Странные занятия

Когда сандвич был готов, Хонимен сделал единственно возможное: чувствуя себя Господом во второй день творения, он создал новую денежную единицу, нацарапав на свежей салфетке: ОДИН СПОНДУЛИКС, ПОГАШАЕМЫЙ ДЕВЯТЬЮ САНДВИЧАМИ. И ниже расписался. Взяв бумажку в десять сандвичей, он протянул Портеру сандвич и сдачу.

— А наличными я сдачу не получу?

— Извини, Тайрен, но ты заплатил спондуликсом. Это все равно как продуктовые талоны.

Понимающе кивнув, Портер удалился, как будто удовлетворенный.

Один сандвич вернулся, осталось сто девятнадцать.

Но, разумеется, завтра Нерф снова получит плату, а значит, придется отпечатать новый десятичный спондуликс, который, без сомнения, вскоре поступит в обращение, сторицей восполнив единственный только что погашенный сандвич.

Хонимен все прикидывал, как бы ему выпутаться из этого замкнутого круга. За глазными яблоками поселилась тупая боль — похоже, попытка мозгового штурма его окончательно доконает.

Когда-нибудь — очень скоро — он вспомнит это мгновение и осознает, что своим пессимистичным прогнозом угодил в точку. Все было невпопад.

На следующий день Хонимен несколько раз был на волоске от того, чтобы поговорить с Нерфболлом начистоту о его слишком уж вольном и неразборчивом обмене спондуликсов на товары и услуги иные, нежели означенные сандвичи. Но всякий раз останавливался. Ведь как только он отдавал банкноты Нерфболлу, ему, Хонимену, они уже не принадлежали. Пухлый Пиволюб имел полное право распоряжаться ими так, как считает нужным. Хонимену еще повезло, что он вообще сумел его заставить проявить свои таланты. Община Пиволюбов славилась своей ленью и по мере сил избегала трудиться. А Хонимен нуждался в Нерфболле больше, чем Нерф нуждался в нем. Без этого жизненно важного работника закусочная неизбежно пойдет ко дну. Господи, какое же опасное существование вынуждает тебя влачить этот мир! И как же испортил самому себе жизнь Хонимен и продолжает портить с того самого дня под мексиканским солнцем на глазах у всего света!

Глядя, как потный Нерфболл превращает горы холодного мяса в произведения искусства, Хонимен смирился снова — и со своей ролью, и с тем, что его ожидает.

В тот вечер больше ни один клиент не пытался подать в качестве оплаты спондуликс. Но на следующий день под конец смены явилась ватага из «Корпорации „Мыло Шталя“», распространяя вокруг себя сладкий запах своего продукта — точь-в-точь свежевскрытая коробка с солью для ванны. Поначалу Хонимен не мог понять, зачем они пришли сюда через весь город с Парк-стрит, ведь путь от реки неблизкий. Но потом они предъявили два спондуликса на всех и потребовали свои двадцать сандвичей.

Накладывая (без мастерства Нерфа) слои начинки, Хонимен пытался вызнать, откуда у них спондуликсы. Он никак не мог взять в толк, на что Нерфболл мог их обменять — ведь мылся он редко: на старой пивоварне, которую незаконно заняли Пиволюбы, воду давно отключили.

— Ну, парни… Где вы взяли мои купоны?

Ответил с полным ртом худющий малый, который, казалось, способен в неограниченных количествах поглощать «бесплатные» огурчики:

— Гарри Либерман… Ну, знаешь, наш Гарри. Он еще водит грузовик компании… Так вот, Гарри куда-то повез вещички для тех хиппи, что живут на старой пивоварне, и они заплатили ему этими штуками. Гарри отдал их мне в уплату членских взносов в лигу боулинга. А я решил поделиться со всей командой.

Хонимен едва не оттяпал себе кончик пальца. Вот уж точно дурные новости. Обмены все усложнялись. Теперь спондуликсы получили обращение у третьих лиц, и по неведомым причинам чужие люди доверяли им настолько, что не пытались погасить сразу. И другие, четвертые лица, тоже как будто были согласны принимать спондуликсы, даже не зная наперед, заслуживает ли Хонимен доверия и согласится ли он их погасить. Разве это не общеизвестное свойство настоящих денег? Разве у экономистов нет какого-то мудреного способа измерять обращение, определять, сколько раз деньги переходят из рук в руки?

Господи, жуть какая! Личная подпись Хонимена на десятках салфеток, порхающих, как блудные дети, по городу Хобокену, подделывающихся под деньги… Придется от спондуликсов отказаться! Но как? Поступи он так, его бизнесу конец.

Накладывая кружки помидоров на ломтики бермудского лука стопкой высотой с его тревоги, Хонимен спрашивал себя, куда это все заведет.

А на задворках сознания беспокойно шевелилась еще одна мысль: что затеяли Пиволюбы? Сперва электрооборудование, потом грузоперевозки… Жди беды.

Когда в час затишья на следующий день вошел под руку с Зуки Нетсуки Эрл Эрлкониг, Хонимен — по одному только выражению на генетически выбеленном лице — понял: его опасения небезосновательны.

— Привет, молекулка, зашел пригласить тебя на Беззаконную вечеринку.

Вот оно что. Теперь-то все ясно. И дело обстоит много хуже, чем боялся Хонимен. На мгновение тревога уступила место раздражению, когда из задней комнаты раздалось неожиданное гундосенье Нерфболла, совершающего ежечасное орошение назальных пазух.

Беззаконная вечеринка была традицией с большим стажем. Без каких-либо лицензий или разрешений Пиволюбы и всевозможные прочие чудаки в означенный день захватывали с наступлением сумерек какое-нибудь общественное место. Развешивались украшения, выбивались днища из бочек, выкладывалась провизия, гремела музыка. Изначально приглашение на вечеринку передавалось из уст в уста и с глазу на глаз среди группы избранных, хотя, как только ее шумное существование становилось общеизвестным, ее тут же осаждал разный прочий люд.

Хобокенская полиция обычно закрывала глаза на нерегулярные Беззаконные вечеринки, зная, что устраивают их лишь бы повеселиться, а не ради вандализма или беспорядков. Однако иногда веселье заходило слишком далеко и выплескивалось за рамки так, что власти уже не могли его игнорировать. В увеселениях всегда таилась вероятность того, что на волю вырвутся анархия и хаос. Однажды, например, местом вечеринки стал заброшенный терминал парома возле станции подземки, еще до того, как сам терминал отреставрировали и восстановили сообщение с Манхэттеном. По всей видимости, зрелище того, как играет на крыше оркестр в полном составе и как танцующие вот-вот упадут со шпицев и разобьются насмерть, для копов было уж слишком. Для последовавшего разгона гуляк пришлось вызвать две пожарные бригады и контингент Национальной гвардии.

Хонимен решил, что, наверное, стареет, но почему-то мысль об очередной Беззаконной вечеринке радовала далеко не так, как раньше. Вероятность столкновения с полицией тогда, когда он уже виновен в распространении спондуликсов, и вовсе настраивала на мрачный лад.

Глядя в открытое лицо Эрлконига с широким белым африканским носом и прозрачными бровями, Хонимен старался отыскать в нем признаки двуличности, но безуспешно. Нетсуки тем временем молча взяла со стойки салфетку и стала складывать из нее журавлика-оригами. Хонимен попытался обидеться на Эрлконига за то, что тот увел у него девушку, и не смог.

— А провались оно все, — наконец сказал он. — Конечно, приду.

— Замечательно, молекулка. Я знал, что могу на тебя рассчитывать. И, наверное, вложишься как-нибудь…

— Нет проблем. Приготовлю несколько тарелок.

— Меня не сандвичи интересуют, Рори. С кормежкой у нас все более или менее на мази. Но нам нужно еще кое-что прикупить, а казна у нас… м-м… пуста.

— Ты же знаешь, что я на мели, Эрл.

Эрлкониг широко улыбнулся:

— Вот тут ты, молекулка, ошибаешься. Тебе надо только выписать еще пару-тройку спондуликсов, какие ты даешь Нерфболлу.

Тут Хонимена осенило. У Нерфа никогда не хватило бы ни мозгов, ни инициативы проталкивать спондуликсы в маcсы. Наверняка все это дело рук Эрлконига. Малый хитер. Хонимен всегда знал, что у него изобретательности на троих хватит, но это было уж слишком. Так двулично извлекать выгоду из затруднений друга…

— Ты меня мое будущее просишь заложить, Эрл. Каждый спондуликс, который я выписываю, все равно что заем у потенциальной прибыли, какой бы скудной она ни была.

Эрлкониг посерьезнел:

— Нет, приятель, ты не прав. Это просто — худший исход, но ведь все спондуликсы к тебе никогда не вернутся. Большинство будут просто ходить в обращении вечно. Положись на мое слово, уж я-то знаю. Это деньги из воздуха, Рори. Как если бы у тебя во дворе росло денежное дерево. Нужно просто преодолеть свой страх и плыть по течению.

Хонимену так хотелось верить! Тогда все стало бы намного проще.

— Ты правда так думаешь?

— Молекулка! Я знаю наверняка!

Тут Нетсуки закончила свою бумажную птичку. Раскрыв ладони, она подбросила ее вверх, как фокусник, выпускающий голубку. Журавлик-оригами несколько раз взмахнул крыльями и скользнул вниз, чтобы приземлиться на стойку перед Хонименом, где тут же превратился в измятую салфетку.

Нетсуки молчала. Мужчины поглядели на нее, снова друг на друга.

— Хотелось бы мне знать, как она это делает, — сказал Эрлкониг.

— И мне тоже, — согласился Хонимен, а потом: — Гори оно все синим пламенем, вот ваш спондуликс.

Вытащив еще одну волшебную салфетку, он выписал спондуликс самого крупного до сих пор достоинства: пятьсот сандвичей.

— Спасибо, молекулка, — сказал Эрлкониг, убирая чек в карман рубашки. Они с Нетсуки повернулись уходить.

— Эй, а где вечеринка?

— Ах да, мы собираемся в парке Стивенсоновского. Через неделю. До скорого.

И на том они ушли, оставив Хонимена недоуменно качать головой по поводу храбрости их затеи. Стивенсоновский технологический институт стоял на эффектной скале над рекой, оттуда открывался роскошный вид на ночной Манхэттен. Та еще будет гулянка.

И когда прибыл разносчик из пекарни, Хонимен уже без задних мыслей уговорил его взять в качестве платы спондуликс.

4

Над Синатрой

Игрушечная летающая тарелка пролетела так низко над головой Хонимена, что едва не сбила с него бейсболку. Из сгустившихся теней под большим вязом слева раздался голос Кожи:

— Прости, Рори!

Справа эхом добавила Клепки:

— Да, прости Хонимен.

— Все в порядке, девочки, — ответил Хонимен и тут же пригнулся и короткими перебежками бросился прочь, чтобы улизнуть от неизбежного залпа галькой и словесных поношений, которые действительно вскоре последовали.

— Скотина!

— Не смей нас так называть!

Укрывшись в дверном проеме, Хонимен выпрямился и задумчиво запустил пальцы в ржавую бороду. Ну и зачем он разозлил Кожу-с-Клепками? Обычно он изо всех сил старался быть с ними подобрее, поскольку не питал решительно никаких предубеждений против любой сексуальной ориентации. А вот теперь намеренно — ну, почти намеренно — начал вечер с того, что кого-то оскорбил. Наверное, рассудил он, причиной тому его собственное расстройство — оно ведь причина злобы у большинства людей.

За последнюю неделю Хонимен творил и тратил спондуликсы с невоздержанностью, граничащей с опьянением. Наплевательское отношение Эрлконига заразило его (и Хонимен позволил себя заразить), и он слепо нырнул в омут затянутого ряской прудика монетарной безответственности. В результате все его долги были погашены. Местные поставщики поначалу сомневались и осторожничали, но под конец согласились принять его новый метод платежа — за неимением лучшего. Сэкономив на сем валюту США, Хонимен расплатился с такими организациями, как электрическая компания, которая ни за что (в этом он был уверен) спондуликсы не признала бы.

И спондуликсов, как предвещал Эрлкониг, к нему возвращалось гораздо меньше, чем выходило из его рук, а это давало определенный приток денег. Хонимен понятия не имел, куда девались недостающие спондуликсы. Возможно, забытые в карманах джинсов, они попадали в стиральную машину и, прокрутившись там два-три раза, превращались в волокнистые комья. Он всем сердцем на это надеялся.

С исчезновением финансовых обязательств у Хонимена должно было полегчать на душе. Ему бы сейчас чувствовать себя королем горы. А он все больше погружался в уныние.

Несмотря на свой поступок во время Олимпиады два десятилетия назад, Хонимен никогда не считал себя бунтарем. Ему всегда хотелось малого: обрести свою скромную нишу, умеренный доход, пару-тройку простых радостей. Верно, когда-то он мечтал показывать свое умение нырять (будьте соло или верхом) под радостные овации публики, но даже эти его скромные амбиции судьба пресекла — дважды. Теперь он хотел лишь спокойного, созерцательного существования.

А вместо этого он, оказывается, нарушает Конституцию, Биль о правах и бог знает что еще, создав и пустив в обращение поддельную валюту, которая стала непрямым конкурентом всемогущему американскому доллару. Он затруднился бы назвать свое преступление (знал только, что это не изготовление фальшивых денег), но был уверен, что это преступление, да к тому же самое гнусное. Можно плюнуть в лицо олимпийской сборной США и не ожидать в наказание ничего страшнее воинской повестки. Но красть, по сути, деньги из казначейства США, чтобы утвердить себя — наравне с правительством — каким-то там сувереном? Хонимен и представить себе не мог, какое наказание сочтет достаточно драконовским разъяренная бюрократия.

Глядя вдаль на зеленеющий, порезанный дорожками парк, который сейчас заполонили, предвкушая дебош Беззаконной вечеринки, люди, Хонимен глубоко вздохнул. Мимо, держась за руки, прошла парочка. Хонимен был слишком уязвлен и расстроен, чтобы даже вздохнуть.

Как насчет того, чтобы разделить с кем-нибудь простое существование, о котором ему так мечтается? Разве он слишком многого просит? Он-то думал, что Нетсуки — та самая. Считал, что она чувствует, как он. А она бросила его ради Эрлконига. Может, разница в возрасте была слишком велика? А теперь придется встречаться с ней сегодня вечером, смотреть, как она зачарованно виснет на Эрлкониге…

Нельзя поддаваться горечи. Возьми себя в руки, Хонимен! Смотри на светлую сторону жизни: холостой, сравнительно привлекательный, моложе сорока, проживаешь в городе, где подобные особи пользуются большим спросом… Мир женщин у твоих ног. (Но что, в сущности, значит это клише? У этого мира есть шипы, о которые можно руки в кровь расцарапать.) Пока в его дверь не колотят копы, он постарается сохранять свой обычный оптимизм.

Хонимен вышел из тенистого дверного проема, твердо решив сегодня от души повеселиться.

И споткнулся о кого-то, кто незаметно присел на единственную ступеньку перед ним. И Хонимен, и неизвестный кубарем полетели в траву.

Оправившись, Хонимен оказался нос к носу с Иларио Фументо, писателем с удивительными целями.

В начале своей карьеры Фументо стал одержим своего рода дрожью предвкушаемого удовольствия, какую черпаешь из хорошей литературы: нахождением в тексте обычного, приземленного предмета, переживания или ощущения, которое одновременно и узнаваемо, и еще никогда прежде не появлялось на страницах книг. По сути, речь шла о том самом знаменитом шоке узнавания. Фументо мечтал построить роман исключительно из таких самородков. Он пока застрял на стадии собирания, оставляя на потом переработку своей коллекции в повествование, сколь бы странным оно ни получилось. Поскольку денег на канцпринадлежности у него не было, Фументо воровал бланки заказа и огрызки карандашей из публичных библиотек и ими записывал свои гениальные находки.

Сейчас Фументо рылся по карманам в поисках клочка бумаги (Хонимен испытал укол страха, что он вытащит ждущий погашения спондуликс).

— Слушай, Рори, что ты об этом думаешь? — сказал он. — Тряпка, висящая на леске над ванной поверх занавески для душа; ее нижний, мокрый край темнеет.

— Замечательно, Иларио. Звучит почти как хайку.

Застенчиво улыбаясь, Фументо запихнул листок назад в карман.

— Вот здорово! Спасибо, Рори. Мне она сегодня пришла в голову, как раз когда я умывался. Знаешь, у нас в «Старом погребе» теперь есть вода.

Это разожгло любопытство Хонимена.

— Вот как?

— Ага. Эрл провернул. У него большие планы. Всю пивоварню хочет восстановить.

Тут до Хонимена дошло, как именно Эрлкониг собирается оплачивать ремонт своей мечты, и он разозлился. Надо поговорить с альбиносом начистоту, пока дело не зашло слишком далеко.

— Посмотрим, насколько его хватит. Потом поговорим, ладно, Иларио?

— Пока, Рори. Хорошо тебе повеселиться.

Отряхнувшись, Хонимен направился на поиски альбиноса.

Его внимание привлекли развевающиеся на ветру струи разноцветного «дождика», и, сам того не заметив, он оказался возле просторного павильона с каменным полом, в западной оконечности парка. Здесь деревья были увешаны гирляндами разноцветных фонариков. Для оркестра устроили сцену, группа добровольцев расставляла усилители и другое оборудование под руководством Выс Разреша, технического эксперта Пиволюбов, и его ассистента СпецЭффекты.

По документам СпецЭффекты звали Сан-Франциск Ксавье, обычно сокращаемое до СФК. Его отец был иезуитом-расстригой. СпецЭффекты носил рыжие волосы до плеч, обрамлявшие широкое вялое лицо.

— Эй, Спец, Эрла нигде не видел?

Пятясь задом и разматывая кабель с бобины, Спец ответил:

— Последний раз я его видел возле фейерверков.

Фейерверки. Будет ли когда-нибудь конец этому безрассудству? Сегодня они уж точно все кончат в каталажке. Хонимен задумался, а не уйти ли еще до начала вечеринки, но потом решил остаться. У него не было настроения слоняться в одиночестве по квартире. И все равно надо поговорить с Эрлконигом о безудержной растрате спондуликсов.

Заметив столы с прохладительным, Хонимен решил, что ему не помешает выпить. Кивнув в ту сторону, он спросил у СпецЭффектов:

— Тебе чего-нибудь принести?

— Нет, спасибо. Мы с Высом теперь постоянно на связи.

Хонимен улыбнулся, убежденный, что СпецЭффекты шутит. Перестав возиться с кабелем, СпецЭффекты поднял прядь волос. В тусклом свете Хонимену показалось, он заметил за ухом у Спеца наушник с крохотным микрофоном. СпецЭффекты вернулся к работе. Пожав плечами, Хонимен ушел. Вполне возможно, СпецЭффекты просто вешает ему лапшу на уши, но расспрашивать дальше не слишком хотелось.

Налив себе большой пластиковый стакан пива из алюминиевого бочонка, Хонимен отпил на пробу. «Белхейвенский шотландский эль», импортируется из Глазго. Стоил, наверное, целое состояние. Он шею Эрлконигу свернет.

По мере того как сгущались сумерки и вечеринка набирала ход, толпа понемногу густела. У нескольких бочонков люди сгрудились в несколько рядов. Кто-то сунул под нос Хонимену блюдо с пончиками.

БитБокс.

— Попробуй, Рори. Я их сам приготовил.

Хонимен взял один, надкусил.

— С привкусом «табаско»?