Помоги проекту - поделись книгой:
Есть такое выражение — «пушечное мясо». В нашем случае строители полярной одноколейки были «дорожным мясом». И это «дорожное мясо» в послевоенное время поставлялось на великую стройку в неограниченном количестве.
За время Великой Отечественной большую часть трассы прошли советские изыскатели — по тому пути, который еще в прошлом столетии разведали сподвижники знаменитого купца, золотопромышленника, одного из видных деятелей Севера Михаила Сидорова (1823 — 1887). Первопроходцы искали дорогу, чтобы вывезти на оленях с Енисея — с курейских рудников Сидорова — в Печорский порт 20 тысяч пудов фа-фита. Еще 50 тысяч добытого минерала так до сих пор и лежат в тундре — царское правительство не проявило тогда интереса к осуществлению этого плана...
Технический проект железной дороги Салехард — Игарка изыскатели представили Северному управлению только в 1952 году, когда значительная часть одноколейки уже была проведена по зэковским костям — через 50-60-градусные морозы, кромешные метели, через гнус и торфяник, где шаг в сторону — пропал...
Наш вертолет делает круг над темной лентой реки Таз. Река вдоль берегов уже покрылась кромкой хрупкого заснеженного льда. Полдень, 23 октября. Распогодилось так, что снег и лед на реке и повсюду заискрились алмазными бликами. На высоком правом берегу Таза наша экспедиция обнаружила несколько паровозов, вагонов, ангар с рухнувшей крышей (судя по всему, — бывшее паровозное депо); чуть дальше от реки, восточнее — небольшой заброшенный поселок Долгий — первая на нашем пути стоянка. Садимся. Земля как бы уходит из-под ног — иллюзия, созданная снежной круговертью от винтокрылой машины.
Через пять минут мы уже продираемся сквозь заросли тальника к заветным локомотивам и вагонам. Перед нами — один из участков законсервированной в 1953 году 503-й стройки. Время берет свое. Ржавчина покрыла когда-то блестевшие от смазки четыре товарных паровоза серии «Ов», в просторечьи «овечки». Такие паровозы, без будки машиниста, строились в России еще до революционных потрясений. Разрушенные временем и людьми товарные телячьи вагоны, в том числе немецкие, живо напомнили о том, кого перевозили в них по этапам — от лагеря к лагерю...
Поздновато посетили эти заповедные места представители Всероссийского общества охраны памятников культуры. После них на паровозах, осталось лишь выведенное белой масляной краской напоминание: «ПАМЯТНИК ИСТОРИИ ТЕХНИКИ ОХРАНЯЕТСЯ ЗАКОНОМ. ВООПИК 16.08.81». На вагонах тоже можно различить место их приписки: «КАПРЕМОНТ ПЕЧОРА. БАМ». А то просто — «ГУДДЖС».
А рельсы? Какие только ни шли в ход на прокладку этой дороги в никуда! Немецкие, чехословацкие, американские (из штата Иллинойс — видимо, по ленд-лизу) и царские (аж 1907 года!). В этой «рельсовой» мешанине мы убедились воочию. Здесь явно было не до стандартов. Поэтому и накладки — стыковые скрепления между рельсов — по большей части делались из лиственницы, ели, кедра...
Опять по кочкам и сквозь тальник, потом через протоку — и мы попадаем в заброшенный поселок Долгий, построенный зэками для вольнонаемных на месте старинного селения Таз. Шагаем от одного полуразрушенного домика к другому, от сарая к сараю, натыкаемся в снежном подворье то на потемневший от времени, прохудившийся таз, то на проржавевшую мятую «буржуйку», то на заваленный погреб или разваленную кирпичную стенку и понимаем, что для того времени люди здесь жили «неплохо». В одном из помещений, приоткрыв дверцу кухонного шкафа, я обнаружил листки отрывного календаря. Сердце екнуло. Но все было более чем прозаично: на календаре стоял 1977 год — шестидесятилетняя годовщина Великой Октябрьской социалистической революции. Значит, люди проживали тут относительно недавно, сохранили листочки с интересной информацией. Например, о «мертвой петле» Нестерова, молодых городах, воспитании детей и о многом другом. Что держало их здесь? Рыболовство, охота?.. А может, тут была метеорологическая станция?..
Сегодня нам трудно, точнее невозможно оценить, сколько средств было затрачено на строительство трансполярки, сколько жизней было загублено, сколько судеб исковеркано...
В радиусе пяти километров от Долгого, как объяснил наш проводник — краевед Константин Егоров, до сих пор сохранились остовы двух лагерей. Один — южнее, другой — восточнее правого берега реки Таз. Но дойти до них мы не были готовы — короткий световой день позвал нас дальше на восток, уже в Красноярский край, где в районе еще одного нежилого поселка, Ключ, экспедиция сделала посадку в нескольких метрах от другого спецлага...
Сначала, кроме подлеска из березы, ли и лиственницы, не замечаешь ничего. И вдруг, как на галографической картинке с третьим измерением, проступает ограждение из колючей проволоки. Оно как бы выходит на первый план из сравнительно молодой поросли и преграждает нам дорогу в мертвой тишине — словно дает понять: здесь вам делать нечего! Но мы не отступаем — находим в ограждении проем и проникаем в зону одного из лагерей, с которого начинался участок 503-й стройки от верховьев реки Большая Блудная (впадает в Турухан) до реки Таз (район поселка Долгий)...
Можно только предположить, с чего начинался этот заброшенный концентрационный лагерь. Не намного погрешу против истины, если скажу следующее. Зэков-строителей восточного крыла трансполярки во время навигации сотнями сплавляли в душных трюмах барж по Енисею до поселка Ермаково, где находилось управление ИТЛ и строительства объекта №503 ГУЛДЖС МВД СССР Тюменской области. Затем баржи шли до Турухана, притока Енисея. С Турухана по большой воде тащились в Большую и шли в ее верховья до тех пор, пока было возможно. Прибывали как раз к промозглому северному сентябрю.
Там, где заканчивался этап, ставили лагерь. Начинался он с рубки леса, очистки и разметки территории площадью 400 на 400 метров, возведения вышек по углам, от которых тянулось ограждение из колючей проволоки, — и все это венчали ворота. Они были не простыми, а обязательно с лозунгом на арке, типа:
«Труд есть дело чести, дело славы, дело доблести и геройства...» Ваковское же жилье строилось уже после сооружения главной зоны...
Обнаружив то, что осталось от передних и единственных ворот лагеря, мы снова проникаем в него, идем по главной улице шириной метра три. Идем, как по просеке, — дорога, с обеих сторон которой тянутся едва заметные сточные канавы, еще не успела зарасти лесом, видимо, потому, что ее полотно было выложено речным песком, галькой и камнями. Справа от главной улицы стоит бывшая караульная.
Подошел ко входу, дернул за веревочку — дверь и открылась. Караульная обжита охотниками — и превратилась в добротную, хотя и запущенную, заимку. Можно печь истопить, есть кое-какая посуда, лежаки, валяется кусок войлока для пыжей, банки...
Целых бараков в лагере мы не видели — все завалены. Что хранится под этими склизкими бревнами, покрытыми снегом, — под этими жуткими обломками? Есть ли там тайники с записками и письмами заключенных? Ответить на эти вопросы нам пока не позволили ни время, ни наши ограниченные возможности.
Удручающее впечатление в левой стороне лагеря, за разрушенными бараками, оставила баня. Здания, как такового, нет — три стены и провалившаяся крыша. В центре — некое подобие печи с вмонтированным в нее котлом. В котле замерзшая дождевая вода. Зэки голыми, через весь двор, бежали сюда из своих бараков или из специального домика, где раздевались... а после одевались. Давали ли в этой бане по шайке горячей воды и время на помывку? Рассказать об этом может сегодня только случайно оставшийся в живых очевидец тех банных дней...
И, наконец, вышка. Единственная в левом заднем углу исправительно-трудового лагеря номер 1. Она — главный его символ, знак смерти. Не зря же для советского заключенного слово «вышка» («вышак») означает высшую меру наказания, расстрел. С вышки стреляли при попытке к бегству, при волнениях. Под вышку же ставили летом «на комара». Так, достоверно известно, что в лагерях на речке Таз провинившийся, с ног до головы облепленный и изъеденный гнусом, даже не смел шевельнуться — охранник стрелял без предупреждения!
Со временем наша лагерная вышка как бы осела — опустилась, состарилась, и от нее уже не веет страхом, но по-прежнему смотрит она своими пустыми окошками-бойницами и дверным проемом надменно, сверху вниз. По лестнице поднимаюсь в «скворечник». Был он когда-то основательно утеплен: между вертикально и горизонтально пришитыми досками проложены опилки, стекловолокно, в дальнем углу сверху остались следы от телефонной подставки, внизу — от сиденья для часового. Над верхним ближним углом вышки продолжает висеть кусок рельса — зэковский колокол, поднимавший людей на работу.
За сорок с лишним лет на территории бывшего ИТЛ (где-то в десяти километрах от вышеупомянутого нежилого поселка Ключ) вырос молодой лес. Он разросся повсюду и поднялся выше уцелевших построек, выше самой ВЫШКИ. И когда мы покидали это зловещее место, мне показалось, что в каждой березе, ели, лиственнице, иве, проросшей здесь, возродились души людей, замученных на строительстве этого участка «мертвой дороги». Разных, как лес, людей — но всегда голодных, мокрых и замерзших. Нет, они не исчезли в никуда, а снова явились на свет — и встали плотной серо-зеленой стеной, чтобы сокрыть от взоров живущих страшный памятник своих мучений...
Виктор Мурзин / фото автора
Увлечения: Охотники за пароходами
Сидел я как-то в городском музее Рыбинска и читал письма от стариков, чью родину залили ненужным морем. На одной стене вижу — что бы вы думали? Дореволюционное расписание пароходных рейсов по Волге. От Рыбинска до самой Астрахани! Вот где они, родимые, старинные пароходы должны быть. Скорее на Волгу!
— Это ничего, что ты не рубишь, — говорит Леня. — У нас тоже такие есть. Не рубят, а кайф ловят. От колес красных, от дыма сладкого. От того даже, как встают спиной к насыпи, когда «парень» прет, и ощущают. А ты от чего? И случай расскажи. Случай-то был ведь?
...Тих и прекрасен этот вечер на Волге. Огромен матово-сизый разлив ее, поголубело небо, выбеленное за день; только ниже по плесу, где темнеет над излучиной долгий кряж, стелются облака, и цвет их один с рекою. Мерцаю! на склонах несколько огоньков, неспешно загораются другие, и тянется мимо них, повторяя луку по фарватеру, черный катерок, зажегший по борту зеленый фонарь, а на мачте золотистый. А с того берега пошел по чернильной глади другой: вильнув кормой, он пересекает дорожку от громадной мутно-белой луны и оставляет за собой серебристую извилину. Уже много огоньков мерцают на дальнем кряже; вспыхивает гирлянда и на длиннющем мосту, который ведет в милый город со странным названием Энгельс.
Толпы саратовцев высыпали сегодня на набережную; люди оживлены, деловито впитывают кожей первое летнее тепло. Иные, впрочем, оседают на скамейках, как, например, эти двое, что тянут пиво и беседуют. То гости города, охотники за пароходами, один из них — я. другой — Леня, паровозник из Общества любителей железных дорог (Журнал писал об этом обществе. См. «ВС» № 5/97, очерк А.Кузнецова «Паровоз, черный и прекрасный». — Прим. ред.), соблазненный в экспедицию миражами диковинных котлов и цилиндров. Два дня уже мы здесь, можно поделиться некоторыми наблюдениями. Леня выяснил, например, что компаньон его вовсе не сведущ в технике, и звучит чуть загадочная фраза, с которой я начал. «Парень» у них — это, конечно же, паровоз. А насчет пароходов немедленно объяснюсь.
Началось все лет семь назад. Прохаживаясь меж великих памятников древнего города Бухары, я взобрался на плоский холм, некогда занятый цитаделью, поглядел на ямы и кирпичи, а потом, незаметно для себя, перелез через дощатый забор и проник без билета в краеведческий музей, что был в сохранной части дворца эмира. Я оглядел каменный дворик и спустился на следующий, постоял здесь с одной экскурсией, а там — с другой, и, наконец, поднялся по деревянной лесенке на старую веранду — в музейный зал. Там-то оно и висело, пожелтелое и склеенное на сгибах, нелепое и чудесное — «Расписание срочных почтово-товарно-пассажирских рейсов по реке Аму-Дарье» между Чарджуем и Петро-Александровском (Сегодня это Чарджоу и Турткуль — Здесь и далее прим. автора.) на 1902 год.
Как же не вообразить было пароход «Царица», который «из Чарджуя отправляется ровно в 8 часов утра, из всех же остальных пунктов, где остается на ночлег, всегда с рассветом»? Белесая бездна неба и пароход, уткнувшийся в край пустыни? Из трубы валит черный дым, лязгает якорная цепь, лопасти взбивают воду. Судно отваливает, разворачивается, и увлечено уже на стремнину, на простор шоколадной реки, которая извивается хлестко меж зеленоватыми полосками тугаев и безжизненными желтыми кряжами и несет пароход с собою — верста за верстой, день за днем.
Словом, пароход, кусок прошлого, был рядом, но найти его оказалось непросто.
Среднеазиатское пароходство уже дышало на ладан, река мелела, и сколько ни чистили путейцы фарватер на перекатах, все было без толку. Но буксиры-колесники, раскиданные по затонам с зеленоватой водой, — сами желтые, пышнотелые, с неизменным тентом в носу, — были обещанием, даже ключом к будущим находкам.
А потом была командировка в Рыбинск. Сидел в городском музее и читал письма от стариков, чью родину залили ненужным морем. Ходил по залам, осматривал личные очки и личный пиджак Андропова. На одной стене вижу — что бы вы думали? Дореволюционное расписание пароходных рейсов по Волге. От Рыбинска до самой Астрахани!
...В портовом музее Саратова встретились охотники за пароходами, и хозяин, Чернышев Юрий Андреевич, постучал по чашкам свистка судового о трех тоннах, показал еще одно интересное расписание: «Вольск — колония Зельман (Колония Зельман — ныне село Ровное.) Республики немцев Поволжья», а затем подошел к одному из стендов и ткнул в фотографию: вот он, ребята. Сейчас от этой красы мало что осталось, но перед тем, как свезли, мастер залил маслом все механизмы. Из-за границы интересовались, звонили. Только как вам туда попасть? По воде ведь надо, а шторм сегодня, полметра высота волн, и на моторке с нами никто не выйдет.
Ладно, рисуем с лоции странный остров Сазанка, похожий на огромную изрезанную клешню, и под одним из зубьев ее ставим жирный крест.
Не сгодилась нам эта лоция, что толку, что наставлял нас сторож с безлюдной турбазы, у которого взяли лодку: входите в протоку, парни, гребите вдоль, будет прорезь вправо, и заплывайте, там озеро как бы, а под мыском он и есть. Километра полтора вам веслами махать.
Поменяла всю здешнюю топографию высокая вода. Во сколько прорезей уже повходили. Второй раз гребем мимо той трубы над кибиткой. Котельная какая-то дурацкая или... пароход! — догадывается Леня. Хватаюсь за бинокль. Так и есть — кожух колесный различаем, ржавое корыто корпуса. Подплываем еще с надеждой: не тот, может? Однако на кожухе следы букв. Итак, двухпалубный красавец, пароход «Первое мая», он же «Лев Троцкий», он же «Григорий» купцов братьев Каменских, построенный на сормовских заводах в 1909 году, нашел обычную смерть старого парохода — сгорел.
Мягок под ногами желтовато-салатный пепел, и не счесть в нем гвоздей; прогибаются ветхие листы палубы. Железные трубы отопления дыбятся еще уродливым целым, будто жгли здесь полотняный павильон, а сверху повалился огромный штурвал в два обхвата. Нерушимым рядом легли массивные стулья.
Машинное отделение залито водой, но в палубе есть смазочные отверстия: видим валы, сочленения тяг. Машина и впрямь целехонька, и горят глаза моего спутника: перенести бы ее куда-нибудь да запустить, и забегают штоки, заколеблются шатуны, завертятся колена валов, и все будет ходить разом, но каждая деталь по-своему, однако никому не мешая, а в унисон, и замечутся поршни в цилиндрах, погоняя пар. Чух-чух-чух.
Я ступаю в открытую дверь кожуха и перебираюсь на стальную лопасть, вогнутую и длинную, хоть ложись. Разглядываю хитрые рычаги системы Моргана, благодаря которой эта штука и входит в воду, как нож.
И счастлив, что приехал сюда. Пусть сгорела надстройка, а корпус гнилой затопило по самый верх, но «Григорий» — есть, сохранил себя. Труба гордо высится, те же кожухи, будто плечи, палуба широкой спиной. Как у буксира «Волга», год 1843, начало волжского пароходства. Как у Джозефа Конрада в «Сердце тьмы». Наползает зеленая чаша с дикого берега на одинокий, первобытный колесник.
Отчаливаем, ибо ждет нас новая встреча.
Он выплывает из леса, надвигается посуху, вклинивается меж деревьями, раздвигает их широкими бортами; навис уже над поляной балкон с козырьком, блестят огромные окна. Пара березок между нами и им, несколько метров всего...
И мы не спешим их пройти.
А пароход и с реки хорош: наполовину сокрытый деревьями, длинный и прямой, будто копье, словно бежит вдоль воды, раз уж нельзя по ней.
Сотворили чудо машины-землесосы. Намыли берег под старым судном, создали базу отдыха. Теперь она заброшена, и лазают люди через окно, выбитое в кормовой части. Мы тоже влезаем как люди.
Описать бы здесь внутреннее убранство, салоны, каюты, притвориться дореволюционным путешественником, да только лучше оставлю это на другой день. Переломаны интерьеры, замазаны краской следы пароходного прошлого. Безымянен теперь «Марксист», а некогда «Граф Лев Толстой», постройка сормовская, год 1890, один из знаменитых «писателей», какие общество «Самолет» пускало в рейсы из Нижнего в Астрахань.
Поэтому сразу рыщем по темному коридору нижней палубы, находим железную дверцу и шагаем в совершенно черную комнату, где вырисовывается квадратный люк. Вниз уходит железная лестница. Где наш фонарь? Дома, конечно. Ступенька, вторая, третья... и мокро. А мы-то рассчитывали увидеть здесь всю машину! Необычайная прибыль реки сыграла с нами злую шутку. Что ж, несем из кладовки рулоны старых обоев, поджигаем большими кусками и, словно на каком-то японском празднике, пускаем огненные кораблики.
В каютах сохранились оконные рамы — одна со стеклом, другая с сеткой металлической — и жалюзи деревянными планочками. Отвертываем на память по табличке: «Перед уходом из каюты закрывайте окна и двери».
На самой крыше — хлипкая дощатая хибара. Как еще только сохранилась эта рубка. И какое удовольствие — порулить! Виснешь на могучем штурвале, устремляешь в проем окна мужественный взор, а впереди бескрайняя кровля и... Леня, который тебя фотографирует.
Смеркается, пора возвращаться. Дорогу захватило разливом, так что снимаем сапоги, штаны и бредем по воде, нащупывая ногами выбоины асфальта, метров триста. А пассажиры «Нивы», которая остановилась перед лужей с другого края, наблюдают, как выходят при свете фар два молодца в трусах, будто дядьки Черноморы. Выскакивают водитель с товарищем.
— Да, да, ребята, — подтверждаем, — фары вам точно зальет. Но как мы — пройдете.
Одеваемся и шагаем под звездным небом обратно к Энгельсу.
Если мы — скромные охотники за пароходами, то Владимир Михайлович Цыбин охотится на целые пароходства. Идет по малейшему следу, и восстают из небытия бородатые мужи-акционеры саратовского «Купеческого» или печальный юноша, который держал пригородную линию в Рязани, а потом не выдержал и сгинул, то ли от невезухи, то ли на мировой войне: переписка юноши с родными обрывается.
Надо ли говорить, что уж большие-то, всем известные пароходные общества, как то: «Самолет», «По Волге», «Кавказ и Меркурий», а еще «Русь», фирма Зевека и другие, отслежены у Владимира Михайловича до последнего парохода. И есть огромный список, где на каждый указаны место и гол постройки, размеры корпуса и мощность машины, как, если название было царское, переименовали Временное правительство и большевики, как закончил свою биографию: напоролся на собственный якорь или погиб от взрыва мотоцикла на палубе, и каждого фотографии разложены по толстенным альбомам.
Громоздятся сейчас эти альбомы на столе и даже на пианино, и перелистываем их мы с Леней, пока хозяин стряпает на кухне окрошку с домашним квасом.
...То киношная «Волга-Волга»: ползет на нас весело, скрипя всеми своими деревянными балками и брусьями, зевекинская «Аляска»; задрана пара высоченных труб, а нос до того утиный, что сейчас бы прозвали такой пароход Микки-Маусом, а тогда прозывали козой. Тяжелой белой тушей уплывает другой заднеколесник, «Жемчужина», и вертятся на корме три круглые махины в ряд, кропят брызгами обрез надстройки, тесом шитой, что деревенский дом, и толпится на верхней палубе в галерее четвертого и единственного класса самый дешевый люд, артельный. Под горячим, каспийским солнцем торопится по протоке «Святитель Николай Чудотворец», урожденный буксир «Пират»: церковка у него выстроена в носу, а над рубкой — звонница; выбежит он на двенадцатифутовый рейд, прицепится к дебаркадеру — и услышат благовест на понтонах и суденышках, какими усеяна эта морская равнина, и вознесется над свистом ветра и криками чаек стройное пение матросов-монахов. Иные времена, с иной миссией поспешает «Граф Строганов», элегантный двухпалубник, который, в 24-м уже «Герцен», убегает от пристани, накренясь, потому что вся публика высыпала на одну сторону, а провожают его вместе с фотографом, наверное, Киса и Ося, нет их на соседнем снимке среди пассажиров — участников 4-го тиража Крестьянского займа.
— Так это ваши альбомы помогли снять «Старый пароход»? — догадываемся мы.
И за едой вспоминаем фильм саратовской студии. Там «Память Азина» в свою последнюю навигацию брав и бодр, там стержни и лопасти колеса мешаются в бешеном калейдоскопе, а беспокойные механизмы блестят серебряным блеском.
— А поняли, как мы его снимали? — деловито отзывается Цыбин. — Сначала отсюда, с горы, когда он идет по шири. Потом мигом погрузились в машину, и, пока он чухал, — на пристань. Там взяли кадры, как приближается. А насчет блеска все верно — в расплав серебро добавляли.
— Один к одному, — замечает Леня вечером на набережной, — только ставь вместо парохода паровоз. Тоже гонятся на машине, подстерегают, снимают, а потом мчатся, обгоняют и ловят на другой точке.
Успеть. Запомнить то, что уплывает, убегает на всех парах в прошлое. Запечатлеть, хотя бы...
Жарким воскресным утром Владимир Михайлович с зятем Володей, я и Леня медленным ходом идем на моторке вдоль набережной, лениво оглядываем ржавые баржи и теплоходы. «Давай, давай, милая», — слышу над левым ухом и мысленно вторю. Палочка на кружке спидометра с трепетом проползает деление и, наконец, трогает волшебную отметку 24. Выходим на глиссирование.
И летим мы к зеленым шапкам островов, рвем в клочья ковры тополиного пуха, рассекаем водовороты над затопленной дамбой. А по рации сквозь треск доносится голос Володиного друга Саши: готовят уже где-то в плавнях уху.
Пароход появляется за лукой острова, и Леня вскидывает большой палец. О, эта корма тарелочкой! О, эти палубы этажеркой под нею! А колесом лег милый в тихую заводь: пышная растительность вокруг, из воды тростинки торчат, и будто вот-вот вылезет крокодил. Миссисипи прямо.
Здравствуй, «Геннадий Ратьков-Рожнов», одной серии со «Львом Толстым», только на восемь лет моложе. Ты же — «Профессор Мечников», а ныне турбаза «Труд», каковое имя и выведено на кожухах. И жизнь в тебе, несомненно, теплится, ибо внутри горит свет, а на корме, у кресла, кто-то положил пару удочек. Зовем: «Хозяин, хозяин!» Но нет ответа. Тем лучше.
Каждому охотнику за пароходами дано в жизни испытать жуткое ощущение. Это случается на заброшенном судне, куда человек впервые успевает до разгрома. Он взобрался по деревянной лестнице на верхнюю палубу и ступает по коридору, любуясь благородной отделкой стен, открывая двери кают, где, правда, уже другие койки, и представляет себя пассажиром первого класса, А потом оборачивается и холодеет. В том дальнем конце стоит какой-то мужик и молча взирает на него. Застывают оба как статуи, пока одного не озарит: да ведь это ж он сам в зеркале! Многими зеркалами убран коридор, они вытягивают линию взора, ловят свет оконец-фонарей, отражают глубины друг друга, и не так тесно уже, зеркала и в салонах, отражают и реку, и господ пассажиров, которых уже нет...
Леня пускает огненные кораблики в машинном отделении. Здесь тоже все в воде, болотные сапоги не выручают, шест в полтора метра ушел с концом. Выбирается Леня и трясет пальцем: укусил, говорит, пароход. Сердится старый на людей.
Отваливаем: протоками и стрежнем несемся как в кино и, наконец, сбросив скорость, тыкаемся к полузатопленному островку, рядом с другой моторкой. Под ивами на песке стоит пара палаток, выбегают четверо веселых аборигенов, все загорелые и в драных штанах до колен. Решительно, сегодня у нас Миссисипи. И не мудрено, что за низеньким столиком, за ухой Цыбин рассказывает историю о пароходных гонках.
Сучилось это в начале века. «Самолетский» пароход «Лермонтов» уходил из Нижнего в Астрахань. На борту был один из владельцев — саратовский купец Никандр Ефремович Репьев со своими гостями, а командовал пароходом тоже саратовец, капитан Митрофан Сергеевич Сулоняев. Одновременно с «Лермонтовым» от причала отвалило другое судно — теплоход «Двенадцатый год» общества «Кавказ и Меркурий», которым командовал ученик Сулоняева, балаковец Виктор Николаевич Мещерский.
Когда Репьев увидел, что отплывают и конкуренты, он приказал Сулоняеву идти на всех парах, у пристаней особенно не задерживаться и в Астрахани быть первым. Началась гонка. «Лермонтов» везде успевал раньше «Двенадцатого года», быстро разгружался и заправлялся, отваливал и несся дальше.
В случае победы Репьев обещал наградить всю команду, но в Самаре произошло непредвиденное. Купец с компанией спустился на берег попить жигулевского пива, загулял и к отплытию не явился. А Сулоняев услышал, что «Двенадцатый год» дает уже второй свисток, и велел отчаливать без хозяина.
Репьев с гостями появился на пристани, когда «Лермонтов» набрал уже полный ход: купец стал кричать, чтобы его тоже забрали, но Сулоняев приказал не снижать скорости, и судно помчалось по Волге. В Саратове его так же скоро разгрузили, и гонка продолжилась. Иногда «Двенадцатый год» настигал «Лермонтова» и пытался его обойти, но Сулоняев подставлял корму, и соперник, чтобы избежать столкновения, вынужден был сбавлять скорость. «Лермонтов» пришел в Астрахань первым.
И когда пароход вернулся, то купец уже немного поостыл, принял капитана у себя дома и поблагодарил за победу в гонке...
Идем с островов на двух моторках, лихо, легко. А вечером в гостиничном номере опять вспоминаются подвиги волжских капитанов, снова будто звучит пароходная песня, напетая Владимиром Михайловичем:
Шум, треск, нету мест,
На реке туман;
Негде сесть, негде лечь,
Ходит капитан...
Вскоре Леня уехал, а я поплавал еще по реке на моторке, добытой Чернышевым, выяснил, что корпуса других старых судов затоплены, и решил поехать на станцию Вязовка, где вроде бы стоял пароход.
И через день в небольшом селении Вязовка, затерянном среди бурых и выжженных приволжских степей, сошел с автобуса странный человек. В черных очках и панаме, в брезентовых брюках и черных резиновых сапогах, а за спиною — вислый рюкзак. Человек стал спрашивать, где здесь Волга. Волга была в нескольких десятках километров. Вязовок оказалось две.
Охоту на пароходы продолжаю.
Алексей Кузнецов / фото автора
Земля людей: Наследник генерала Епанчина
Поделиться книгой: