Помоги проекту - поделись книгой:
Но сам я их не использовал.
Нет, я налепил их ей на красивые ноги, крепко прижал, чтобы началось проникновение в кожу. Она не сопротивлялась, хотя уверен, в глубине души не хуже моего понимала, что это в двенадцать раз превышает порог необратимого повреждения мозга.
— Жизнь такая гадкая, — сказала она, когда я закончил. — Я когда-нибудь рассказывала вам про мать? Я не могла им позволить забрать у меня последнее утешение.
— Больше нет нужды волноваться, — сказал я.
Достав из кармана куртки плейер на батарейках, я положил его на стол и нажал клавишу. И подумал о том, что Чарли очень любил старые песни.
— О… как мило… музыка, — сказала она.
Лились, звучали старые стихи:
Перед уходом я задул свечу.
Спондуликсы{2}
1
Пиволюбы
Вывеска гласила «Храбрецы Хонимена», и изображен на ней был стилизованный дэгвудский сандвич[7]: два ломтя серого хлеба с отрубями, а между ними — около шести дюймов поджаренного мясного фарша, сыра, салата, маринованных огурчиков, помидоров, кислой капусты и острого перца, и все сочится горчицей и майонезом. В нижнем правом углу стояла закорючка росписи художника: Зуки Нетсуки. В левом нижнем: ОТКРЫТО В 1978.
Вывеска висела над дверью небольшой закусочной на Вашингтон-стрит в городке Хобокен, штат Нью-Джерси. Был полдень трепетно солнечного июньского понедельника. Дверь закусочной была заперта, а табличка на ней повернута на ЗАКРЫТО. На табличке виднелись отпечатки пальцев кетчупом.
По Вашингтон-стрит несся плотный двусторонний поток машин, по тротуарам спешили пешеходы и велосипедисты. По обе стороны широкой авеню выстроились средних размеров дома с магазинчиками на первом этаже и квартирами выше. К запахам выхлопов и стряпни примешивалась слабая вонь с реки к востоку. «Максвелл хаус» на углу Двенадцатой и Гудзон испускал всепроникающий запах жарящегося кофе — точно кофеварка богов. Болтовня по-испански, шипение пневматических тормозов, шлепанье о тротуар выгружаемых картонных коробок, писк младенцев, шумные ссоры подростков, сирены, музыка — шумная жизнь небольшого городка.
В квартале от закусочной по тротуару рассеянно шел мужчина. У него была густая рыжеватая борода, из-под бейсболки «Метс» свисали длинные волосы. Одет он был в кроссовки, джинсы и толстовку с надписью СПОНСИРОВАНО «ХРАБРЕЦАМИ ХОНИМЕНА» на спине. Он был подтянутым, скорее стройным, чем мускулистым. Двадцать лет назад он получил аттестацию как ныряльщик мирового класса. Не режим напряженных тренировок, а скорее хорошие гены и умеренный аппетит помогли ему сохранить юношескую внешность и телосложение.
Мужчина миновал химчистку, книжный магазин, бар, винный погребок, цветочный магазин. По дороге он насвистывал невнятную мелодию, а руки держал в карманах джинсов, где позвякивал монетами.
Дойдя до закусочной, он, не замечая таблички ЗАКРЫТО, взялся за потертую дверную ручку и попытался войти. Когда дверь не открылась сразу, он, казалось, был озадачен. Ему потребовалась минута, чтобы решить, что нет, это не ошибка с его стороны. Он поднял глаза на колоссальный сандвич над дверью. Изучил табличку с отпечатками пальцев. Прикрыв глаза от солнца рукой, всмотрелся через окно в темное помещение. Будь у него водительские права, он, наверное, достал бы их из бумажника и изучил, чтобы удостовериться, что он действительно Рори Хонимен и что это действительно его заведение.
Установив наконец, что эта заброшенная закусочная и есть его заведение и что она наглухо заперта, тогда как должна была открыться еще час назад в преддверии давки во время перерыва на ленч, Хонимен отступил на шаг и пробормотал два слова: «Проклятый Нерфболл». На том он развернулся и с гневной решимостью зашагал прочь.
Хонимен шел на север по Вашингтон-стрит, пока не добрался до Четырнадцатой. Тут запах кофе стал сильнее, потом снова ослаб. На перекрестке он повернул на восток, к реке. Местность становилась все более грязной, бедной и запущенной. Заброшенные здания чередовались с мрачно-шумными барами (ДАМЫ ПРИВЕТСТВУЮТСЯ), а над ними битые стекла в окнах квартир были залатаны фанерой и скотчем. Жилые дома уступали место заводам и складам. Завод по переработке рыбы распространял вокруг морское зловоние. Под стеной здания безнадежно слонялась кошка. Хонимен решил, что узнал Кардинала Рацингера.
Пересекавшая весь город улица наконец уперлась в реку Гудзон. Ржавая цепь отделяла ее от свалки на берегу, поросшей сорняками и усеянной покрышками, пластиковыми пакетами, тележками из супермаркетов и остовами автомобилей… За широко раскинувшейся рекой во всей своей мрачной красе поднимался Манхэттен.
Слева от Хонимена стояло здание. Перед ним Хонимен помедлил, его былая решимость на мгновение пошатнулась.
Проблема: входить ли в дверь или нет. Если он войдет, то, возможно, найдет своего пропавшего работника и тогда сумеет открыть закусочную и еще получит хоть какую-то выручку с перерыва на ленч. С другой стороны, с той же вероятностью он впутается в какую-нибудь идиотскую историю, которая затянет его, как в водоворот, закружит, собьет с пути истинного голосами и телами, выпивкой и дозой, затеями и заговорами и полностью поглотит остаток дня. Или даже, может, целые сутки. Неделю. Месяц. Год. Остаток жизни? Кто знает? Такое уже случалось с другими… Но разве сейчас он не растрачивает попусту свою жизнь? И не растрачивал ее последние двадцать лет, с того единственного взрывного дня под солнцем Мексики, когда его жизнь рухнула из-за одного импульсивного поступка, стянулась к сингулярности мгновения, бесконечно плотной, неотвратимой, горькой и всеисключающей? Ш-ш-ш, дружище, ш-ш-ш, если такие вопросы и задают, то в три часа ночи, а не ясным июньским полднем…
Поэтому Хонимен еще минуту созерцал здание перед собой.
Пятиэтажный дом был из красного кирпича, потускневшего и выветренного за столетия непогоды. Верхние ряды кирпичей складывались в декоративные орнаменты, созданные мастерством каменщиков: рисунок елочкой и перекрещивающиеся косые штрихи. На карнизах поблескивали давно окислившиеся до зелени медные накладки — удивительно, что они еще сохранились на этом считающемся заброшенным доме. Черепичная крыша в приличном состоянии. Все окна закрашены черным. Здание занимало большой квартал целиком.
На одном его углу — том, который выходил к реке — поднимался чудовищных размеров квадратный дымоход, украшенный поверху опять же кирпичными орнаментами.
Прямо перед Хонименом — дверь. Вернее, не одна, а целых три. Первую двенадцати футов высотой и десятью шириной скорее следовало бы назвать двустворчатыми воротами. Створки из толстых досок, некогда выкрашенных зеленым, а теперь серых, облупившихся и шершавых, скрепляли цепь и гигантский ржавеющий замок, которому на вид было не меньше полувека. В эти врата была врезана дверь обычных размеров, закрытая на старомодную щеколду. Как раз над ней и размышлял Хонимен. Внизу второй, человеческой двери имелась третья — для кошки или собаки. (Хонимен мог бы воспользоваться этим входом, если бы захотел. Другие часто выбирали его.) По держащейся на верхней скобе створке шла надпись изящным каллиграфическим почерком, в котором Хонимен узнал руку Зуки Нетсуки. Она гласила: КАРДИНАЛ.
Притолокой вратам служил огромный брусок джерсийского известняка, с двух сторон залитый цементным раствором в кирпичную кладку. В мягком камне было вырезано следующее:
1838 ПИВОВАРНЯ «СТАРЫЙ ПОГРЕБ» 1938
Последняя дата была выполнена строгим шрифтом «Футура», первая — изящным, с осиной талией «Баскервилем».
Остановившись в паре футов от тройного входа, Хонимен прислушивался. Никакого шума изнутри. Это могло быть как хорошим, так и плохим знаком. Полезно помнить, что самые безумные затеи Пиволюбов рождались в сравнительной тишине. Рождение не каждого Цезаря сопровождается громом, молниями и явлением богов на Капитолийском холме. С другой стороны, возможно, все мирно спят. Ни за что не определишь.
Оставив осторожность на волю приправленных ароматом cafe au poisson[8] ветров, Хонимен сделал несколько шагов и, отодвинув щеколду, толкнул среднюю дверь, которая отворилась внутрь.
— Эй, ребята, — окликнул он, просунув в темноту голову и плечи. — Это я, Рори. Есть кто-нибудь дома? Эрл? Иларио?
Никакого ответа. Хонимен, чьи глаза привыкли к яркому свету, ровным счетом ничего не видел во мраке. Вздохнув, он переступил порог и закрыл за собой дверь.
Вокруг громоздились огромные, грозные силуэты. Котлы, трубы, чаны для сусла — здесь сохранилось, покрытое десятилетиями пыли, все первоначальное оборудование давно заброшенной пивоварни.
Вытянув руки в стороны, Хонимен сделал несколько осторожных шагов вперед. Местные жители часто меняли места своих лежбищ, согласно запутанной социальной иерархии. Хонимен уже несколько месяцев не навещал Пиволюбов и понятия не имел, где сейчас погружен в спячку Нерфболл.
Шаркая в мутной темноте, Хонимен чертыхался себе под нос. Он хотел только забрать своего работника и начать готовить сандвичи. А ему приходится играть в жмурки. Рассердившись и потеряв терпение, он неразумно ускорил шаг.
Внезапно его нога наткнулась на что-то мягкое — на тело или матрас. От неожиданности он потерял равновесие и почувствовал, что падает.
И тяжело приземлился на какой-то ухаб. Мужчина хрюкнул, женщина взвизгнула. Значит, на «кого-то». На двух «кого-то».
Полагая, что такт обязывает его вести себя тихо, иначе он непреднамеренно еще более усугубит неловкость ситуации, Хонимен не шелохнулся. По боку коробка чиркнула спичка, вспыхнула свеча.
Хонимен обнаружил, что лежит поперек Эрла Эрлконига и Зуки Нетсуки, которые, в свою очередь, расположились на голом матрасе в пятнах чего-то неведомого. Ситуация не казалась бы столь неловкой, если бы парочка была одетой и если бы Нетсуки не была в прошлом подругой Хонимена.
— Привет, Рори, — с напускной скромностью сказала Нетсуки. Ее наполовину японское личико показалось Хонимену как никогда привлекательным. Кожа цвета тыквенного пирога, а соски — того коричневого оттенка, который иногда видишь на корочке. Приподнявшись на локте, она потянулась за какой-нибудь одеждой, но, не найдя ничего под рукой, решила не обращать внимания на наготу.
— Привет, молекулка, — сказал Эрлкониг, — как мило, что ты к нам завалил. — Он протянул сомнительной расцветки руку, и Хонимен ее пожал.
Эрл Эрлкониг был негром и, так уж вышло, альбиносом. Волосы у него походили на мочалку из завитой платиновой проволоки, кожа была цвета слабого чая, в который добавили изрядную дозу молока, а глаза — водянисто-серыми.
Нетсуки отчаянно заелозила под Хонименом, и Эрлкониг сказал:
— Э… ты не против…
— Ах да, конечно. Извините.
Оттолкнувшись, Хонимен оказался на коленях возле матраса.
— Спасибо, — сказал Эрлкониг. Нашарив трусы, он, не вставая, их натянул. Нетсуки тем временем надела футболку.
Свет и шум привлекли остальных. Подняв глаза, Хонимен обнаружил, что стал центром внимания любопытных взглядов — большинства постоянно обитающих здесь Пиволюбов.
Пед Ксинг, единственный человек на свете, исповедующий одновременно ортодоксальный иудаизм и дзен-монашество. Его длинные пейсы резко контрастировали с бритой макушкой.
Иларио Фументо, неиздающийся писатель с любопытной творческой философией, носивший в карманах все, что нужно для его ремесла: бланки заказа и огрызки карандашей, стыренных из публичной библиотеки.
БитБокс, латиноамериканец, в последнее время подвизающийся курьером в фирме, торгующей воздушными шарами, и потому даже сейчас в рабочей одежде: в полном клоунском облачении и с набеленным лицом.
Кожа-с-Клепками — парочка неразлучных лесбиянок.
Выс Разреш, местный хакер и телефономаньяк, снабжавший Пиволюбов необходимыми средствами связи.
Главное место среди отсутствующих занимал Нерфболл, единственный, кого Хонимен хотел видеть.
— Итак, — сказал Эрлкониг, который здесь был настолько главарем, насколько Пиволюбы позволяли собой верховодить, — что привело тебя сюда, моя молекулка?
— Нерфболл должен был открыть за меня сегодня закусочную и не открыл. Не знаешь, где он?
Пиволюбы расхохотались.
— Не понял, — признал Хонимен, когда шум стих. — Что тут смешного?
— Сам знаешь, как Нерф цепляется за свое дурацкое назальное орошение, — взялся объяснять Эрлкониг. — Целый день напролет вдыхает соленую воду, чтобы прочистить пазухи, а по ночам гундосит, как больной гусь. Так вот, сегодня он решил проделать это без света и обнаружил, что кто-то подлил ему в ведро с водой соус «табаско».
— Ох! — сочувственно выдохнул Хонимен.
— Поэтому он где-то теперь дуется. Думаю, ты найдешь его по шмыганью.
Кто-то протянул Хонимену фонарик.
— Спасибо, — отозвался он и встал.
— Пока, Рори, — хихикнула Нетсуки.
Хонимен устало качнул головой. Жизнь вечно швыряет тебе в лицо прошлое.
Нерфболл спрятался в дальнем углу на верхнем этаже пивоварни. Хонимену уже с некоторого расстояния было слышно, как он разговаривает сам с собой, и, не желая вмешиваться в этот не предназначенный для чужих ушей монолог, он предупреждающе окликнул:
— Эй, Нерф, это я, Рори.
— Чего тебе надо? — заскулил Нерф.
В свете фонаря стало видно, что Нерф скорчился под старым дубовым письменным столом. Его пухлая туша до отказа заполнила вместительное место для коленей под ящиком. Нос у него был воспален. Будучи невероятно ленивым, Нерфболл обладал одним талантом, но в поразительной степени: он умел готовить сандвичи лучше, быстрее и экономичнее любого, кого когда-либо видел Хонимен. Сотворенный Нерфболлом сандвич выходил из-под мелькающего ножа произведением искусства и гарантированно заставлял клиентов возвращаться за новым. Именно это выдающееся умение Хонимен теперь должен уговорами и лестью вытащить на свет божий.
Присев, чтобы оказаться на одном уровне с жертвой отравления «табаско», Хонимен сказал:
— Пойдем со мной в закусочную, Нерф. Ты мне нужен.
— С чего это я пойду? Ты же мне больше не платишь.
Тут Нерф был прав. Приток денег в последнее время почти иссяк. Спасибо облагораживанию городка, аренда подскочила на уйму процентов. (Сам Хонимен не был «МК», то есть «до мозга костей», как называли себя уроженцы Хобокена, но жил тут с тех пор, когда Хобокен и городом нельзя было назвать, поэтому его совесть была чиста.) И, как будто этого мало, в нескольких кварталах открылись конкуренты — «Макдоналд». Хонимен едва сводил концы с концами.
Хонимен отчаянно шевелил мозгами.
— Клянусь, я тебе заплачу.
Нерфболл фыркнул:
— Ну да, конечно. Чем? Игрушечными деньгами?
Хонимен открыл было рот, чтобы отмести это обвинение, но его поразила тщета всего. Зачем лгать бедному Нерфболлу? Он и так скоро останется не у дел, да еще и будет должен огромные суммы кредиторам. К чему увеличивать свою вину, обещая больше, чем он может дать?
Потом — вероятно, от беспросветного отчаяния — на него снизошло озарение, которое он будет помнить до конца жизни: Хонимена осенило.
— Да, Нерф, я намерен заплатить тебе игрушечными деньгами.
Это Нерфболла зацепило.
— А? — переспросил он.
Порывшись по карманам в поисках бумаги и ручки или карандаша, Хонимен выкопал старый неоплаченный счет за электричество и ярко-зеленый мелок. Зажав подбородком фонарик, он начал карябать на обороте счета, одновременно произнося то, что пишет:
— Данный документ может быть обменен на десять сандвичей в «Храбрецах Хонимена». Подпись — Рори Хонимен.
Для верности он кое-как нарисовал ниже сандвич — получившееся больше всего походило на книгу с растрепанными страницами. Счет Хонимен протянул Нерфболлу, который взял его подозрительно.
— Вот, это будет оплатой за день работы. Его цена около сорока долларов в розницу.
— Какой мне с него толк? Ты и так кормишь меня бесплатно.
Все еще одержимый своей гениальностью, Хонимен таким жалким возражением пренебрег.
— Ну да, конечно, но ведь в вашей трущобе все вечно голодают, так? Уговори их скинуться и отдать тебе деньги за десять сандвичей, которые ты можешь приготовить и приносить сюда каждый день после работы.
— Ох ты! Даже не знаю…
— Тебя за это любить будут.
— Да? Тогда ладно…
Нерфболл начал осторожно выбираться, и Хонимен встал, чтобы освободить ему место. Каким-то образом здоровяк перевернулся под столом и начал вылезать задом. Он что-то сказал, но стол заглушил его слова.
— Что-что? — переспросил Хонимен.
— Я сказал, как называется твой купон?
Хонимен был озадачен:
Поделиться книгой: