Герои и чудеса средних веков

«Да, Карл Великий, ты!

О, так как ты решил, наперекор преградам,

Что мы сейчас должны стоять с тобою рядом,

Наполни грудь мою, из сумрака могил,

Величием своим, порывом гордых сил!

Дай мир постигнуть мне, но с зоркостью твоею.

Он мал, но я его коснуться все ж не смею.

Открой мне тайну жить, царить и побеждать!

Скажи, что лучше гнать врагов, чем их прощать!

Ведь так?

Когда уж нет тебя, Германии владыки, —

Скажи, возможно ль что свершить мне,

Карл Великий?»

(Перевод Вс. Рождественского)

Начиная со второй половины XIX века миф о Карле Великом почти умирает, за одним удивительным и значительным исключением: хоть Карл Великий уже и не святой покровитель всех школяров, зато теперь он стал их светским покровителем. Он посещает школы; он внимательный инспектор национального образования; это средневековый Жюль Ферри. Наконец, после Второй мировой войны Карл Великий возрождается вместе с европейским строительством. Пока историки бурно обсуждают вопрос, можно ли считать Карла Великого первым великим европейцем, сам Карл, которым не слишком интересуются ни кино, ни телевидение, становится символом франко-германского примирения и покровителем Европы. Оборотистый муниципалитет города Аахена учреждает после Второй мировой войны премию Карла Великого, которую присуждают как видным европейским деятелям — от Жана. Моне до Аденауэра и Роберта Шумана, так и великим европейцам с другой стороны «железного занавеса», например чеху Вацлаву Гавелу, поляку Геремеку и даже великим американцам, покровительствующим Европе, в частности Биллу Клинтону. Карл Великий — замечательный пример того, как бывали забыты и потом возрождались к жизни исторические герои, ставшие мифами, иллюстрация непрерывности истории имагинарного.

УКРЕПЛЕННЫЙ ЗАМОК, ИЛИ КРЕПОСТЬ

Замок, ставший мифом средневекового общества и европейской цивилизации, — это замок укрепленный, или крепость. Слово «крепость» вошло в употребление лишь в 1835 году, в процессе романтического возрождения средневекового имагинарного.

Еще со Средних веков его часто путают с дворцом, однако необходимо тщательно различать их как в истории реальной, так и в истории мифа. Дворец обладает двумя характерными особенностями, которые отличают его от укрепленного замка. Прежде всего, он — обиталище королевское или, по крайней мере, княжеское, тогда как в укрепленном замке живет простой сеньор, даже в том случае, если замки, подобно простым сеньорам, могли строить и короли, и из двух характерных функций замка — военной и жизнедеятельной — на дворец переходит главным образом вторая, тогда как первая остается характерной чертой крепости.

Крепость тесно связана с феодализмом, и ее часто повторяющийся образ в европейском имагинарном подтверждает, что феодальная эпоха и ее система с X века до французской революции были фундаментальной стратой европейских материальной культуры, социальных отношений и символики. В целом можно проследить медленную, но постоянную эволюцию укрепленного замка, от функции защищенной крепости до роли жилища. Крепость была тесно связана с военной активностью, и тем показательнее, что ее трансформация решительным образом вырастала из технической революции XIV — XV веков, когда появилась артиллерия. Стены крепости больше не могут устоять против пушек, и замок постепенно превращается в реликт, символ, в руины, вызывающие у многих ностальгию. Но если иметь в виду интересующий нас сейчас длительный период Средних веков, можно предложить хорошее определение укрепленного замка: это «жилая» крепость.

Сначала, в X — XII веках, крепость возникает в двух формах: в Северной Европе в виде башен и неприхотливых укрепленных жилищ, возведенных на природных или насыпных возвышенностях, — это крепость на холме; в Южной Европе такой ранний замок предпочитали возводить на природных возвышенностях или в гористых местностях, то есть на скалах. Вопреки тому, что иногда пишут, замки на холмах и на скалах строились вовсе не главным образом из дерева: с самого начала крепость возводится из камня и, как и собор, является свидетелем возвращения и возвышения камня в Средневековье. Вообще говоря, замок, как и монастырь, неотделим от окружающей его природы. Замок укоренил феодализм в самую почву. В этом его отличие от кафедрального собора, встроенного — хотя и в доминирующей роли — в глубь города и вступающего в отношения с природой лишь тогда, когда романтическое имагинарное, как мы уже видели, сравнивает его с лесом. В противоположность ему замок, даже при том, что в некоторых районах Европы он возводился прямо в городе, например в Нормандии (Кан), во Фландрии (Гент) и особенно часто в Италии, остается связанным с сельской местностью и еще теснее — с природой. Он представляет собой феодальное единство пространственной системы возводимого строения, как в реальности, так и в европейском имагинарном.

Развитие замков на холмах приводит в XI — XII веках к возведению крепостей, которые останутся в европейском имагинарном как визуальные образцы укрепленного замка. Это прежде всего главная башня — донжон (слово, произошедшее от dominionem, место, принадлежащее сеньору), и его этимология ясно указывает на то, чем был в своей основе укрепленный замок — центром управления. Право укрепления и, стало быть, возведения укрепленного замка было королевской прерогативой. Но в том и состоит одна из характерных черт феодализма — он лишал королевскую власть ее привилегий в пользу сеньоров. Кастеляны, которым замки сперва доверяли монархи, быстро становились их хозяевами. И когда пошел обратный процесс, когда короли и принцы принялись заново овладевать этими замками — это превратилось в длинный и знаменательный эпизод феодальной эпохи, наступивший после того периода, который Жорж Дюби назвал временем «независимых округов под управлением кастелянов», с начала XI до середины XII века. Герцоги Нормандские, короли Англии, графы Барселонские, короли Арагонские с легкостью отвоевывали власть над замками у их собственной аристократии, а вот борьба первых королей из династии Капетингов против кастелянов Иль-де-Франса в XI — XII веках была долгой и трудной.

Замок распространился по всей территории христианского мира, где поначалу появился в приграничных областях, в зонах конфликтов. Так, в местах соприкосновений с иберийским исламом, например в Каталонии, с X века количество замков насчитывалось дюжинами, а Кастилия обязана им своим названием. По мере строительства в эпоху феодализма во владениях сеньоров развиваются либо укрепленные деревни, либо замки, заставляющие переселиться жителей сеньориального владения — частично или всех. Пьер Тубер, изучавший этот процесс в области Лаций, предложил термин incastellamento, ставший одним из украшений словаря средневекового феодального языка. Укрепленные замки с XI по XVI век возводили повсюду, но были регионы, особенно активные в этом плане из-за военных конфликтов и вторжений феодалов. Так, Уэльс, столь вожделенный для англичан, к XIII веку весь покрылся замками. Таким образом, Европа остается регионом, изобилующим замками, христианские государи Реконкисты обещают или заселить уже существующие замки, или построить их для своих воинов, следующих за ними на завоевание этих земель и тех же замков. Тогда-то и родилось известное выражение «замки в Испании», которое еще в ту пору обозначало в христианской Европе понятие воздушного замка, то есть такого, о котором можно лишь мечтать.

Частично еще в те времена, а частично в новейшем и современном европейском имагинарном некоторые укрепленные замки приобрели впечатляющий персонализированный характер. Не обладая духовностью кафедрального собора, укрепленный замок выставляет напоказ свою символическую мощь и заставляет признать себя самодостаточным образом средоточия силы и власти. Например, одно из первых серьезных столкновений между христианскими нациями случилось в XII веке между Францией и Англией из-за возведения в самом сердце французской территории, оспариваемой англичанами, крепости Шато-Гайяр, построенной королем Ричардом Львиное Сердце в конце XIII века. Его расположение на острове Сены показывает, насколько важен был этот аспект укрепленного замка, связанный с окружающей его средой и с эффектностью внешнего вида.

Около 1240 года император Германии, король Сицилии Фридрих II приказал возвести в Пуйи Кастель дель Монте. Архитектурой и орнаментальными украшениями Фридрих II превратил этот восьмиугольный замок в настоящий шедевр, объединивший великие традиции христианской и мусульманской архитектуры той поры.

Обычно выразительнейшим образцом сохранившейся средневековой крепости считают замок де Куси, который граф Ангерран III приказал отстроить между 1225 и 1245 годом. Вот как его описывал археолог: «Вот подлинный замок тех лет, притом из самых впечатляющих, с его трапециевидной планировкой, четырьмя угловыми башнями, с чудовищной громадой главной башни, взмывающей над очень длинным фасадом, абсолютно изолированной от куртины и даже от ближайших построек глубоким рвом: и по своим размерам эта крепость велика и примечательна: стены высотой 6 метров, башни высотой 40 метров, высокий донжон 55 метров и 31 метр в диаметре».

Если замок в окружении природном — это преимущественно образчик феодальной крепости, то не менее достойные примеры представляют нам и замки, построенные в городе. В Париже, рядом с дворцом Сите — который является именно дворцом, — короли династии Капетингов приказали возвести нечто долгое время служившее укрепленной резиденцией, и это был Лувр; так же и врата поясных укреплений Филиппа-Августа, которые использовали в качестве королевской тюрьмы, стали символом крепости — оплота тирании — Бастилии. Французская революция началась со взятия и разрушения этой крепости.

Во времена герцогов Нормандских, королей Английских, замок настойчиво проникает как в их нормандскую резиденцию в Кане — где тщательные раскопки, произведенные Мишелем де Буюаром во второй половине XX века, положили начало современной науке о замке, кастеллологии (замковедению), — так и в их английскую столицу, где лондонский Тауэр, основанный Вильгельмом Завоевателем в конце XI века, является характерным образцом городского замка. В Италии самый почитаемый, хотя и не всегда самый независимый владыка, папа, производит перестройку памятника Античности, громадной гробницы императора Адриана, в крепость одновременно военную и жилую — в замок Святого Ангела, Кастель Сант-Анджело. Когда в XIV веке папы уходят из Рима в Авиньон, они приказывают возвести там один из самых эффектных укрепленных замков, резиденцию, которая, несмотря на то что называется Папским дворцом, представляет собою прежде всего крепость. Если во Флоренции великие княжеские фамилии, начиная с Медичи, предпочитают строить скорее дворцы, чем замки, то в Милане в XV веке семейство Сфорца приказывает построить крепость-резиденцию, сохраняющую и образ и функции укрепленного замка, Кастелло Сфорцеско.

Замок тем временем эволюционирует. Пьер Боннасси так определяет эту эволюцию: «Первые донжоны были тесными и неудобными, они зачастую состояли из одной-единственной комнаты для гостей и бесед (aula) и спальни (сатаrа), где вместе спали кастелян и вся его mesnie (семья и подчиненные), однако обстановка господской жизни быстро расширилась вместе с процессом обогащения, вызванного экономическим ростом. В XII и ХIII веках кастелян уже в состоянии щедро выказывать главную добродетель эпохи: великодушие (или скорее широту натуры), его въезд в крепость обставляется в виде праздника, а сама крепость становится привилегированным центром сладкой жизни: отныне замок — среда обитания куртуазной цивилизации.

Тогда и расцветает то, что назвали "жизнь в замке": помимо функций власти и обороны, жизнь в замке теперь отличается "манерами, культурой, известным искусством жить, роскошью и наслаждением".

В XIV веке наблюдается распространение подъемных мостов, окружающие замок деревянные галереи заменяют на сложенные из камня и поставленные на подпоры галереи с бойницами, возрастает количество двойных укреплений и барбаканов, и, в больших и вновь возводимых крепостях, оборонные укрепления доходят до вершин башен и куртин, образуя широкую террасу, как можно видеть в парижской Бастилии или в замке короля Рене в Тарасконе. Если внутренняя меблировка остается скромной, то текстильное убранство комнат становится все богаче — подушки и тканые ковры, занавески, обивка. Пользуясь словами Жана-Мари Песеза, «замок конца Средневековья все больше открывается во внешний мир, и дневной свет льется в комнаты через настоящие окна, зачастую попросту загороженные решетками, хотя иногда все-таки застекленные или хотя бы обклеенные бумагой или промасленной холстиной; по обе стороны окна — подстилки, каменные скамейки, выступающие прямо из толстых стен, они умеют создавать атмосферу общения более интимного, чем просторные залы». Вместе с каменными галереями и другими архитектурными диковинками укрепленный замок обретает и собственный мифологический образ.

Замок продолжает распространяться по всей территории христианского мира. Примером этого может служить Польша. Там, как можно видеть, были возведены как крепость рыцарей Тевтонского ордена в Мариенборге, так и новые городские замки польских королей. В XV веке рядом с кафедральным собором на центральной возвышенности Кракова в Вавеле строится Королевский замок. Придется ждать до 1611 года, пока польский король, перенеся столицу из Кракова в Варшаву, построит Королевский замок и в ней, и он, несмотря на явный характер резиденции, сохранит внешний вид и функции военной крепости. В ходе Второй мировой войны немцы разрушили Королевский замок в Варшаве, и все кончилось тем, что поляки решили восстановить его, что было как попыткой коммунистического режима завоевать расположение польского населения, так и — особенно — символом национального польского возрождения. Руководство восстановительными работами было поручено крупному польскому историку Александеру Жейштору. Так в конце XX века, совершив траекторию по историческому имагинарному, замок, как и кафедральный собор, тоже стал национальным символом.

В XV веке замок, и без того уже давно связанный с празднествами, становится подлинно театральным местом, театром жизни и театром мира (theatrum vitae, или theatrum mundi). В ту эпоху место театра, который возродится к жизни позже и не без трудностей, еще занимали кафедральный собор и замок, игравшие роль театрального пространства в промежутке между Античностью и новейшей историей. Наиболее законченной и рафинированной моделью можно считать княжеский замок конца Средневековья Меюн-сюр-Йевр, сейчас почти полностью разрушенный, однако его легендарный облик в миниатюре можно видеть на картинках к «Великолепному часослову герцога Беррийского» начала XV века: «Если в нижнем ярусе построек укрепленного замка — отвесные башни, обманные нижние валы, суровость стен, протяженность рвов, то в верхнем ярусе он разворачивает перед нами всю изысканность уходящей готики: стеклянные окна, щипцы крыш с коньками, ощетинивающихся верхушками колоколен, выступы с громадным каменным рыцарем высотой шесть метров, возвышающимся на островерхой крыше залы для приемов, опорные балки и повсюду скульптуры, цветные изразцы с гербовыми символами герцога Жана Беррийского: лилией, медведем и раненым лебедем». Замок Меюн-сюр-Йевр словно сошел со страниц волшебной сказки о феях, материализовав мечту, прообразом которой начиная с XI столетия был укрепленный замок.

В период между запустением из-за неспособности противостоять артиллерии и бытовому дискомфорту и разрушениями, коим подверглась часть замков со стороны таких власть имущих, как Людовик XIII и Ришелье, стремившихся покончить с феодализмом, укрепленный замок более или менее погружается в летаргический сон. Упоминание образа замка в энциклопедиях XVIII века показывает, что в век Просвещения он стал обозначением ретроградного сельского феодализма.

Романтики, разумеется, воскресили замок. Путешествуя по Рейну, Виктор Гюго был очарован полным ностальгии силуэтом замков, и в те же годы движение за реставрацию, в ходе которого национальный немецкий романтизм вновь отстроил кафедральный собор в Кельне, способствовало обновлению, зачастую в фантастической манере, и тех крепостей, что украшали срединную равнину Рейна. Примером может служить реконструкция замка Штольценфельс, возведенного архитектором Арнольдом фон Изенбургом (1241—1259) — в 1688 году этот замок был разрушен войсками Людовика XIV. Город Кобленц в 1802 году смог похвалиться перед прусским князем Империи, будущим Фридрихом-Вильгельмом IV, только своими руинами. Тот поручил восстановление архитектору Карлу Фридриху Шинкелю, который занимался им начиная с 1836 года. Вышло смешение романтического воскрешения средневекового стиля с буржуазным духом стиля бидермайер XIX столетия. В этой реконструкции привлекает внимание театральный аспект; по правде говоря, это и было задумано как театр для княжеских представлений, гармонично сочетавший здание с ландшафтом. Внутреннее убранство прославляет средневековое рыцарство посредством настенных полотен на исторические сюжеты, оружия и доспехов.

Другие впечатляющие реконструкции замков будут осуществлены по совету власть имущих второй половины XIX века. Во Франции примером может послужить реконструкция, которую Вьолле-ле-Дюк сделал для императора Наполеона III и императрицы Евгении, — восстановление замка Пьерфон, построенного в начале XV века и теперь лежавшего в руинах. В восстановленном виде Пьерфон с его прославлением военных героев также стал образчиком возрождения средневековых восприятия мира и символики. Собор Парижской Богоматери и замок Пьерфон — то, что великий архитектор оказался еще и настоящим мастером воскрешения прошлого, отнюдь не случайно. Иной пример, еще более известный, — это ряд напоминающих призрачные видения замков «во вкусе Средних веков», построенных по приказу безумного короля Людвига II Баварского (1864—1886). Главные из них — Неушванштейн, Линдерхоф, Херреншиемзее, Хохеншвангау. Он и сам был перевезен в один из своих замков, называвшийся Берг, и утопился в окружавших его болотах.

Замок, как и собор, во времена романтизма превратился в метафору. Так, Жерар де Нерваль, которого неоступно преследовали мысли о замках, воспел «замок души человеческой», что, конечно, в свою очередь вдохновило Рембо:

О времена года, о замки, Разве есть душа без изъяна?

И Верлен, сидя в одиночной камере в тюрьме Монс, превращает свою темницу в «замок души»:

Замок, волшебный замок, Где душа моя возрастала.

Но замок может быть и знаком тирании. Виктор Гюго в романе «Девяносто третий год» именно так изображает крепость Де Ля Тург в лесу де Фужер. Здесь отношения между замком и природой навевают чувство страха: «Чудовище из камня вырастало из деревянного чудища». И, подводя итог крепости как символу тирании, Гюго пишет: «Ля Тург выглядел тем роковым следствием прошлого, которое в Париже зовется Бастилией, в Англии — лондонским Тауэром, в Германии—Шпильбергом, в Испании — Эскуриалом, в Москве — Кремлем, в Риме — замком Святого Ангела. Там, в замке Ля Тург, все 1500 лет Средневековья сосредотачивались вассальное рабство, право землевладения, феодализм».

А вот в польской национальной литературе XIX века лежащий в руинах замок становится символом замка славы, который необходимо восстановить. Тут можно вспомнить Мицкевича с его знаменитыми «Паном Тадеушем» и «Гражиной», литовской сказкой о замке в Новогродеке, или Северина Гощиньского с романом «Король замка» (1842). Воплощением такого замка-мечты о рыцарской славе является замок Курник, близ Познани,, с его залом трофеев и всем убранством. В XX веке и вплоть до наших дней замок, сотворенный Средневековьем и доставшийся нам от него, по-прежнему волнует европейское имагинарное. В эпоху Средневековья крестоносцы пересадили его на палестинскую почву во время крестовых походов — как главный элемент христианского мира. Зрительным образом такого замка стала крепость Рыцарей в Сирии. Поразительно то, что один из самых легендарных авантюристов XX века, Лоуренс, до того как вступить в борьбу с арабами в окрестностях развалин своих замков, нарисовал и прокомментировал их историю в докторской диссертации, которую он в молодости защитил в Оксфорде.

В целом образ крепости, все еще полный смысла для западного имагинарного, напоминает о той эпохе, когда война шла повсюду, и о том, что ее главный герой — сравнимый со святым, отмеченным милостью Божией, — был воином, который, прежде чем прославиться геройством, прославился и достоинствами своего жилища, тесно связанного с войной.

Другой пример того, как образ крепости присутствует в европейском имагинарном, — то значительное место, какое замок занимает в мире детства. Укрепленный замок — объект для упражнений на уроках рисования. Им полны комиксы, фильмы, телепрограммы, театрализованные действа с педагогически выстроенным историческим колоритом. Среди всех средневековых чудес именно укрепленный замок приумножил свое влияние воздействием на души и на чувства детей.

РЫЦАРЬ, РЫЦАРСТВО

Пьер Боннасси точно определил проблему, с которой связано изучение средневекового рыцарства. Он писал: «В понятии рыцарства очень трудно отличить его мифологическую составляющую от реальной».

«Именно миф — миф о рыцаре, влюбленном в абсолют и мстящем за обиженного, — пройдя сквозь легенду и литературу, а в конце концов и через кинематограф, остался в коллективном мышлении. Иначе говоря, тот образ средневекового рыцаря, какой сложился у всех нас сегодня, — не что иное, как образ идеальный: в точности так хотела бы быть изображена сама рыцарская каста, вполне преуспевшая в утверждении такого своего облика с помощью труверов», — продолжает Боннасси.

Обращение к истории возникновения того или иного слова всегда проливает свет на проблему, и слово «рыцарь», или «шевалье» — chevalier, — появляется в средневековом вокабулярии с опозданием: первоначально употреблялось слово miles, обозначавшее на классической латыни солдата, а в позднее Средневековье —свободного воина. Очевидно, что шевалье связан с лошадью (cheval), и рыцарь — это прежде всего тот, кто хотя бы имеет коня и умеет биться верхом. В идеологии рыцарства прилагательное chevaleresque (рыцарский) было очень распространено, надо отметить, что слово это произошло от итальянского cavalleresco, которое вошло в язык в XIV веке в своем первоначальном виде, а на французский было переведено только в XVII. Термин, ныне нейтральный, даже скорее позитивный, возник в довольно критическом контексте, если не просто в насмешку. Он наводит на мысли о Дон Кихоте. Лошадь рыцаря была, очевидно, лошадью особой породы, мощной, но и пригодной для быстрой езды, охоты, битвы, так что она должна была весьма отличаться от грузных рабочих лошадок, которые постепенно распространяются по всему средневековому Западу. Это боевой конь.

Поскольку рыцарь — прежде всего воин, чем во многом и объясняется его достойное положение в обществе, где, несмотря на всеобщее стремление к миру, война идет повсеместно, стоит сказать несколько слов о его военном снаряжении. Основные его элементы — это длинный обоюдоострый меч, пика с древком из бука или ясеня с заостренным железным клинком-наконечником, деревянный обшитый кожей щит, который может быть самых разнообразных форм — круглый, продолговатый или миндалевидный. Твердый римский панцирь заменяется на бруань — кожаный плащ с широкими рукавами, покрытый металлическими чешуйками-пластинами, тесно подогнанными одна к другой по тому же принципу, по которому кроют шифером крышу. Шлем, как правило, — не более чем простой колпак из металла, иногда его металлический остов обшивали кожей. Главная эволюция этой экипировки, произошедшая за эпоху Средневековья, — замена бруани на кольчугу, прикрывающую все тело, от плеч до колен, с разрезом внизу для удобства верховой езды, какой ее можно увидеть на вышивке из Байе конца XI века. Эти металлические кольчуги, отлично защищавшие от ударов меча, не слишком хорошо предохраняли от ран, наносимых пиками, которые вовсю применялись в соответствии с обновленной техникой военной атаки, представлявшей собою самый основной прогресс в средневековой тактике ведения боя. Как подчеркивает Жан Флори, средневековый рыцарь должен был располагать значительными финансовыми средствами, чтобы купить себе одного или несколько коней и тяжелое снаряжение; должно было у него быть и свободное время, ибо помимо частой тренировки средневековому рыцарю необходимо было заявлять о себе в праздничных боях, на турнирах и даже на охоте, которая чаще всего становилась его исключительным уделом, если предпринималась вне тех территорий, которые в Средние века твердо считались охотничьими угодьями королей. То есть можно сказать, что уже с точки зрения военной рыцарство стремится свестись к аристократической элите.

Рыцарство возникает в XI веке. Сословие milites (а на народной латыни — caballarii) около тысячного года широко распространяется в Северной и Центральной Франции, потом, в XI веке, в Средиземноморье и, наконец, в остальных регионах христианского мира. Эти milites одновременно и воины на службе у более важных сеньоров, и хранители замков на службе у своих господ; многие из таких кастелянов становились свободными и сами превращались в независимых рыцарей в течение XI и XII веков.

Возникновение таких milites происходило в атмосфере подозрительности, питаемой Церковью по отношению к воинам, которых часто считали просто разбойниками. Это недоверие к ним появилось в контексте повсеместного стремления духовенства к миру, около тысячного года, которое ставило своей целью обуздать грубость воинов и подчинить их требованиям Церкви и христианства. Тогда рыцари и обрели в качестве своей миссии защиту вдов и сирот, а говоря совсем широко — всех сирых и неимущих, включая не носивших оружия людей, каковыми были первые купцы.

Тем временем в XI веке ускоряется эволюция, отдалявшая Церковь и средневековое христианство от пацифистского духа первоначального христианства. Церковь утвердилась в мысли о необходимости и даже пользе войн при определенных обстоятельствах. Эволюция оформилась окончательно, когда в конце XI века Церковь сама предприняла священную войну — то есть крестовые походы. Война за имя Божие и за слабых была одобрена новыми ритуалами, которые стали чем-то вроде рыцарского крещения, торжественного обряда посвящения в рыцари. Доминик Бартелеми недавно поддержал мысль о взаимном проникновении идеалов рыцарства и идеалов христианства, которое могло лежать в основе феодального строя.

Особенно благоприятствовали развитию такого рыцарского христианства просторы Иберийского полуострова. Реконкиста, то есть возвращение полуострова христианам, главным образом отвоеванное ими у мусульман военным путем, выдвинула на первый план рыцарей, которые стали достойным образцом не только для христиан полуострова, но и для всех жителей христианского мира. Замечательный портрет таких caballeros andantes espanoles набросал Мартин де Рикер.

Образ рыцаря был настоятельно необходим и христианским королям, при том, что двойственность их деятельности не должна была вызывать подозрений у юстиции и мешать процветанию. Средневековым королем, без сомнения стяжавшим себе лучший образ короля-рыцаря, был английский король Ричард Львиное Сердце (1189-1199). Многие историки сходятся во мнении, что король Франции Людовик IX (Людовик Святой) не смог воплотить собой образ короля-рыцаря; однако в действительности образ короля-миротворца, которым он себя и прославил, в его времена не противоречил образу короля-рыцаря, одинаково доблестно проявившего себя как в войне с англичанами, так и — главным образом — в крестовом походе. В Жуанвиле можно увидеть сохранившееся изумительное изображение Святого Людовика, который верхом, с мечом в руке пересекает мол, ведущий в Египет.

Христианизация рыцарей сопровождалась еще и настойчивыми ссылками на святых, которые выступали их покровителями и выходили на первые места в средневековой агиографии. В Центральной и Восточной Европе покровителем белого рыцарства неожиданно стал темнокожий рыцарь святой Маврикий, но особенно распространился по всему христианскому миру пришедший с Востока святой Георгий. Можно сказать, святой рыцарь, потому что его религиозная и общественная роль проявилась в часто изображаемом эпизоде из жития святого Георгия — он убил дракона, чтобы освободить принцессу. Святой Георгий был образцом куртуазного рыцаря, чьи сила, смелость и святая суть служили защите слабых.

На протяжении всех Средних веков отношения между Церковью и рыцарями — несмотря на крестовые походы и принятие теории праведной войны — были непростыми, что хорошо видно на примере истории турниров. Эти турниры, которые с известной натяжкой можно сравнить с большими спортивными состязаниями наших дней, живо интересовали не только рыцарское сословие, но и безумствующие толпы. Они не только поднимали боевой дух и повышали умение, но служили и развлечением: Жорж Дюби в «Воскресенье в Бувине» великолепно показывает, какое важное экономическое значение придавалось этому начинанию. Однако Церковь видела в этом неуправляемое прославление насилия, поворот от праведной войны к возбуждающему зрелищу и находила слишком явным мирской и даже языческий аспект этих соревнований. Пыталась она и наложить на турниры запрет. Особенно постарался Четвертый Латеранский собор 1215 года, исключивший их из христианского обихода. Однако тут успеха добиться не удалось. Турниры, запрещенные Церковью в 1139 и 1199 годах, были разрешены, хотя и подконтрольно, в Англии Ричардом Львиное Сердце (1194), после некоторого затишья продолжались в XIII веке, а после того, как Церковь в 1316 году отменила запрет, пережили даже небывалый подъем. Развиваясь, королевства старались ассимилировать турниры, организуя их сами и особенно введя должность их распорядителей, герольдов. Такое возвращение турниров было яркой чертой того самого расцвета XV века, который Йохан Хейзинга называл «осенью Средневековья». Одним из самых знаменитых устроителей таких блистательных турниров в Средние века был король Рене Анжуйский, граф Прованский и король Неаполитанский, закончивший процесс организации турниров в своих странах составлением огромного иллюстрированного труда «Трактат об устроении и смете турнира» (ок. 1460).

Рыцарство было наиболее характерным выражением феодального строя. И, как мы уже видели, в конечном счете оно с известной легкостью объединило свой аристократический характер с религиозной ритуальностью и монархическими институциями. Жорж Дюби прекрасно показал, как Уильям Маршал (1147-1219), еще при жизни прозванный «лучшим рыцарем мира», престижностью своего положения и продвижением по социальной лестнице был столь же обязан непререкаемому уважению к правилам рыцарской чести, сколь и благосклонности короля Английского.

Жорж Дюби видит в нем если и не лучшего, то по крайней мере образцового рыцаря, и вот как он его описывает: «Младший сын без имения. Стал богатым человеком и бароном, но как хранитель его жены и ее сыновей. Облечен королевской властью, но как хранитель слишком юного короля. Не мог вообразить, что достигнет таких высот власти. Не был рожден для исполнения таких обязанностей, не обладал титулом, который достался бы ему по крови, ни по ритуалу священников. Без иных достоинств — и те, кто, восславляя его, повторяя его собственные слова, выражая то, что он сам им внушил, возвеличивали его добродетель, никогда не желали этим сказать ничего другого, кроме одного: что у него слава лучшего рыцаря мира. И только своему превосходству, и ничему другому, обязан был он таким высоким восхождением своим. Благодаря крепкому телу, не знавшему усталости, мощному, ловкому в конных упражнениях, благодаря мозгу, очевидно слишком малому, чтобы излишние рассуждения могли препятствовать природному расцвету его телесной крепости: мало мыслей, притом кратких, и в своей тупой силе упорное следование очень примитивной этике военных, чьи ценности выражаются тремя словами: храбрость, щедрость, верность. Особенно благодаря своей на удивление долгой жизни».

Эволюцию рыцарского образа иллюстрируют рыцари Круглого стола. Идеалы храбрости в XII веке, они на протяжении XII и XIII веков превращаются в героев куртуазной любви. Как прекрасно показал все тот же Жорж Дюби, главную роль в обоих периодах этой истории сыграли люди молодые. Взыскавшие замков, земель и женщин — даже если в том, что касается последнего пункта, Жорж Дюби поддался влиянию Кристиана Марчелло-Ниция, высказавшего предположение, что в куртуазной любви под маской дамы зачастую скрывался юный красавчик: «В обществе столь милитаризованном не была ли куртуазная любовь на самом деле любовью между мужчинами?» Кристиан Марчелло-Ниция напоминает, что Жорж Лакан считал: в области гомосексуального «куртуазная любовь так и осталась неразгаданной».

Как бы там ни было, куртуазная любовь, пережитая в мечтах или в действительности, идеальная или плотская, только усиливала имагинарный элемент, с самого начала взятый рыцарством на вооружение. И Жорж Дюби наглядно показывает нам, что рыцарство, будучи социальной моделью, являлось еще и моделью культурной. Три основных цели храброго и куртуазного рыцаря — это приключение, честь и слава. Эрих Кёлер прекрасно описал, что собою представляло рыцарское приключение.

Любая цивилизация более или менее тесно связана с географическим пространством. Средневековое христианство структурировало и подчинило себе пространство европейское. Оно создало разветвленную сеть обустроенных «пунктов», где активно шла жизнь (церкви, места паломничества, замки), но — в большей степени — расчертило Европу по принципу пространства для передвижений, в котором лес еще тогда был как реальным, так и сказочным. В такой обстановке рыцарь — это в основном тот, кем и оказывалось большинство средневековых рыцарей: странствующий рыцарь. Крестовый поход — самое безумное из таких странствий.

Средневековый рыцарь, как по авантюрности своего характера, так и за неимением наследственного титула, отличался от аристократа. Это хорошо определил Жан Флори: «На протяжении всех Средних веков судьбы аристократии и судьбы рыцарства пересекались; но никогда эти два слова не были синонимами, а их значения — эквивалентными; рыцарство видело, что его блеск сияет все сильней, притягивая аристократию, которая руководила им, до такой степени, что она взяла на себя и членство, и контроль, а потом, в широком смысле, и исключительное право. Так благородное "объединение" элитных воинов в XIII веке стало элитистской корпорацией знатных рыцарей, после чего, уже к концу Средневековья, трансформировалось в братство особ знатного происхождения с почетными свойствами».

Как часто бывает, рыцарство не избежало такой расплаты за успехи, как насмешка. Ромен Вольф-Бонвэн объединил два любопытных рассказа XIII века под названием «Рыцарство глупцов» (1990). Это пародия на куртуазный «Роман о Фергюсе» и на эротическое фаблио «Трюбер». Примечательно то, что герои, наивные и недалекие, по-старофранцузски называющиеся nices, похожи на юного Парцифаля из начала романа Кретьена де Труа. Не следует ли из этого, что сирота, воспитанный матерью в уединенной глуши, — это и есть примерный образец дитяти, которое, пройдя через приключения, станет рыцарем? В любом случае такая мораль, подлакированная христианством, будет составлять одно из основных слагаемых европейской идеологии и ментальности. Выйдя из возраста невинности, рыцарь сможет, живя в мире, где иногда встречаются и волшебные персонажи, как мы еще увидим в образе Мелюзины, и сам стать одним из феерических героев: есть рыцари «fae», «очарованные рыцари». Между XII и XV веком история рыцарства претерпевает два важных изменения. Прежде всего это возникновение военных монашеских орденов, «рыцарей Христовых». Это завершающая точка в повороте христианства к войне. Немыслимое до XI века появление типажа, объединяющего в себе воина и монаха, происходит во время крестовых походов, когда во второй половине XI века папа Григорий VII вводит в обиход выражение miles Christi (рыцарь Христов) в контексте абсолютно военном. Именно чтобы защитить Святую землю, защитить ее обитателей христианского вероисповедания, защитить пилигримов, и возникают эти новые ордена. В 1113 году создан странноприимный орден Святого Иоанна Иерусалимского; в 1120-м — орден тамплиеров. Другая почва, на которой рождались военные ордена, — это Иберийский полуостров времен Реконкисты: между 1158 и 1175 годом основаны орден Калатравы, орден Сантьяго, а в Португалии — орден Эворы, будущий Ависский духовный военный орден. Германцы учреждают на Святой земле, в Акре, дом для приема больных, который в 1198 году становится военным орденом. Наконец, третье географическое пространство возникновения таких военных орденов — это земли язычников на северо-востоке Европы. В 1202—1204 годах орден меченосцев учрежден в Ливонии, в 1230-м Тевтонский орден возникает в Пруссии, и в 1237-м меченосцы и тевтонцы объединяются. Потеряв Сен-Жан д'Акр, христианские военные ордена, Рыцари Христовы, отступают на Кипр. Тем временем набирающие силу в Европе христианские монархии все менее склонны терпеть эти разнородные сообщества монахов-воинов. Под влиянием французского короля Филиппа Красивого папа Климент VII в 1308 году приказывает арестовывать тамплиеров по всему христианскому миру, и Венский собор в 1312 году упраздняет орден тамплиеров. В Польше, где тевтонские рыцари обосновались в Мариенборге, постоянные конфликты с польскими королями закончились впечатляющей польско-литовской победой над тевтонскими рыцарями при Грюнвальде (Танненберге) в 1410 году. Уцелеют только сбежавшие в 1530 году на Мальту госпитальеры — орден, посвятивший себя исключительно гуманитарной деятельности, коей занимается и по сей день.

Другой важной переменой в истории рыцарства было учреждение в XIV и XV веках королями и князьями декоративных орденов, какавые они по собственной прихоти закрепляли за важными светскими особами, которых стремились отличить или привязать к себе. В 1330 году Альфонс Кастильский основывает первый светский рыцарский орден; Эдуард III Английский в 1348-м — знаменитый орден Подвязки; Иоанн Добрый в 1351-м — орден Звезды. В XV веке самым знаменитым из этих творений был орден Золотого руна, основанный в 1430 году герцогом Бургундским Филиппом Добрым. Такие ордена напоминали братства и могли в будущем быть основаны простыми рыцарями. Так, Бусико в начале XV века учреждает орден «Зеленого щита с Белой Дамой», посвятивший себя заботе о чести девушек и дам, пострадавших от насилия в ходе Столетней войны, и составляет восторженный трактат о старинных рыцарских ценностях. Эти рыцарские ордена свидетельствуют о ностальгии по прошлому и о возрождении артуровской мистики. Они пытаются обессмертить «восхваление славы, чувство чести, щедрости и величия души».

Вот в такой атмосфере в лоне чудесных героев рыцарского средневекового мира рождается и начинает утверждаться новый мотив. Речь о девяти богатырях. Эта тема отображает концепцию средневековых эрудитов, стремившихся доказать, что их идеалы суть продолжение трех цивилизаций, из которых и вышла цивилизация средневековая: это иудейская цивилизация и Ветхий Завет, античная языческая цивилизация и средневековая христианская. Так была выделена группа девяти героев. Три иудея из Ветхого Завета: Иисус Навин, Иуда Маккавей и Давид; три язычника Античности: Гектор Троянский, Александр Македонский и Юлий Цезарь; три христианина Средних веков: Артур, Карл Великий и Готфрид Бульонский, первый латинский король в Иерусалиме в 1099 году, память о котором не сохранилась в мифологической истории. Впервые эти девять идеальных храбрецов появляются в трактате Жака де Лонгийона «Обеты павлина» в 1312 году. Мода XIV и XV веков на гобелены, появление игральных карт окончательно утвердили известность этих доблестных витязей. Именно Карл Великий в колодах таро и обычных картах стал королем червей. Тема доблестных витязей была такой успешной, что вышла за мужские рамки рыцарства. В XVI веке появляются и героини, входящие в рыцарский универсум как активные деятельницы, а ведь в куртуазной любви женщина играла исключительно пассивную роль. XV и XVI столетия стали периодом брожения рыцарского мира. Хорошим примером тут может послужить роман каталонского писателя Жоакина Мартуреля де Баланса «Тирант Белый», увидевший свет уже после его смерти, в 1490 году. Этот вымышленный рыцарь — важная веха на пути, ведущем от Ланселота к Дон Кихоту. Сервантес считал этот роман «лучшей книгой в мире»; и сам автор заявляет, что намеревался возродить «вкус к подвигам и славному имени старинных и очень добродетельных кавалеров». В недавнем предисловии к французскому изданию романа знаменитый перуанский романист Марио Варгас Льоса заявляет, что этот претенциозный роман, как мало какой другой, заслуживает того, чтобы называться европейским: «Ибо именно половина Европы и все Средиземноморье составляют место действия и обстановку, в которой органично действует исторический герой, чувствующий себя на своей родной земле как в Англии, так и в Бретани, как в Греции, так и в Испании и не признающий иных границ между существами человеческими, кроме одних только различий между честью и бесчестием, красотой и безобразием, доблестью и низостью».

Тем временем воображение европейцев XIV и XV веков волнуют новые рыцари, такие, как появившийся в XIV веке герой романа итальянца Монтальво Амадис Галльский (1550), имевший необыкновенный успех. Испанские и португальские конкистадоры, завоевавшие часть Америки в начале XVI века, в передышках между походами и боями услаждали себя чтением рыцарской литературы подобного рода. Вот так она и доросла до подлинного шедевра, который явился в одно и то же время и апофеозом восхищения рыцарством и его достижениями, и резкой критикой идеального образа, уже явно вышедшего из моды. Речь, конечно же, о «Дон Кихоте» (1605-1615) Сервантеса.

После этого о рыцарях вспоминают только благодаря учености историков XVIII и XIX веков. Во времена «бель эпок» широкая публика во Франции получила возможность прочесть научный трактат Леона Готье «Рыцарство» (1894), после которого рыцарство вошло в моду. Рыцарские идеалы воодушевили Бонапарта, в 1802 году основавшего орден, называвшийся по достижениям, за которые давался, орденом Почетного легиона. Его первой степенью был рыцарский титул — «кавалер Почетного легиона». Образ рыцаря иногда сравнивали с новым типом социального персонажа, в котором куртуазные манеры аристократов соединялись с доброй благовоспитанностью буржуа, этот тип был придуман в XIX веке в Англии и назывался джентльменом. Рыцари Круглого стола, а вслед за ними и вообще рыцарство будут волновать воображение и кинематографистов XX века. Недавний успех серии фильмов Жана-Мари Пуаре о «Пришельцах» подтверждает, что о рыцарстве все еще приятно помечтать, даже если это грезы с улыбкой на устах, пусть и немного иронической.

СИД

Сид — пример средневекового героя, который со времени Средних веков превратился из исторической фигуры в мифологическую.

Особенность этой фигуры в том, что она дошла до наших дней, не изменив своего имиджа. Родриго Диас де Вивар, Сид (1043-1099) — примечательный герой испанской Реконкисты, победы христиан над мусульманами, начиная с XII века становился благодаря литературным произведениям, получавшим продолжение как в легендах, так и в устной традиции, героем христианской борьбы против мавров и наконец благодаря театру XVII века стал центральным персонажем великой любовной истории, возродившись в период обновления театрального искусства во второй половине XX века в Авиньоне.

Родриго Диас, родившийся в Виваре, маленьком кастильском городке близ Бургоса, — рыцарь из знатного, но не самого высокого рода, своими воинскими талантами и титулом служивший то королям Кастилии, то мусульманским эмирам. Послужив Альфонсу VI, королю Леона и Кастилии, против христианского короля Наваррского, он был в 1081 году изгнан Альфонсо VI и обратил меч против графа Барселонского и королей Арагонского и Наваррского, взяв сторону мусульманского короля Сарагосы; именно при таких обстоятельствах он и получает прозвище Сид, от арабского sayyid (сеид) — сеньор, господин. Помирившись с Альфонсо VI, он победоносно защищает христиан в битве с Альморавидами — мусульманами — пришельцами из Африки — в регионе Леванта, где завоевывает княжество. Поступив на службу к мусульманскому владыке, бывшему союзником Альфонсо VI, он предпочитает избавиться от такого покровительства и в 1094 году захватывает Валенсию, где основывает первое христианское государство на исламских территориях. Он облагает данью маленькие соседние мусульманские королевства — тайфа. Однако в 1102 году, спустя три года после его смерти, его вдова Химена и кастильский король Альфонсо VI вынуждены уступить его княжество Валенсию маврам. Дени Менжо так описывает Сида как историческую фигуру: «Это "приграничный авантюрист", жадный искатель рыцарских свершений и связанной с ними поживы, служащий как христианским, так и мусульманским хозяевам, которому война обеспечила продвижение на социальную верхушку, закрепленное браком его дочерей с королем Наваррским и графом Барселонским».

Вот такой персонаж превратился начиная с XII столетия в христианского героя, сражающегося против мусульман, в символическую фигуру христианской испанской Реконкисты. Этим превращением Диас де Вивар и его жена Химена прежде всего обязаны настойчивому «пиару» монахов-бенедиктинцев из аббатства Карденья, близ Бургоса, где пара была погребена. Ведь несмотря на то, что самым большим приключением за всю его карьеру было основание княжества вокруг Валенсии, Сид — герой не просто христианский, он еще и герой Кастилии. А границы Кастилии слава Сида перешагнула благодаря литературному тексту. Речь идет о поэме на кастильском наречии, написанной между 1110 и 1150 годом анонимным автором, название которой было Cantor de mio Cid (а не Роета de mio Cid, как ее стали называть позднее); это средневековая жеста, героический эпос. Сид из Cantar — кастилец, служит исключительно христианам и воюет с мусульманами. Cantar повествует о целом ряде осад, набегов, сражений, в которых Сид всегда выступает предводителем христиан. Другой темой поэмы являются сложные отношения между Сидом и его сюзереном, королем Кастилии, отображающие проблемы феодальной иерархии.

Наконец, Сид из поэмы Cantar, помимо славных воинских подвигов, озабочен укреплением славы и будущности своей семьи, продолжением рода, в данном случае судьбой двух своих дочерей, и их разочарованиями в браке: они вышли за двух инфантов из другой знатной кастильской семьи, инфантов де Каррион, чье оскорбительное и, по правде говоря, скандальное поведение по отношению к тестю спровоцировало судебный поединок и приговор. В конце концов, как мы уже говорили, дочери Сида и Химены смогли найти блестящие партии — Сид и тут вышел победителем.

Незадолго до своей смерти в 1099 году Родриго Диас был прославлен в поэме, написанной на латыни, Carmen Campidoctoris, похвальном слове великому воину, в котором Родриго Диасу присваивалось еще одно прозвище — Кампеадор. Репутация кастильского героя упрочилась и посвященной ему летописью середины XIII века — Historia Roderici.

Монахи из Карденьи воспользовались такой растущей известностью, чтобы попытаться сделать из Сида святого. Его негласную репутацию почти святого, не подтвержденную на официальной церемонии, еще усилило паломничество, которое король Кастилии Альфонсо X Мудрый совершил в 1272 году в Карденью. В 1541 году монахи добились открытия гробницы Сида, и оттуда «изошел запах святости». Он так ударил в нос, что в 1554 году король Испании Филипп добился от Ватикана разрешения на начало процесса канонизации, однако вскоре от этой идеи отказались.

Тем не менее слава героя распространялась все шире, во всяком случае по Кастилии. Летопись, по всей вероятности составленная в начале XIV века, была напечатана в Бургосе в 1512 году под названием Сrоniса delfamoso cavallero Cid Ruy Diez Campeador и переиздана в 1552 и 1593 годах.

Но искусством, придавшим обновленному мифологическому образу Сида новый импульс, станет театр. Рыцарский облик Родриго в театре по-прежнему изображается с пиететом, но в то же время у персонажа появилась и новая черта — это великий влюбленный. Так, пьесы вовсю пестрят темой любви Родриго и Химены, подпитывая испанский театр конца его золотого века этой драматической коллизией, которую благосклонно принимает и в русле моды на все испанское присваивает себе и французский театр классицизма, обретающий в ней образцовый пример героя, разрывающегося между страстью и долгом. В 1561 году, используя главным образом народные баллады, в центре которых всегда была тема любви, испанский драматург Гильермо де Кастро сочиняет пьесу Las Mocedades de Rodrigo («Молодые годы Родриго»), послужившую источником вдохновения для корнелевского «Сида», первое представление которого в 1636 году в Париже имело невероятный успех.

Волны романтизма Сид как будто избежал. Вероятнее всего, его литературный образ оказался слишком тесно связанным с образом из шедевра классического театра. Что касается исторической фигуры, то ее едва не поколебал, чтобы не сказать — разрушил, нидерландский критик Рейнхардт Дози, который в своих «Изысканиях об истории и литературе Испании Средних веков» (1849) нарисовал портрет того, кого сам он называет «Сидом по вновь найденным источникам». Одним из главных среди таковых источников был ученый араб родом из португальского Сантарема, практически безвестный, который в начале XII века написал в Севилье «Сокровищницу великих испанцев», биографический справочник, где он рисует весьма нелестный образ Сида Кампеадора. Вместо благочестивого и куртуазного рыцаря из испанской легенды Дози изображает жестокого и грубого кондотьера. Он даже утверждает, что Сид был скорее мусульманином, чем христианином.

И только в начале XX века благодаря шедевру знаменитого филолога и историка литературы Рамона Менендеса Пидаля происходит возрождение Сида как образа национального испанского героя. Используя свою замечательную эрудицию и непревзойденный литературный талант, Менендес Пидаль превращает Сида в центрального и эпонимичного героя гордой и прославленной средневековой Испании. Этот большой и знаменитый литературный труд так и называется «Испания Сида» (1929). Так наконец благодаря Пидалю Сид достигает зенита своей национальной славы. И в определенном смысле становится лицом испанского героизма внутри общеевропейского героического пантеона. Франкизм пытался использовать образ Сида, проводя аналогии между местами рождения Сида и каудильо — соседними Бургосом и Виваром. Таких передергиваний Менендес Педаль не потерпел и был на несколько лет смещен правящим режимом с поста президента Испанской академии. Однако даже в условиях тех лет это нельзя назвать настоящим противостоянием режиму.

Если, несмотря на многочисленные критические выпады в адрес большого труда Менендеса Пидаля, Сид все-таки становится образцовым примером средневекового героя — с учетом того, что Средние века использовались национализмом, — то во второй половине XX века ему суждено пережить новое славное приключение, и опять в театральном мире. Демонстрация нескольких решительно осовремененных постановок с харизматичными и очень талантливыми актерами в роли Родриго как юного рыцаря, представителя той категории средневекового рыцарства, что так хорошо описана Жоржем Дюби, сделала трагедию Корнеля едва ли не самым грандиозным событием Национального народного театра и Авиньонского театрального фестиваля. Если в конце XIX века очень консервативный актер «Комеди Франсез» Муне-Сюлли играл Сида слишком «классичным», то Сид-юноша оказался по-настоящему свежим открытием в исполнении столь же молодого актера, владевшего даром зажигать толпы, — Жерара Филипа. Но и другие режиссеры, иные актеры доказали, что Сид вполне может служить материалом для самых смелых и новаторских опытов.

Таким образом, Сид — пример исторического героя, прославленного литературой и театром, объединяющего самых разных актеров, которым нравится черпать из исторического имагинарного: памяти, поэзии, театра и, конечно, образов людей.

Не снискав такого же успеха в кино, Сид тем не менее стал героем известного фильма режиссера Энтони Манна (1960) с участием Чарлтона Хестона и Софи Лорен. А не так уж давно появился фильм, показывающий, что и Сид из тех исторических фигур, которыми может вовсю пользоваться история самая современная, как мы это уже видели в случае с Артуром. Речь о фильме испанского аниматора Хосе Позо «Легенда о Сиде». Здесь Сид - рыцарь без страха и упрека, отчаянный рубака, сражающийся с кровожадными маврами презирающими все моральные правила и предводительствуемыми бородатым командиром со зверской рожей. Сид вполне мог оказаться и среди жертв 11 сентября 2001 года.