Помоги проекту - поделись книгой:
— Я был Ральфом.
— Попробуй побыть Амандой, — с кислым видом предложил тот, кто был рядом.
Повисло молчание. Тени все больше вытягивались к востоку, ползли от леса по траве. Маленькие птички кричали: «Чик-чик-чирик». Безымянный сидел, нахохлившись и обхватив руками колени. Тот, кто был рядом, вытянулся на животе и что-то рисовал сосновой иголкой на песке. Выглядел он печальным. Тень уже снова добралась до него.
— Прости, — сказал Безымянный.
— Ничего, — откликнулся тот, кто был рядом. — В конце концов, это было не по-настоящему.
— Послушай! — Безымянный вдруг вскочил. — Я понял, что произошло! Вроде путешествия — сел и едешь неизвестно куда. В этом-то все и дело.
Верно. Он путешествовал. Плыл на маленьком каноэ. По длинной, узкой, темной, блестящей полосе воды. Крыша над головой и стены вокруг были из бетона. Его окружала почти полная темнота. Было ли то озеро, ручей или просто канализационная труба? Но плыл он явно против течения, куда-то вверх. Грести было нелегко, и тем не менее каноэ продолжало медленно и беззвучно подниматься вверх по реке, а темная сверкающая вода уплывала назад, за корму. Он греб совершенно бесшумно, весло входило в воду, как нож в масло. Его большая черная с перламутром электрогитара лежала на переднем сиденье. Он знал, что у него за спиной есть еще кто-то, но ничего не говорил. Ему не было позволено ни говорить, ни даже смотреть по сторонам, так что, если они утратят то, что называется «бдительностью», — не его вина. Он, конечно же, не мог бросить весла: течение тут же завладело бы лодкой и просто перевернуло ее. И где он тогда окажется? Он закрыл глаза и продолжал грести — взмах и такой же бесшумный гребок. У него за спиной не раздавалось ни звука. Вода тоже молчала. Молчал и бетон. Он не был уверен, действительно ли движется вперед или просто висит в неподвижности, а черная вода упрямо и неудержимо бежит под ним. Он, наверное, никогда уже не увидит света дня… Наружу, наружу!
Тот, кто был рядом, похоже, даже и не заметил, что Безымянный где-то путешествовал, и по-прежнему лежал, рисуя на песке сосновой иголкой, а потом вдруг сказал:
— Ну как, что-нибудь вспомнил?
Безымянный покопался в памяти, надеясь, что путешествие пошло ему на пользу. Но теперь он помнил еще меньше, чем прежде. Кладовая была пуста. На полках и в ящиках полно всякого хлама: старые игрушки, детские колыбельные, старинные предания, бабушкины сказки — но абсолютно ничего пригодного для взрослого человека, ни капли собственности, никакого обладания хоть чем-то, ни крошки успеха. Он методично рылся в своей памяти, обследуя уголок за уголком, — с таким упорством ищет пищу изголодавшаяся крыса. В конце концов он неуверенно произнес:
— Я действительно помню Англию…
— Да неужели? А может, Омаху?[10]
— Но я помню, как был в Англии!
— Правда? — Тот, кто был рядом, сел, рассыпав по песку сосновые иглы. — Значит, ты действительно помнишь, что существовал! Как жаль, что Англия затонула!
Они снова помолчали.
— Я потерял все.
В глазах того, кто был рядом, стояла темнота; тьма окутала все Восточное полушарие Земли, катившейся по крутому склону ночи.
— Я — никто.
— Ну, по крайней мере тебе известно, что ты человек, — сказал тот, кто был рядом.
— И что мне с того? У меня нет ни имени, ни пола — ничего. С тем же успехом я мог бы оказаться червем или ленивцем!
— Ты с тем же успехом мог бы оказаться Жаном-Полем Сартром.
— Я? — возмутился Безымянный. И взбешенный столь тошнотворным предположением, резко вскочил на ноги. — Я, разумеется, никакой не Жан-Поль Сартр! Я — это я. — И тут же обнаружил, что так оно и есть; его звали Льюис Д.Чарльз, и он знал, что человек с этим именем — он сам. Что это его собственное имя. Что стоит он на земле, и вокруг него лес, деревья со своими корнями и ветвями.
Но тот, кто был рядом, исчез.
Льюис Д.Чарльз посмотрел в рыжие глаза запада, потом в черные глаза востока. И крикнул что было сил:
— Вернись! Пожалуйста, вернись!
И, пошатываясь, побрел к лесу. Он отыскал неправильное имя. Резко повернувшись и совершенно утратив инстинкт самосохранения, он бросился прямо в лесную чащу, не разбирая тропинок. Он как бы заставил себя самого сойти с намеченного пути, чтобы, если получится, отыскать того человека, от которого только что отвернулся.
Оказавшись среди деревьев, он тут же снова позабыл обретенное имя. Забыл, что, собственно, ищет здесь. Интересно, что же это он потерял? Все глубже и глубже уходил он в мир теней и густой листвы, на восток, в те ночные леса, где жгучим страхом горели безымянные тигры.[11]
Степан Киселев
НАЗОВУ ТЕБЯ КЛАДБИЩЕНСКОЙ ЗЕМЛЯНИКОЙ
Если развернуть известную метафору о человеке, потерявшем себя в этом мире, то перед нами окажется рассказ Урсулы Ле Гуин. Если же развернуть метафору о потерянном обществе, то перед нами окажется зеркало.
Во всяком случае так полагает заместитель главного редактора «Московских новостей», культуролог Степан Киселев.
Один из самых страшных снов в моей жизни: обнимаю женщину, ясно воспринимая все острые подробности — изгибы тела, дыхание, запах волос — и ловлю себя вдруг на том, что имени этой женщины не помню, хотя знаком с ней очень давно. А дальше — такое часто бывает во снах — перебирая в памяти женские имена, я царапаю взглядом лоб, щеки, губы своей подруги, но лица ее не могу рассмотреть. Части не составляют целого, и лицо ускользает от узнавания. Тьма при полном свете. И чем отчетливее я осознаю ужас своего беспамятства, тем быстрее тает человеческое лицо, превращаясь в бесформенное белесое пятно. Пятно начинает расползаться, пряча от моего взгляда сначала шею, потом плечи, грудь, бедра безымянной женщины. Она исчезает, и я пытаюсь удержать ее, но мои руки свободно проходят сквозь то, что еще минуту назад было телом, имело запах, форму, излучало тепло. И вот я уже один. Меня подташнивает от ощущения вины, от преступления, страшного греха, только что мной совершенного: я убил человека, забыв его имя. Просыпаюсь…
СОН — НЕ ТОЛЬКО ЛАЗЕЙКА В БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ,
и, рассказывая о своем ночном кошмаре, я меньше всего хотел бы заниматься здесь его психоаналитическим толкованием, распутывая символику собственных комплексов.
Сны дают нам понимание не только наших личных проблем, но и намекают на что-то большее. Я услышал этот намек в своем давнем сне: существовать может только то, что обладает именем, и только удерживая в памяти имена людей, вещей появлений, сам человек становится Событием (со-бытием) Космоса (порядка — в переводе с древнегреческого). И наоборот, как в фантастическом рассказе Ле Гуин, вместе с забвением имени приходит Хаос и осуществляется мир, в котором брак Жаклин Онасис с Мао Дзедуном — не самая большая нелепица.
Имя человека или вещи — не функциональный ярлык и не декоративная нашлепка, а всегда — Имя Существительное, то есть имя, преображающее бесформенную материю в осмысленные формы. Эту истину всегда знали пророки, жрецы и поэты. Высокомерная наука XX века может сколь угодно называть философские учения древних наивными, но именно египетским жрецам и иудейским пророкам, именно алтайским шаманам и индийским брахминам, а не профессорам современных лингвистических школ, принадлежит понимание природы имени, как некоторой внутренней и неотъемлемой сущности человека или вещи, как души его носителя, источника силы и процветания.
А из наших современников это, видимо, понимают лишь тюремщики и дети. В нацистских концентрационных лагерях и лагерях ГУЛАГа у человека первым делом отнимали имя, присваивая ему безликий порядковый номер — личность погибала задолго до физической смерти человека. И трехлетний мальчик, убежденный в том, что собака непременно замяукает, если ее назвать кошкой, стоит ближе к пониманию природы Имени, чем детский психолог, спрашивающий ребенка об этом и исповедующий совсем иную веру, его кредо точнее всего воплощено в пошлой, но весьма расхожей фразе: «Хоть горшком назови, только в печь не ставь». Для него имя — условность, которую, как модный галстук, можно менять под цвет носков или рубашки.
ИМЕНА ИСХОДИЛИ ОТ БОГА
или его приближенных: «И нарек человек (Адам) имена всем скотам и птицам небесным и всем зверям полевым». (Быт., гл.2, ст. 20). И этот божественный акт наречения был унаследован мудрецами в познании мира: мыслить — считал Платон — это вспоминать общение человеческой души с Богом, в котором ей сообщались истинные имена вещей. Познание означало точное наречение. Природа человека или вещи открывалась в имени, открывалась усилием понимающего творения, и отголосок этого интеллектуального акта еще слышится в семантике имен: Эдип — Обладающий опухшими ступнями, Вритрахан — Убийца демона, Самуил — Услышанный богом, Авраам — Всевышний отец…
Наречение человека — это всегда его понимание Другим. И здесь три важных аспекта. Во- первых, имя «приходит со стороны» — самозванство почти у всех народов считалось тяжелейшим грехом, и только отразившись своими качествами в глазах Другого, человек обретал имя. Во-вторых, понимание человеческой сущности — далеко не всегда благо для человека, Другой может оказаться в равной мере как ком,поэтому-то в древних культурах и было так распространено учение о тайных именах: открывший тайное имя человека, согласно представлениям халдеев и египетских жрецов, обретал власть над ним. И, наконец, природа человеческая, в отличие от природы вещей, изменчива. Только смерть делает нашу жизнь судьбой. Но если это так, то и имя, данное мне Другим, грозит превратить меня в камень: «Под взглядом Другого я каменею, словно под взглядом Медузы Горгоны», — считал Жан-Поль Сартр и именно поэтому он утверждал: «Ад — это другой». И в культурах, чувствительных к метафизической природе имени, в культурах, в которых еще отсутствовала полицейско-регистрационная функция имени, человеку предоставлялась возможность обрести новое имя. Совсем не случайно и не по прихоти фантазии китайский поэт Ван Вэй имел около тридцати имен. И не примитивностью культуры североамериканских индейцев объясняется их традиция менять имя в зависимости от того, как прожил человек тот или иной фрагмент своей жизни: имя, например, обреталось в бою с врагами, и молодой воин, совершивший подвиг, мог из Толстого Бобра стать Ястребиным Когтем, а струсивший — Заячьим Хвостом. Таким образом совершалась как бы прижизненная реинкарнация, душа отбрасывала телесную оболочку старого имени, обретая иную форму.
ОТОРВАННЫЕ ОТ МИФОЛОГИЧЕСКИХ КОРНЕЙ
и не подозревающие о тайных учениях древних, не совершаем ли мы жреческие манипуляции, когда актом понимания наших ближних мы даем им новые имена, не довольствуясь их паспортными данными. Что нам сейчас говорят все эти Александры, Сергеи, Марии, Ольги? Подходя к ним ближе, понимая их своей любовью, презрением, восторгом или ненавистью, мы называем их истинными именами. Я зову женщину Кладбищенской Земляникой (помните ахматовское: «Вкуснее и слаще нет кладбищенской земляники»?), потому что я так ее понял: можно любоваться ее красотой, но нельзя без содрогания поднести к губам. Говорю: Дедушка — о начальнике, Козел — о враге, Комсомолец — о соседе по лестничной клетке, который, возможно, никакого отношения не имел к этой организации, но я его так понял и, пока не придет иное понимание, он так будет именоваться.
Главное в имени точность, и те, кто помнит, как в детстве клички либо точно приклеивались к ровесникам, либо никак к ним не подходили, поймет, о чем речь. Называние вещей своими именами — непременное условие достойного существования не только отдельного человека, но и общества, страны, цивилизации.
Когда в культуре ослабевает творческая потенция наречения, когда на место Имен Собственных претендуют слова-ублюдки — умирают народы. И наоборот, нация жизнеспособна, когда в ней сильна интеллигенция (поверенные провидения), осознавшая свою цель, свою историческую миссию в точном и мужественном назывании вещей своими именами.
ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ — АНГЕЛЫ-ХРАНИТЕЛИ КУЛЬТУРЫ
и сторожевые псы ее языка. Когда она слабеет — народ искушает дьявол, подсовывающий ему лже-имена, сквозь которые нельзя ни отчетливо рассмотреть мир, ни быть сопричастным ему. Роль дьявола в XX веке играет массовая идеология. Это она заклинала: «Уничтожение кулачества, как класса», — и словно оглохли несколько поколений русских людей, не способных расслышать сквозь эту тарабарщину ни плача крестьянских детей, ни заполошного вопля баб, расстающихся со своими кормильцами. И нужен был яростный талант Александра Солженицына, назвавшего вещи своими именами (геноцид, массовый террор) и вернувшего народу способность воспринимать мир таким, каков он есть. И нужен был тихий голос Андрея Сахарова, чтобы все увидели кошмар и трагедию двух народов, спрятанные под внешне безобидной и даже благозвучной нашлепкой — «интернациональной помощью братскому афганскому народу».
А о чем мы говорим сегодня, произнося вслед за политиками: демократия, реформы, парламент, президентская республика? Это истинные имена или суррогаты?
Российская интеллигенция, позабыв, видимо, свою миссию, сама сегодня грешит политическими заклинаниями, и ведет ее не свет истины, а идолы рода. И снова я вспоминаю свой давний ночной кошмар: я хорошо знаком со всеми этими очаровательными дамами — демократия, реформы и проч. — а вот имена забыл. И, пока вспоминаю, они медленно исчезают в белесой дымке Ничто.
Ночные кошмары не так уж и страшны, если приходит утро. Если поднимается солнце и в его лучах все отчетливо видно.
«Не просто даются имена и животным и растениям, все обживается и очеловечивается, даже всякий камень обжитый имеет свое отдельное имя. Скажешь имя, и животное выходит из стада, а что из стада пришло, то имеет лицо отдельное, оттого что его вызвала из стада человеческая сила любви различающей, заложенная в имени. Будем же записывать имена деревень, животных, ручьев, камней, трав, и под каждым именем писать миф, быль или сказ, песенку и над всеми земными именами поставить святое имя Богородицы: это она прядет пряжу на всех зайцев, лисицу куниц. Все это нужно нам, чтобы не стать обезьянами и вызвать в себя силу на борьбу с ней. Эта сила у солнца называется светом, и свет солнца в душе человека есть любовь различающая. В согласии с солнцем, с любовью и светом мы можем войти так в природу, что возле муравейника скажем имя знакомого, и тот муравей отложит дела и на минуточку выбежит поздороваться»
Генри Каттнер
Долина Пламени
ГЛАВА I
Лицо девушки
Далеко в джунглях проревел зверь. О москитную сетку на окне билась большая, размером с летучую мышь, бабочка. И почти подсознательно, каким-то шестым чувством, Брайан Рафт уловил отдаленные низкие звуки барабанного боя. Здесь, на Ютахе, в долине великой Амазонки, барабаны нередко переговаривались друг с другом. Но на этот раз это не были обычные сигналы индейцев.
Рафт не принадлежал к числу людей с богатым воображением. Другое дело — Дэн Крэддок со своей верой в древних валлийских духов и призраков. Рафт был просто врачом, и в его маленькой больнице из сборных пластиковых секций, пропитанных запахом антисептики, происходило нечто странное с тех пор, как из джунглей стал доноситься этот низкий размеренный бой барабанов. Он не давал Рафту покоя.
Врачу есть чему удивляться, если сердце больного бьется в такт с барабанами, то быстрее, то медленнее, точно подстраиваясь под далекое эхо.
Огромная бабочка бесшумно билась о сетку. Крэддок склонился над стерилизатором, и седая голова, объятая клубами пара, делала его похожим на колдуна, который шепчет над котлом свои молитвы. Барабаны не смолкали. Рафт чувствовал, как и его собственное сердце отзывается на их бой.
Он взглянул на Крэддока, пытаясь не вспоминать те истории, которые ему поведал этот старик, — о своих дикарях-предках в Уэльсе и о том, во что они верили. Рафту иногда казалось, что Крэддок и сам верит во все это, или почти верит, особенно когда приложится к бутылке.
За те месяцы, что они проработали вместе, Рафт успел немало узнать о Крэддоке, но вполне отдавал себе отчет и в том, что это была только внешняя оболочка валлийца, внутри нее, за границей приятельских отношений, жил и действовал незнакомый ему человек, который никогда не рассказывал о своем прошлом и не делился своим настоящим.
Эта экспериментальная станция на Ютахе, с запахом антисептики, пластиковыми секциями, блеском нового инструмента, совершенно не вязалась с окружающими ее джунглями. У тех, кто здесь работал, было задание — отыскать лекарство от атипичной малярии.
За сорок лет, прошедших с конца второй мировой войны, ничего более действенного, чем обычный хинин и атабрин, найдено не было, и Рафт сейчас был занят тем, что просеивал через сито современной науки древние познания индейцев, спрятанные за ритуальными масками, поклонением дьяволу и прочим колдовством.
Ему не раз приходилось изучать вирусные заболевания — в Тибете, в Индокитае, на Мадагаскаре, — и он научился с уважением относиться к знаниям колдунов и шаманов. В своем лечении они нередко использовали вполне логичные и здравые теории.
Но сейчас Рафту хотелось только одного: чтобы смолкли барабаны. Он раздраженно отвернулся от окна и еще раз взглянул на Крэддока, который напевал себе под нос какую-то валлийскую балладу. В грубой незатейливой мелодий слышалось звучание волынки и угадывались древние истории о призраках и смертельных схватках.
В последнее время, с тех пор как забили барабаны, Крэддок много рассуждал обо всем этом и говорил, что чует опасность. В древние времена мужчины Уэльса умели распознавать опасность по запаху, приносимому ветром, и тогда, выпив для храбрости и обнажив мечи, они были готовы ко всему. Но как ни принюхивался Рафт, ничего, кроме стойкого запаха дезинфекции, которым была пропитана вся палатка, он не чувствовал.
А все, что доносил до него ветер, было лишь боем барабанов.
— В прежние времена, — неожиданно проговорил Крэддок, подняв голову и щурясь от пара, — достаточно было лишь одного шороха, который доносил до нас легкий ветерок с Трали или Кобха, и мы знали, что из-за моря на нас идут ирландцы. А если звучал сигнал с юга, мы были готовы встречать непрошеных гостей с Корнуэлла. Но мы знали. Знали!
— Чушь, — не выдержал Рафт.
— Ладно, пусть будет чушь. Только я однажды уже испытал нечто подобное.
Старый доктор произнес это, затаив дыхание, и на его морщинистом обветренном лице появилось странное выражение испуга и неуверенности.
В Крэддоке была какая-то загадка. Биолог, и неплохой, он вот уже тридцать с лишним лет таскался взад-вперед по Ютахе, но никогда не отправлялся дальше Манауса. Этакий главный практикующий врач в местных джунглях. Путь, надо сказать, не из легких.
Он хорошо знал местность, ее жителей, и поэтому Рафт, не раздумывая, включил его в состав своей экспедиции. Особой помощи от этого валлийца он не ожидал из-за искалеченных рук Крэддока. Впрочем, на этот счет Рафт приятно обманулся.
Он стал свидетелем того, как изуродованные пальцы ловко перебирали шприцы, откручивали пробки от пузырьков с лекарствами, ловко снимали использованные иглы. На одной руке у Крэддока было только три пальца, на другой, беспалой, что-то вроде одного большого когтя, обтянутого странной, и по виду, и по цвету, кожей. Валлиец никогда не рассказывал, что с ним произошло. Но не было похоже, что его увечья остались от ожога кислотой или зубов хищника. Однако он был на редкость ловким и умелым, даже когда изрядно перебирал со спиртным.
Сегодня он тоже перебрал. Похоже было, что Крэддок намеренно подстраивает свои движения в такт барабанам. А может быть, так только казалось. Рафт и себя поймал на том же: каждый шаг был продиктован заданным ритмом. Он подумал о том, что и некоторые из тяжелых больных в палате были живы лишь потому, что непрекращающийся бой барабанов не давал их сердцам остановиться.
— И так уже целую неделю, — сказал Крэддок, словно читая, по своему обыкновению, для многих досадному, чужие мысли. Ты следишь за состоянием больных?
Рафт нервно провел указательным пальцем по подбородку.
— Это моя работа, — проворчал он недовольно.
— Брайан, — вздохнув, продолжал Крэддок, — ты живешь в Бразилии не так долго, как я. Здесь часто берется в расчет то, чему обычно не придают значения. До прошлой недели эта чума просто косила индейцев. Но за последние семь дней количество смертельных исходов резко упало.
— Да, очень странно, — сказал Рафт. — Но это всего лишь совпадение, просто все идет по кругу. Другой причины нет. И барабаны здесь совершенно ни при чем.
— Барабаны? Разве я говорил о барабанах?
Рафт в изумлении уставился на валлийца. Крэддок, как ни в чем не бывало, положил шприц в стерилизатор, закрыл крышку и сказал:
— Как бы там ни было, барабаны не телеграф. Они просто отбивают ритм. Хотя что-то он, конечно, значит.
— Что именно?
Валлиец раздумывал. Его лицо было в тени, но верхний свет падал на седую шевелюру, превращая ее в пушистый нимб.
— Не знаю, может быть, в джунглях появился гость, Я и сам удивляюсь. Ты когда-нибудь слышал о Курупури?
На лице Рафта не дрогнул ни единый мускул.
— Курупури? Что это?
— Это имя. Местные, бывает, болтают о Курупури. А ты, наверное, пропускаешь это мимо ушей.
— Похоже, я вообще пропускаю здесь немало, — съязвил Рафт. — Например, уже несколько месяцев не видел призраков.
— Может быть, еще увидишь, — сказал Крэддок и повернулся к окну. — Тридцать лет. Это немало. Я… я уже слышал о Курупури. Я даже…
Он замолк. Рафт глубоко вздохнул — он тоже слышал о Курупури, но признаваться в этом Крэддоку не хотел. Суеверие слишком дорого обходится в джунглях, а Рафт знал, что Курупури — это религия местных индейцев. Впервые он услышал о ней лет десять назад, когда был намного моложе и впечатлительнее. И сейчас он подумал о том, что это единственно возможная религия для тех, кто живет на Амазонке.
Курупури — это Неведомое. Это слепая, яростная, ужасающая сила, которой индейцы поклоняются как духу джунглей. Так язычники-эллины поклонялись лесному духу Пану, таящемуся в темной чащобе. Разница лишь в том, что Пан был чем-то более явственным.
Вездесущий дух Курупури, неощутимый и в то же время реальный, как сама жизнь, витал над Амазонкой. Пожив в джунглях, начинаешь понимать, что божество жизни может быть куда страшнее божества смерти. А жизнь переполняла Амазонку. И нечто живое, огромное, непостижимое, безразличное, слепое, хищное — ползло через зеленые джунгли.
Да, Рафт понимал, почему индейцы обожествляли Курупури. Он и сам пытался представить это чудовищное бесформенное создание, не зверя и не человека, которое властно шевелится в живом, дородном теле джунглей.
— К дьяволу! — вспылил Рафт и глубоко затянулся. Это была одна из его последних сигарет. Он подошел к Крэддоку и, уставясь в окно, стал с наслаждением втягивать в легкие дым сигареты, смакуя последние крохи цивилизации.
Вот уже год, как они довольствовались лишь этим: крохами цивилизации. Бывало, правда, и хуже. Например, на Мадагаскаре. Конечно, здесь тоже жизнь не была медом: совсем небольшая группа из Института с несколькими помощниками из числа местных жителей работала в пластиковых секциях, которые мало чем напоминали шикарное современное здание на Гудзоне главное управление Патологического института Малларда.
Белых здесь было трое — Рафт, Крэддок и Билл Мерридэй. Флегматичный Мерридэй был хорошим ученым-патологом, и вся троица составляла отличную команду.
Работа близилась к завершению, и Рафт представлял уже, как он возвращается в Нью-Йорк и воздушное такси переносит его с крыши одного ночного клуба на крышу другого, не давая опомниться от выстраданных благ цивилизации. Но он знал и другое: пройдет совсем немного времени, и опять что-то засосет внутри, и он отправится в Тасманию, или на Цейлон, или кто его знает куда еще. Работа всегда находила его.
Из темноты по-прежнему доносился бой барабанов. Выждав еще немного, Рафт оставил Крэддока в освещенной лаборатории и вышел наружу. Он спустился к реке, заставляя себя не слушать навязчивый ритм…
Со стороны Атлантики взошла полная луна: огромный желтый диск на фоне звездного занавеса осветил великий город услад — Рио — и покатился вверх по Амазонке. Но здесь, на Ютахе, по-прежнему чернели вздымающиеся стены джунглей — джунглей, которые шевелились и ползли вперед и вверх с такой жизненной силой, что даже ученому это казалось невероятным. Это была плодоносящая утроба мира.
В жарких странах все растет, но на Амазонке все растет неистово, необузданно. Плодороднейшие речные долины — живые в буквальном смысле: земля под ногами шевелится и дышит. В этом непривычном буйстве жизни есть что-то путающее, как и в пламенеющих бразильских садах, тучных от тропической зелени и отсвечивающих, словно глаза призраков, мрачным зеленым светом.
Рафт вспомнил о Крэддоке. Странно! Он ломал себе голову над теми необъяснимыми чувствами недоверия и страха, которые, как ему показалось, он уловил в валлийце. И было что-то еще, чего он никак не мог понять. Рафт недовольно сдвинул брови, пытаясь разобраться в этой загадке, и наконец хмыкнул, точно найдя ответ. Вероятно, барабаны донимали Крэддока, но одновременно и влекли, каким-то странным образом притягивали его к себе. Крэддок. жил в джунглях уже давно и во многом был почти индейцем.
Поделиться книгой: