я что-нибудь сделал…
— И благодаря этому считался существующим?
— Ну конечно!
— Эта идея мне не приходила в голову. Но в таком случае не важно, какое имя у тебя будет, подойдет любое; в конце концов, имеет значение лишь то, что ты делаешь.
Безымянный встал.
— Я буду существовать! — твердо заявил он. — Я назову себя Ральф.
Джинсы плотно обтягивали его сильные ноги, шея была повязана платком, густые вьющиеся волосы взмокли на висках от пота. Стоя спиной к Аманде, он постучал по башмаку кнутовищем. Она в своем стареньком сером платьице сидела в густой тени пеканового дерева. Он стоял на самом солнцепеке, разгоряченный, сердитый.
— Ну и дура же ты, — сказал он.
— Почему это, мистер Ральф? — Веселый певучий голос, южный выговор. — Я всего лишь чуточку норов показываю.
— Ты ведь должна, верно, понимать, что мне, янки, принадлежит вся земля в этой округе! Да и вся эта страна принадлежит мне! И ферма твоя по сравнению с моей — все равно что грядка с арахисом на огороде у кого-нибудь из моих черномазых!
— Ничего подобного! Не хотите ли присесть в теньке, мистер Ральф? Уж больно там распалились, на солнышке-то.
— Что ты себе позволяешь! — прошипел он, оборачиваясь. И увидел ее — белокожую, как лилия, в стареньком платье; ее кожа будто светилась в тени огромных старых деревьев. Белая лилия! И вдруг он упал к ногам Аманды, страстно сжимая ее в могучих объятиях. Аманда затрепетала.
— Ах, мистер Ральф, — слабо вскрикнула она, — что все это значит?
— Я мужчина, Аманда, ты женщина. Мне вовсе не нужна твоя земля. Мне всегда была нужна только ты, моя белая лилия, моя маленькая бунтовщица! Ты нужна мне, Аманда! Скажи, что станешь моей! Выйдешь за меня?
— Выйду, — едва слышно выдохнула она, склоняясь к нему, хрупкая, как белый цветок. И губы их слились в долгом, страстном поцелуе. Но и это, похоже, совсем не помогло.
Может быть, нужно, чтобы прошло лет двадцать — тридцать?
— Ах ты, сука, — пробормотал он, оборачиваясь. И увидел ее: абсолютно обнаженная, она лежала в тени пеканового дерева, спиной привалившись к стволу и чуть приподняв колени. Он бросился к ней, на ходу расстегивая джинсы. Их тела слились на жесткой траве, где кишели сороконожки. Он фыркал, как дикий жеребец, она стонала и кричала в экстазе. И все, конец!
А теперь что?
Безымянный стоял близ опушки леса и безутешно смотрел на того, кто был рядом.
— Мужчина ли я? — допытывался он. — А ты, вероятно, женщина?
— Меня не спрашивай, — угрюмо отрезал тот.
— По-моему, это самая важная вещь. Первоочередная!
— Не так уж, черт побери, это важно.
— Ты хочешь сказать, что не имеет значения — мужчина я или женщина?
— Ну конечно, имеет. И для меня тоже. Но куда важнее, какой именно мужчина и какая женщина. А может — ни то ни другое? Что, если бы Аманда была, например, чернокожей?
— Но пол-то?
— О, черт! — воскликнул, теряя терпение, тот, кто был рядом. — Так ведь и у червей, и у всяких там ленивцев тоже есть пол! Даже Жан-Поль Сартр обладал половыми признаками — и что это доказывает?
— Как? Пол — это нечто реальное. Я хочу сказать, по-настоящему реальное: он означает и обладание, и действие, причем в самой активной форме. Когда мужчина обладает женщиной, он тем самым доказывает, что действительно существует!
— Понятно. А что, если ты женщина?
Поделиться книгой: