Помоги проекту - поделись книгой:
Утром, откинув полы палатки, я увидел белесую пелену тумана, высотой по грудь, — еще одну климатическую особенность дельты.
Погрузившись в пирогу, мы двинулись в путь. «Мокоро», умело управляемая Манилой, моим проводником, скользила то по чистой воде, то через тростник — и чуть ли не через каждые., десять метров перед нами открывались все новые пейзажи. Водяные лилии, распускаясь после ночного сна, подставляли свои нежные лепестки утреннему свету. Туманная завеса постепенно рассеивалась — видимость мало-помалу улучшилась.
В зарослях папируса что-то забарахталось: похоже, мы спугнули какое-то крупное животное.
— Ситатунга, — сказал Манипа, словно я понимал, о чем речь.
— Такое большое животное, как же оно может бежать напролом через заросли, да еще по воде: ведь здесь не мелко? — спросил я проводника.
— Не по воде, — уточнил Манипа. — Эта антилопа топает прямо по папирусу... конечно, сравнительно густому. Ступая по зыбким местам, она широко расставляет удлиненные копыта. Ситатунги даже детенышей выводят на островках папируса — там хищникам до них не добраться.
— Никогда не приходилось слышать о такой антилопе, — удивленно пробормотал я.
— Мы находимся на территории заповедника — только тут их еще и можно увидеть. А в других местах они редкость. Может, поэтому о них мало кто знает.
— Жаль, я плохо ее разглядел. А какой они бывают величины?
— Сейчас на ситатунг вообще запрещено охотиться, зато раньше мой отец иногда приносил их домой и продавал мясо. Некоторые весили больше восьмидесяти килограммов.
— Восемьдесят кило — и по воде яко по суху.
— Что-что? — не понял Манипа.
— Да ничего, — говорю, — это я так...
Иногда, чтобы сократить путь, Манипа направлял нашу остроносую «мокоро» через заросли к какому-нибудь острову. На островах трава уже пожелтела, хотя местами была еще высокой. Это привлекало быстрых антилоп импал, а издали на нас сурово поглядывали большие мрачные гну, которые называются «вильдебист» — словом, заимствованным из голландского языка, что означает «дикий зверь».
Причалив к берегу, мы вошли в рощу, и тут появились травоядные покрупнее.
Местность напоминала обычную африканскую саванну: кусты и деревья сменялись степью, потом — снова рощица. Деревья привлекают животных: на открытом пространстве их видно как на ладони. Первыми, кого мы увидели в роще, были черные, или африканские, буйволы. Африканский буйвол сильно отличается от своего азиатского сородича свирепостью и непредсказуемостью. Он имеет обыкновение нападать внезапно, что объясняется его близорукостью. Плохо видя, чем занимается его «вероятный» противник, буйвол бросается на него иногда ни с того ни с сего, следуя принципу «нападение — лучшая зашита». Так это или нет, но «черныш» определенно опаснее льва, который к людям обычно равнодушен.
Вдали протопало стадо буйволов, но вот меньше чем в ста метрах от нас появился крупный самец и, увидев нас, застыл в ожидании. Манипе это не понравилось.
— Давай и мы остановимся, не будем его дразнить, — шепнул он. — Кто знает, что у него на уме.
С минуту, показавшуюся необычайно долгой, мы простояли неподвижно, играя с уставившимся на нас буйволом в «гляделки».
— Знаешь, полезай-ка ты лучше на дерево. — Проводник указал на стоящее рядом деревцо, на котором хватило бы места только для одного.
— А ты как?
— Ничего, я здесь внизу буду тебя охранять.
Не спрашивая, что он имел в виду под словом «охранять», я подчинился приказу и кое-как примостился в том месте, где ствол дерева раздваивался. Тут только вспомнил я про фотоаппарат... Но в следующее мгновение картина переменилась: на сцене появились две «дамы», которых наш галантный кавалер, по-видимому, считал своим долгом оберегать. Не обращая на нас больше внимания, он вместе с ними исчез в кустах.
— Ну же, скорее слезай с дерева и садись в «мокоро». Сейчас поедем на остров Чиф — увидишь и слонов, и львов, а может, и гиен.
Мы огибали Чиф с западной стороны по узкой протоке, разделявший этот соседний остров. Вдруг впереди послышались громкие всплески, хлюпанье, началась какая-то возня.
— Это слон, — заверил меня Манипа. — А может, и не один. Давай остановимся и поглядим...
Вернувшись из разведки, несколько смущенный Манипа сообщил, что большой слон улегся отдыхать на берегу протоки и даже малость ее перегородил. Так что трудно сказать, когда он соизволит освободить нам путь.
А после он прибавил:
— Хотя пройти там в общем-то можно. Но если мы внезапно появимся так близко от него, слон может испугаться, и тогда от «мокоро» останутся только щепки, а от нас — мокрое место.
— Ну так давай возвращаться другим путем, здесь же много разных проток...
— Вес не так просто. Справа за этим безымянным островом нам преградит путь непроходимая папирусная пробка. Огибать Чиф с восточной стороны — слишком далеко. Эдак мы не успеем в лагерь до темноты. А солнце заходит в шесть. Представляешь, каково оказаться в этом лабиринте в кромешной темноте? Потом меня за такое по головке не погладят.
— А что если спугнуть слона издали? — предложил я. — Может, он поднимется и уйдет?
— Так он не обратит на нас никакого внимания, — резонно заметил Манипа. — А подойдем близко — можем и нарваться...
— Вот так положеньице! Что же делать?
— Остается только одно — перекусить. Такой гениально простой ответ меня несколько озадачил.
— Перекусить? Так ведь мы уже завтракали...
— Значит, придется пообедать. Манипа был молод, крепок и мог не моргнув глазом смолотить зараз и завтрак, и обед, и ужин. С ловкостью заправского официанта он быстро расставил складные стульчики, стол и разложил всякую снедь. Открывая термос с чаем, я вдруг остановился и спросил:
— А что, если этот громила пожалует к нам на чашку чая без приглашения? Это тебе не буйвол. Вот, например, это деревцо он сломает, как спичку, если мы на него залезем.
— Конечно, сломает, — бесстрастно согласился Манипа. — Но с какой стати он станет его ломать?
— Да ведь слоны ломают деревья сплошь и рядом!
— Ломают, чтобы добраться до ветвей, которыми питаются. На людей же слоны просто так не нападают — только в случае явной угрозы. Правда, бывают исключения — слоны-одиночки. Среди них попадаются сущие изверги. Они-то в основном и нападают. Но такое случается редко. Так что наливай чай и не бойся — слон покушаться на него не станет.
Покончив с трапезой, мы, как чистоплотные домашние хозяйки, спустились к протоке мыть посуду. То ли наш шум потревожил великана, то ли что другое, только он вдруг поднялся. Манипа велел мне лечь в «мокоро», а сам спрятался за лодку. И мы стали ждать, что же будет дальше. К нашему облегчению, слон перешел протоку и стал подниматься на крутой берег острова Чиф. Там он остановился, повернулся к нам задом... и не заметил, как мы тихонечко прошмыгнули мимо.
Манила чувствовал себя в долгу передо мной, обещав во время наших пеших прогулок, показать мне льва и гиену, но, увы, ничего не вышло: гиены нам так и не попались, а льва я видел только наполовину. Другая его половина — голова и передняя часть туловища — была за кустами, и я мог только догадываться, что это самец.
— Точно самец, — заверил меня Манипа. — Ты только посмотри на его лапищи. У нас в Ботсване водятся самые большие львы в Африке. Они стаями нападают на буйволов и даже молодых слонов. И отступают только перед одним врагом — гиенами.
— Гиенами? — удивился я. — Но ведь львы несравнимо сильнее и больше.
— Да, один на один они никогда не сражаются — гиены трусливо убегают. Зато, когда гиены собираются в огромную стаю, — еще вопрос, кто кого. Бывает так, что львы позорно обращаются в бегство...
В конце концов нам повезло: во время очередной поездки на остров Чиф мы как на ладони видели львицу, пожиравшую антилопу гну.
— Сейчас антилоп гну у нас в Ботсване стало гораздо больше, — продолжал Манила. — А несколько лет назад, во время долгой засухи просто ужас, что творилось. Гну гибли сотнями тысяч, и все из-за изгородей.
Манипа имел в виду загородки, поставленные в разных местах Ботсваны, чтобы оградить домашний скот от диких травоядных животных, носителей заразных болезней, которые через пищу могут передаваться и людям: особенно свирепствует — и часто со смертельным исходом — ящур.
«Заборы», протянувшиеся через Калахари на сотни километров, отгородили большие пастбища, где в незасушливые времена паслись стада буйволов, гну и других антилоп, от непересыхающих водных источников — и в первую очередь дельты. Но вот ударила многолетняя засуха — это случалось и раньше, — и стада в тысячи голов стали мигрировать по знакомому им маршруту на север, к воде.
Главная трагедия происходила в глубине Калахари, южнее дельты. Самой же дельте изгороди очень помогли. С западной стороны они остановили стада скота. Не будь изгородей, скот вторгся бы на заливные луга дельты и опустошил их, оставив диких животных на вымирание.
Теперь же дельта полна жизни — на суше, в воде и даже под водой, что сильно напугало одно из семейств нашего лагеря. Отец, мать и их шестнадцатилетняя дочь как-то раз отправились на прогулку в двух «мокоро». Пирога с папой и мамой благополучно вышла из заливчика у лагеря, но с лодкой, где сидела девушка, что-то случилось. «Мокоро» вдруг подскочила на месте — проводник с пассажиркой оказались в воде, а лодка — в пасти бегемота. Откусив кусок от борта и приведя пирогу в негодность, бегемот скрылся под водой. Другая «мокоро» была уже на некотором расстоянии. Испуганные родители с ужасом ожидали, что чудовище вынырнет снова и их дочь окажется в его пасти. Проводник и девушка, словно наперегонки, поплыли к берегу, который, к счастью, был близко.
Перепуганный проводник объяснил, что раньше здесь, у самого лагеря, ничего подобного не случалось, но в других местах такие инциденты происходят и сейчас — иногда с человеческими жертвами. Дело в том, что бегемоты любят пастись ночью, а в дневное время, когда жарко, предпочитают отдыхать в воде или под водой.
В тот же день незадачливое семейство покинуло лагерь, оставив в книге для гостей такую вот запись: «Место интересное, но очень опасное».
Я часто приставал к Манипе с расспросами о бушменах. Меня интересовало прошлое и настоящее этого народа, отличающегося от большинства других африканских народов не только внешним, физическим, обликом, в частности, цветом кожи, — она у них много светлее, — но и рядом языковых особенностей, антропологи даже относят их к некоей особенной расе.
Бушмены (Бушмены, в переводе с английского букв. «кустарников народ». — разделяются на группы: кунг, конг (маконг), кхомани (нусан) и другие. — Прим. ред.) и готтентоты, исконные обитатели Южной Африки, поселились здесь задолго до прихода племен языковой группы банту, населяющих эти места сейчас. Еще до установления белого владычества банту вытеснили бушменов из лучших областей Калахари в бесплодные районы. Но «лесной народ» и там проявил незаурядные способности к выживанию, приспособившись находить воду и пишу во враждебной человеку среде.
Однако суровые условия жизни и постоянные преследования иноплеменников сильно уменьшили его численность. Хотя сегодня бушменам и отведены в Калахари специальные поселения, или, попросту говоря, резервации, — они там практически не живут: большинство предпочитают заниматься охотой и собирательством — то есть вести традиционный образ жизни кочевников. Остальные работают по найму — у тех же чернокожих и белых.
— А почему тебя интересуют бушмены? — спросил Манипа.
— Я много о них слышал и хотел бы поглядеть, где и как они живут.
— Как живут, говоришь? Плохо. Но, если хочешь на них посмотреть, можем съездить в деревушку, в самый конец дельты.
Цвет кожи бушмена, с которым меня познакомил Манипа, был, действительно, не черного, а абрикосового цвета, но в остальном, по внешности, наш бушмен мало чем отличался от других африканцев. Что было удивительно, так это его костюм: пиджак и брюки темно-синего цвета в белую полосочку. Такую пару скорее можно увидеть на дипломатическом приеме, а не на работнике фермы в дебрях Окаванго. Костюм был явно с чужого плеча — расстегнутый, слишком большого размера, пиджак странно болтался на его худощавом голом теле, обнажая выступающие ребра. На мой вопрос, не на парад ли он, часом, собрался, бушмен ответил, что костюм ему подарил заезжий европеец, и он его носит, потому что сейчас у него не осталось другой одежды.
Потом, оценив меня взглядом с ног до головы, он вдруг спросил:
— Не могли бы вы подарить мне рубаху? Сейчас время зимнее. И, хотя дни жаркие, ночью бывает холодно.
К сожалению, я не мог удовлетворить просьбу «лесного человека», так как взял с собой в дорогу только самое необходимое. А все остальное оставил в Маунге. Но я все же пообещал переслать ему кое-какую одежонку из лагеря — когда буду улетать назад в Маунг.
— Скажите, — в свою очередь обратился я к новому знакомому, — а у вас в Калахари, среди бушменов-кочевников есть родственники?
— Какие там родственники, — сокрушенно ответил он. — Те, кто и был, давно умерли. У нас был такой обычай — в тяжелые времена оставлять слабых и старых умирать в пустыне, чтобы сохранить еду и воду для более крепких. Старики сами просили, чтобы их бросали.
— Но ведь кто-то же остался в живых? — изумился я.
— Да, конечно. Те из моего рода, кто выжили, сейчас работают на фермах, как я и мой брат.
Тут к нему подошел его брат, и они заговорили на родном языке. Я заметил, что во время разговора они как-то причмокивали, но тогда не обратил на это особого внимания. Позже узнал, что чмоканье характерно для своеобразного семейства так называемых «цокающих языков», распространенных среди бушменов и готтентотов. Существует несколько типов цокающих звуков — все они выполняют функции согласных (Лингвисты, бессильные обозначить буквами эти звуки, употребляют для их обозначения восклицательные знаки и двоеточия посреди слова. Например, «tzwa! nа». — Прим. ред.).
Культура бушменов — их песни, танцы, наскальная живопись — пришла сейчас в упадок. В 90 километрах от нашего лагеря находились редкие в Калахари возвышенности — холмы Цодильо, испещренные наскальными рисунками. Это очень хорошо выполненные охрой изображения — главным образом диких животных, а иногда людей. Рисунков очень много, может быть, больше тысячи. Кто их создал? Живущие около Цодильо бушмены об этом понятия не имеют...
Но, в общем, от этой страны у меня осталось отрадное впечатление, потому что люди здесь строят свою жизнь цивилизовано, без расовой вражды, и старательно оберегают уникальный дар природы, дельту реки Окаванго, впадающей в песчаный океан Калахари.
Вадим Добров
Ботсвана
Via est vita: Проклятая дорога
Путешествие по «мертвой» трассе Салехард — Игарка
Мы летим в известную неизвестность. Прямо на восток — туда, где нас никто не ждет, кроме нескончаемых речек, проток, болот и озер с пятнами голой тундры и дремучей тайги. Мы летим на высоте 140-150 метров над пришедшей в полную негодность некогда легендарной линией связи Салехард — Игарка на вертолете Ново-Уренгойского авиаотряда. Чудом уцелевшие телеграфные столбы — основной наш ориентир. Другой, еще более зловещий ориентир, — восточное крыло последней великой сталинской стройки — железной дороги Салехард — Игарка, или «мертвой дороги». Мертвой, потому что не закончена, мертвой и потому, что строилась на костях заключенных советских исправительно-трудовых, а, по Александру Солженицыну, — «истребительно-трудовых» лагерей (МТЛ). Цель нашей экспедиции — найти по маршруту, пролегающему от реки Пур до притока Енисея Турухана, хотя бы один такой островок Архипелага ГуЛАГ, а если быть точнее, островок второй зэковской империи, созданной перед Великой Отечественной, — Главного Управления Лагерей Железнодорожного Строительства (ГУЛДЖС)...
Серпантином петляет под нами река Хадыр-Яха, или, по-простому, — Хадырка. Бот еще одна — Салю-Яха Тарка; кое-где попадаются по пути избы связистов-обходчиков. Когда действовала линия Салехард — Игарка, избы находились на расстоянии 10-20 километров друг от друга...
О том, что закончился Пуровский район и начался Красноселькупский, нам напомнила топографическая карта новоуренгойского краеведа Константина Егорова. Если у ненцев река называется «Яха», то у селькупов — « Кы». И пошли речки Воргэ- Ката-рьгль-Кы, Мэрхы-Кы, Кораль-Кы, Вар-ко-Сыль-Кы, озеро Кыпа-Кыль-Нярэ... Что означают все эти названия"? Ничего особенного. Коренные жители — ненцы, селькупы, ханты — что видели вокруг себя, то и переносили в название. Тарка — развилка, приток реки, Хадыр — скалистый берег, Салю — песчаный, Воргэ — болотистая местность, Нярэ — моховое болото, Кыпа — начало реки, Карко-Сыль — лесной холм в тундре. Весь этот «дыр-пыр» воспринимался бы на слух даже забавно, если бы не одно обстоятельство: через блистер вертолета вокруг не видишь ничего, что напоминало бы о присутствии человека. Заснеженное, покрытое льдом пространство. Вдоль речушек, местами совсем не промерзших, также извилисто тянутся урманные леса. Где их нет — озера, болота.
Как же люди тянули через всю эту мерзлую топь линию связи, с избами и землянками «станционных смотрителей»"? И уже за пределами человеческого понимания вопрос: как прокладывалась на этом же пути одноколейная магистраль Салехард-Игарка протяженностью (по проекту) 1263 километра?..
Смотришь вниз на нее, проклятую, одинокую и охолодевшую — другого определения и не подобрать, — и слышится тихий заунывный голос бывшей заключенной, поэта и музыканта Татьяны Лещенко-Сухомлиной:
Ты не согретая, мне тебя жаль,
Твоя мерзлота не растает.
Над тундрой стоит такая печаль,
Какой на земле не бывает...
Идея проложить трансконтинентальную железнодорожную магистраль по северу России — как бы дублера Северного морского пути — витала в государственных умах еще до семнадцатого года. Но царское правительство остановилось на более реальном проекте — Транссибе. С 1891 по 1905 год была построена гигантская одноколейная Транссибирская магистраль, протянувшаяся на 7416 километров от Челябинска до Владивостока. Что касается Северной железной дороги, при том уровне развития науки и техники, какой был в первые годы советской власти, ее могли проложить только зэки, работавшие за пайку хлеба и под дулами винтовок и автоматов. Не хочу повторять леденящие душу строки из солженицынского «Архипелага ГУЛАГ» о порядках в СевЖелДорЛаге — на участке от Котласа до реки Печоры, и в Печор-Лаге — на участке от реки Печоры до Воркуты... Остановлюсь лишь на проекте «мертвой дороги» Салехард — Игарка, о которой Александр Солженицын только упоминает.
4 февраля 1947 года Совет Министров обязал МВД и Главное управление Севморпути выбрать место для строительства морского порта в Обской губе, южнее мыса Каменного, а также железной дороги к нему. 17 февраля была создана Северная проектно-изыскательская экспедиция. 22 апреля Совмин поручает МВД строить железную дорогу Салехард — Чум. 1 мая развернулись изыскательские и строительные работы: железная дорога от Оби, в районе Лабытнанги, должна была повернуть к поселку Яр-Сале, затем на Новый порт и мыс Каменный. Но изыскатели определили, что морской, а значит, глубоководный порт построить в запланированном месте практически невозможно. Новое постановление Совета Министров о переносе порта на Енисей, в район Игарки, окончательно определило направление первого этапа трансполярной магистрали, прокладку которой поручили Главному управлению лагерного железнодорожного строительства — ведомству, возглавляемому Нафталием Френкелем: это он в свое время предложил Сталину изощренную концепцию построения социализма с использованием труда заключенных. При ГУЛДЖС незамедлительно создается Северное управление. В его состав вошли два крыла будущей магистрали: западное — 501-я стройка, от Салехарда до левого берега Пура, и восточное — 503-я стройка, от Игарки до правого берега Пура, как раз там, где сейчас стоит поселок Уренгой, с которого в конце шестидесятых началось освоение уникального газоконденсатного месторождения.
На новой одноколейной дороге предполагалось построить 28 станций, через каждые 40-60 километров. Для переправы через Обь и Енисей за границей заказали два парома. Далее доселе невиданная «стройка коммунизма» должна была пойти через Колыму и Чукотку, по долинам рек Нижняя Тунгуска, Вилюй, Алдан, Индигирка... А там и Берингов пролив не за горами...
О 501-й уже немало написано в последнее время. Так, тюменские и ямальские журналисты по возвращении из экспедиций опубликовали подробные отчеты об увиденном: они встречались с теми, кто работал на западном крыле дороги. А вот о 503-й стройке ямальцы знают меньше, потому что шла она, по сути дела, от Норильска, ведь ввод в строй железной дороги должен был обеспечить круглогодичный вывоз продукции с местного горно-металлургического комбината. Хотя не секрет, что пересыльный пункт был в поселке Тазовский. Через местный отдел ГПУ на баржах в верховья реки Таз отправляли тысячи политических заключенных, а заодно, чтобы у «изменников Родины» земля горела под ногами, с ними вели опасных рецидивистов-уголовников, приговоренных к 10-15 годам строгого режима. Так, с лета 1949-го там, где водным путем можно было доставить подневольный люд, минимум необходимого провианта, оборудование, включая рельсы и разукомплектованные паровозы, начались беспримерные каторжные работы...
На всем протяжении «мертвой дороги» от Пура до Таза нам редко попадались строения, хоть чем-то напоминавшие лагеря заключенных. Дело в том, что в 1953 году, после смерти Сталина, большие начальники решили не только законсервировать стройку, но и уничтожить все концлагеря Северного управления ГУЛДЖС. По всей видимости, боялись разоблачения. Да и как не бояться?..
Тысячи людей замерзли, погибли от истощения и непосильной работы на этой обозначенной лишь условным направлением трассе — тела их не просто хоронили без гробов, привязывая к ноге только бирку с номером личного дела... трупы едва присыпали землей.
Поделиться книгой: