Странные занятия

— А разве он обязательно должен как-то называться?

Выпрямившись, Нерфболл отряхнул пыль с одежды.

— Да.

Нырнув глубоко в мифический колодец американского просторечия, Хонимен выудил слово, которого, готов был поклясться, раньше никогда не слышал:

— Спондуликс. Он называется спондуликс.

— Это в единственном числе, — поинтересовался Нерфболл, — или во множественном?

— В единственном, — без запинки ответил Хонимен.

2

Дни в «Пантехниконе»

В середине 1968 года в Мехико-Сити проходили Летние Олимпийские игры.

Иногда, когда он произносил про себя эту фразу, на слух Хонимена она звучала как факт невероятно древней истории. В 753 году до нашей эры был основан Рим. В 1066 году нашей эры норманны завоевали Англию. Факты, затерянные в туманах времени, изгнанные на страницы плесневелых учебников, невидимые живому глазу.

А иногда то время казалось близким, как вчерашний вечер, отделенным от сегодняшнего дня лишь кратким интервалом сна.

Ведь Хонимен там был. А после его жизнь пошла совсем иначе, чем он невинно предполагал когда-то.

Перед началом тех давних Игр черные демонстранты добились того, чтобы ЮАР отстранили от участия. Глава Международного Олимпийского комитета, некто Эйвери Брандейдж, возглавил тех, кто готов был допустить ЮАР на Олимпиаду. А еще этот человек отвечал за раздачу медалей.

Когда два американских легкоатлета Томми Смит и Джон Карлос выиграли соответственно «золото» и «бронзу», они решили устроить символическое осуждение Брандейджа. На пьедестале почета, в африканских бусах и черных шарфах, босые в ознаменование своей нищеты, они подняли кулаки в перчатках и склонили головы.

Из последующих соревнований их тут же исключили.

Во время этой совершенно типичной для шестидесятых драмы на трибуне сидел восемнадцатилетний член сборной США по плаванию, ныряльщик Рори Хонимен. До приезда на Олимпиаду этот милый мальчик из Айовы ни разу в жизни не разговаривал с чернокожим. А теперь вдруг в результате интеллектуального прорыва, который позже породит спондуликс, Хонимен прозрел. «На свете, оказывается, существует несправедливость. Мы же все братья и сестры. Я должен протестовать».

Слушая в тот вечер в общежитии олимпийской сборной остальных спортсменов, Хонимен утвердился в своем первоначальном решении. Но, будучи по характеру застенчивым, никому ничего не сказал.

На следующее утро Хонимен почувствовал прилив духовных сил. Он пошел на свои соревнования. Он завоевал «серебро». На пьедестале он поднял в знак протеста руку без перчатки и склонил голову. Стадион потрясенно замолк. Тишина была столь же огромной, как Мексика. Хонимен был единственным белым, кто решил заявить о своей солидарности с чернокожими.

К несчастью, не было никаких телекамер, которые сообщили бы миру о его личном заявлении. (Газета его родного городка стала единственной, кто напечатал фотографию — размытый, сделанный с большого расстояния снимок, на котором Хонимен выглядел так, будто нюхал у себя под мышкой.) Брандейдж, главная персона для телевизионщиков, присутствовал на другом соревновании, и в то же время о своем протесте заявили трое чернокожих: Ли Эванс, Ларри Джеймс и Рон Фримен.

Однако поступок Хонимена не прошел совершенно незамеченным.

Когда, уже другим человеком, он вернулся домой, все привычные картины детства показались странно преображенными, и его ждала повестка. Тут не было ничего необычного, вот только до Мехико-Сити ему давали отсрочку.

(Одиннадцать лет спустя, разговорившись в хобокенском баре с незнакомцем, который оказался полковником армии, Хонимен узнал, что тем членам сборной США шестьдесят восьмого года, кто учился по УКОЗу[9], позвонили с предостережением к протесту не присоединяться.)

Поначалу в Канаде жилось неплохо. Естественно, Хонимену было немного грустно, когда он думал о пропавшей карьере в международных соревнованиях по дайвингу. Но, будучи еще молодым и от природы жизнерадостным, он искал лучшее в этом странном повороте судьбы.

Жизнь стала оборачиваться дрянью, лишь когда у него кончились деньги. Родители, считая, что сын предал их и разочаровал, отказались выслать ему еще. Вскоре Хонимен отчаянно искал работу.

Вот тогда он познакомился с Леонардом Лиспенардом.

Лиспенард был единственным владельцем, главным разнорабочим, конферансье и время от времени психотерапевтом по вопросам семьи и брака в «Пантехниконе Лиспенарда», крошечном грошовом цирке-шапито, который в летние месяцы объезжал север Канады, а зимой направлялся на юг. Сам Лиспенард был толстым человечком с дурной кожей, который в одеянии конферансье, на взгляд Хонимена, удивительно походил на Пингвина, заклятого врага Бэтмена.

Стоял июль 1969 года в Калгари, и лето уже миновало зенит, когда Хонимен обратился к Лиспенарду, рассудив, что это предприятие может предоставить ему работу, где он не будет на виду у властей, что казалось весьма и весьма привлекательным для беглеца-нелегала в стране, которая не была ему родной. Когда он попросил провести его к владельцу, ему сообщили, что Лиспенард освободится, лишь когда закончится вечернее представление. Хонимен купил билет и смирился с ожиданием.

Шатер был заполнен лишь наполовину. Удивительно, но места в первых рядах никто не занял. Хонимен сел прямо перед ареной, вознамерившись получить за свои деньги максимум удовольствия. Во время финала, когда Хонимен уже одновременно терял терпение и боролся со сном, его гальванизировало то, что он увидел первую настоящую любовь своей жизни, исполнительницу, с которой будет проводить каждый день следующих семи лет.

Баронесса фон Хаммер-Пергстолл.

В центре шатра стояла двадцатифутовая башня с большой платформой на верхушке. Никакие скобы-ступеньки или веревочная лестница наверх не вели, подняться туда можно быть только на открытом подъемнике, приводимом в движение судорожно пыхтящим мотором. У основания башни ждал наготове большой квадратный складной контейнер со стальными, выложенными изнутри пластиком стенками. Потребовалось полчаса, чтобы заполнить его водой из пожарного шланга.

Лиспенард вразвалку вышел на середину арены.

— Дамы и господа, без излишних фанфар и ненужной рекламы позвольте представить вам вашему вниманию Баронессу фон Хаммер-Пергстолл — единственный ныряющий тягач Канады!

Вывели Баронессу. Ослепительно белая кобыла, исключенная за непригодность из «Испанской школы верховой езды» в Вене, была самой прекрасной лошадью, которую когда-либо видел сын фермеров Хонимен.

Лиспенард исчез. Клоун завел покорную Баронессу на подъемник. Наверх она поднялась безропотно. Так же мирно перешла на платформу. Там на мгновение замерла. И прыгнула.

Это было все равно что смотреть на Пегаса. У Хонимена перехватило дух.

Когда она приземлилась, соударение (как и планировалось) расплющило контейнер, расплескав воду на двадцать футов вокруг и залив ею первые три ряда.

Хонимену было все равно. Перемахнув через заграждение, он пробежал мимо Баронессы и, протолкавшись меж гимнасток и циркачей с учеными собачками, нашел Лиспенарда.

Зажав владельца цирка в угол, Хонимен объявил:

— Мистер, я могу усидеть на этой лошади.

Лиспенард ответил:

— Ба, и я тоже, сынок.

— Нет-нет, вы не понимаете. Я хочу сказать, когда она прыгнет.

Хонимен кое-что про себя объяснил. Лиспенарда все равно одолевали сомнения.

— Послушайте, только дайте мне шанс. Завтра вечером. Попробуем, ладно? Пожалуйста.

— А что, если вы сломаете свою дурацкую шею?

— Я подпишу отказ от претензий. Все что угодно. Только позвольте мне на нее сесть.

Учуяв сенсацию, эту кровь и плоть цирка, Лиспенард наконец согласился.

На следующий вечер, облаченный во взятое взаймы желтое трико, Хонимен стоял рядом с Баронессой, когда лифт, ворча, поднимал их наверх. Он не видел толпы, не слышал даже разглагольствований Лиспенарда. Он ощущал только мускулы лошади у себя под рукой. И вдыхал ее чистый животный запах.

На заоблачной платформе Хонимен вскочил на нее верхом. Лошадь и ухом не повела. Она, казалось, чувствовала преданность и восхищение Хонимена. Баронесса выждала, пока он сядет поудобнее. И прыгнула.

Ничего своего Хонимен не привнес. Его просто везли.

Ну и поездка же это была! У него не возникло даже ощущения падения, напротив, ему казалось, он все поднимается, поднимается и поднимается — прямо в эмпиреи. В плеске и потоках воды все закончилось слишком быстро.

Хонимен подсел как на наркотик, а Лиспенард убедился в выгоде трюка. В тот же вечер заключили сделку.

Следующие семь лет обернулись для Хонимена простым, почти буколическим существованием. Он спал допоздна и вставал к общему ленчу с другими артистами. Потом чистил Баронессу, иногда отправлялся посмотреть городок, где они выступали, ел легкий ужин. На протяжении всего дня в нем незаметно, но непрерывно нарастало возбуждение, пока не достигало своего пика незадолго до прыжка. После он чувствовал себя опустошенным, почти как после оргазма, а затем весь цикл повторялся снова.

Однажды в ноябре 1976 года в трейлер, везший Баронессу на зимнее пастбище, врезался на шоссе грузовик. Хонимен блевал на обочине дороги, когда услышал выстрел из револьвера полицейского.

Из искреннего сочувствия Лиспенард продержал Хонимена еще год, заняв его в номере канатоходцев. В свободное время Хонимен кое-чему научился, тем более что привык к высоте и был наделен безупречным чувством равновесия.

Но сердце Хонимена не лежало к канатоходству. Без ежевечернего полета жизнь казалась пустой. Иногда он мог бы поклясться, что все еще чувствует коленями теплые бока лошади.

Когда в 1977 году Джимми Картер объявил амнистию уклонившимся от призыва, Хонимен забрал свои сбережения из приземистого старого сейфа Лиспенарда (Хонимен не раз задумывался над тем, почему этот несгораемый шкаф так похож на своего владельца) и вернулся на родину. После неловкого воссоединения с родителями он направился на восток и каким-то образом очутился в Хобокене владельцем закусочной, которой дал свое имя.

Следующие десять лет его жизнь была по большей части лишена событий. Кучка романов, последний из них с Нетсуки, заботы мелкого бизнеса, радости зрителя на спортивных состязаниях. Ничто серьезное в жизни ему не светило, его психологический ландшафт был плоским, а на горизонте не маячили ни миражи, ни цели, будь то реальные или недостижимые.

Так было до тех пор, пока он не изобрел спондуликсы.

3

Высшая экономика

Пальцы Нерфболла двигались как у маэстро. Совершая таинственные ритуалы, они порхали плавно, уверенно, властно. Крошили, нарезали, измельчали. Укладывали слоями и намазывали, располовинивали и заворачивали.

Наливая напитки, принимая деньги и давая сдачу, Хонимен наблюдал с восхищением. Нерфболл с мечущимися вокруг лица длинными сальными волосами был прямо-таки заводом по изготовлению сандвичей. Нет, скорее исполнителем-виртуозом. Временами толпа у стойки разражалась аплодисментами.

В «Храбрецах Хонимена» было чисто, но далеко не аккуратно. По отскобленным до кирпича стенам висели многочисленные шаржи на видных жителей городка в непревзойденной манере Нетсуки. Она же разрисовала картинками меню, где различные сандвичи перечислялись по именам: «Шекспир» (ветчина и датский сыр «ярлсберг»), «Синатра» (язык с болонской копченой колбаской), «Пиа Задора» (зефир и мед).

Вдоль стен тянулись исцарапанные узкие столы из ясеневых досок, под которыми выстроились табуреты. В середине зала высилась бочка с маринованными огурчиками, с обода которой свисали на цепочках щипцы.

Нерфболл трудился за длинным широким разделочным столом, перед которым стоял узкий стеклянный ящик, одновременно и отделяющий художника от его поклонников, и служащий поставцом для различных статуэток и талисманов на счастье. Стадо пластмассовых динозавров, бюст Элвиса, керамическая лошадка, которая, как было всем известно, имела особое и таинственное значение для Хонимена.

За спиной у Нерфболла и чуть в стороне, так, чтобы легко было дотянуться, находились все инструменты для его ремесла и сырые ингредиенты. Бутылки с острым кетчупом, тюбики сливочного сыра, острые ножи и микроволновка с двумя отделениями, способные превратить четверть фунта копченой говядины и швейцарского сыра в настоящую амброзию.

Посетители выкрикивали заказы, Нерфболл реагировал с безмолвной стремительностью, Хонимен болтал о пустяках, а ломти хлеба с отрубями, из пшеничной или ржаной муки взлетали в воздух, чтобы приземлиться на разделочный стол в строгом боевом порядке. Полуденные часы бежали быстро, заканчивался еще один день. Постепенно время подошло к трем, и закусочная ненадолго опустела.

Нерфболл вытер руки о фартук и поднял пустой взгляд, будто выходил из комы. Хонимен с неподдельным восхищением хлопнул его по спине.

— Спасибо, Нерф. Ты был, как всегда, на высоте. Думаю, с вечерним наплывом я управлюсь сам. Почему бы тебе не уйти сегодня пораньше? Вот твой заработок.

Из кассы Хонимен достал первый и единственный спондуликс, который месяц или около того назад наспех нацарапал в приступе вдохновения пополам с отчаянием. Старый счет уже совсем истрепался и засалился, но фраза зеленым мелком еще была вполне различима.

Хонимен приготовился совершить повседневный ритуал, который уже казался древним. Он протянет Нерфболлу спондуликс. Нерф приготовит и завернет с собой десять бутербродов. Затем работник отдаст Хонимену спондуликс назад и удалится с сандвичами — товаром, которым гасится этот купон.

Однако сегодня Нерфболл отказался подыгрывать.

— А наличными ты мне заплатить не можешь? — спросил он.

Это Хонимена убило.

— Вот черт, Нерф! Ты же знаешь, что каждый пенни выручки уходит на что-нибудь крайне важное. Я еще не оплатил выпечку за прошлую неделю. Если я буду давать тебе зарплату настоящими деньгами, то пойду ко дну. И где мы тогда оба окажемся? Ты же знаешь, себе я ничего не беру.

— Ага, но ты же владелец. Тебе полагается рисковать и мучиться, мистер Капиталист.

— Нерф… я не могу платить тебе долларами США. Ты возьмешь спондуликс или нет?

Нерф театрально вздохнул:

— Ладно. Давай его сюда.

Хонимен расстался со спондуликсом. Сняв фартук, Нерф собрался уходить.

— Эй, подожди-ка. Разве тебе не нужны сандвичи?

— Нет. После того, как какая-та дамочка, которой не понравилось доставленное сообщение, слишком сильно сжала БитБоксу его клоунский нос, он нашел себе другое место. Теперь он работает в пончиковой и ему разрешают забирать с собой черствые. Бутерброды больше никто есть не хочет.

— Но ведь сахар вреден.

— Что поделаешь, людям он нравится.

— Тогда зачем тебе спондуликс? — спросил Хонимен. Ему почему-то не хотелось, чтобы клочок бумаги с его подписью покидал стены закусочной.

— О-о-о, — таинственно протянул Нерфболл. — У меня есть план.

С этими словами он ушел.

В ту ночь Хонимен спал плохо. Его дрему будоражили сны, в которых зверского вида незнакомцы приставали к нему с криками «Погашается по первому требованию».

На следующий день произошел такой же обмен. Свой второй спондуликс Хонимен начеркал на салфетке, втайне надеясь, что этот недолговечный материал вскоре рассыплется. И на следующий день повторилось то же самое. И еще, и еще…

Вскоре где-то в городе (одному богу известно, где именно) обреталось уже около дюжины спондуликсов, замещавших сто двадцать сандвичей. Нерфболл отказывался говорить, что с ними сталось. Хонимен надеялся, что они припрятаны где-то в «Старом погребе», где крысы изжуют их на куски и растащат по гнездам то, что Нерфболл отложил на черный день себе.

Но потом, как грехи или голуби, спондуликсы устремились домой.

Незадолго до ужина Хонимен был в закусочной один, когда к нему явился Тайрен Портер, владелец магазинчика электротоваров по соседству. В руке у него трепыхалась салфетка. Сердце у Хонимена сжалось, точно надвигался инфаркт.

— Привет, Рори, дружище… Это чего-нибудь стоит? Псих с телефонами уговорил меня взять ее в обмен на электронное оборудование ценой в тридцать долларов. Я не соглашался, пока не увидел твое имя. Я знал, ты сразу мне заплатишь.

Хонимен испытал легкое облегчение, краткое избавление от дурных предчувствий, но заподозрил, что передышка будет недолгой.

— Конечно, Тайрен, тут так и сказано: погашается десятью сандвичами, это около сорока долларов. Ты на сделке выгадал.

Портера это как будто умилостивило.

— Ну, тогда я кое-что из них потрачу.

— Кое-что?

— Конечно, не могу же я съесть десять сандвичей за раз. Дай мне «Атлантик-сити» с белым хлебом, но без салата.

Пока Хонимен готовил сандвич, голова у него лихорадочно работала. Как ему выплатить часть спондуликса?