Помоги проекту - поделись книгой:
Ручаюсь: уже в аэропорту вы не раз услышите гостеприимное «Мабухай!» Его произнесет девушка у трапа, даря душистое ожерелье из белых цветов сампагиты. Его повторит улыбчивый таможенник; первые встречные, незнакомые люди.
Толпа осаждала аэровокзал. Люди рвались к дверям с надписью «Прибытие». Я еще не знала, что это манильцы встречают родственников, отработавших по контракту за рубежом, поднакопивших денег и теперь возвращающихся с радужными надеждами — купить квартиру, открыть небольшое дело... Радостные возгласы, похлопывания по плечу... И завистливые взгляды тех, кому некого встречать, кто пришел просто поглазеть на недоступный, но такой заманчивый мир у взлетной полосы.
С трудом протиснувшись сквозь толпу, сажусь в такси и через полчаса вхожу в прохладный холл гостиницы «Хилтон», оставив на улице паркую жару и длинные ряды тонких саженцев с табличками: «Помогите мне расти, я — ваше будущее!»
Манила — город вечного лета, полный цветов и солнца, лежит у экватора, на острове Лусон, в Тихом океане. Манила по-тагальски значит — «Там есть нила» — трава, которая и сегодня плывет по реке Пасигу, как нескончаемый «зеленый ледоход».
Как рассказать о городе, чтобы зримыми стали его краски, ощутимыми его запахи?
...Встану пораньше, пока небо еще дышит свежестью. Тихо. Большинство манильцев еще спит. Но уже усердно метут улицы дворники в оранжевой униформе — Манила очень чистый город. На рынках из фургонов выгружают плетеные ящики с курами, утками, поросятами. Живой товар визжит, хлопает крыльями... Рыбаки привозят первый улов. На банановых листьях, переложенные кусочками льда, трепыхаются рыбы, лангусты, кальмары, чернильные каракатицы. Можно купить челюсть акулы, похожую на частокол; хвост ската — амулет от сглаза, перламутровую раковину с волшебным гулом моря... Как во времена Гончарова, ананасы таскают связками. Только тогда их продавали по доллару за сотню, теперь... за штуку.
Мальчик, разносчик газет, на ходу жует крупук — чипсы из сушеных креветок. В зыбкой тени пальмы, на земле спит бездомный; мухи ползают по его лицу, но это нисколько его не тревожит... Катят на велосипедах после ночного дежурства охранники — рослые парни в синей форме с погонами, с кольтом за поясом. К вечеру они вновь займут свои места у входов в банки, офисы, особняки... Парнишка везет на тачке огромную глыбу голубоватого, тающего льда. У ресторана лед сбросят на пол, расколют и разложат по стаканам с соком... Встретились на углу и о чем-то судачат две кухарки... Слышен протяжный вопль уличного продавца: «Ба-а-лут!!» Это утиное яйцо, в котором уже сформировался птенец. Яйцо отваривают или пекут в золе. Говорят, очень тонизирует. Манила — большая любительница балута, поглощает его во множестве...
Кончилась служба в церкви. Сгоняя с лица елейное выражение, прихожане направляются к машинам, обсуждая житейские проблемы. Торопливо прошла «мейд» — домашняя прислуга. Она есть в каждой мало-мальски состоятельной семье. Ей положена белая спецодежда, скудное жалование и неограниченный рабочий день... Из кафе вышла «сладкая парочка» — похожий на шкипера солидный рыжий бородач и совсем юная филиппинка. Такая картинка в Маниле не редкость. И чем старше джентльмен, тем моложе и красивее его смуглая подружка.
Утро дает старт бешеному автомобильному марафону. «Танцуя» на круглой полосатой тумбе, регулирует движение полицейский. В его руках, как у жонглера, мелькает белый жезл, а сам он, несмотря на явно избыточный вес, легко прищелкивает каблуками. Сейчас для упитанных дорожных стражей настала нелегкая пора: их шеф, считая, что полиция должна быть приятной для глаз, распорядился: всем сесть на разгрузочную диету. Кто не сбросит лишний вес за месяц, будет отправлен в лагеря для похудения; если же и это не поможет, — в отставку!
Улицы Манилы заполонили джипни. Они появились еще в конце второй мировой войны, когда американские солдаты за бесценок распродавали военное имущество. Многие предприимчивые филиппинцы тогда обзавелись джипами, сделав из них джипни — маршрутные такси для «тао» (простого человека). Джипни недорог, удобен, его можно остановить в любом месте. Как правило, водитель — не владелец, а арендатор машины. Он сам покупает бензин, выбирает маршрут, часы работы. Часть выручки отдает хозяину.
Чтобы выделиться из тысяч собратьев, таксисты дают машинам звучные имена, разрисовывают кузов. В кабине устанавливают алтарь с Мадонной, чтобы хранила в пути. Ветровое стекло так обклеивают картинками, что дороги не видно. А на капот водружают зеркала и фигурки лошадей из белого металла. Почему лошадей? Возможно, это ностальгия по тем временам, когда лошадь и «кучеро» были единственными хозяевами дорог. Когда вся «испанская» (Филиппины долгое время были испанской колонией (вторая половина XVI в. — коней XIX в.). Потом их сменили американцы, и только в 1946 году Филиппины стали суверенным государством.) Манила съезжалась на вечернее гуляние «кальсадо». В экипажах сидели бледные черноглазые сеньоры в кружевных мантильях, с веером в руке. Это были прогулки напоказ, шанс щегольнуть новой лошадью, жокеем, любовником...
Несмотря на все усилия полицейского, автомарафон не поддается никакой регулировке. Кажется, все водители включились в гонку за лидером. Мчатся рейсовые автобусы-мастодонты, почти не замедляя скорости на остановках. Пассажиры вскакивают в автобус и выпрыгивают из него на ходу. Им помогают кондукторы. В салоне их двое — по одному на дверь. Прибавьте к этому поток мотоциклистов, везущих целые семьи. Женщины сидят сзади не по-кавалерийски, как у нас, а грациозно свесив ноги на одну сторону, покачивая тонкими каблучками.
В этом году в Маниле проложили первую ветку «наземного метро» — линию электрички. Но она не изменила ситуацию.
Полмиллиона машин несутся, отчаянно сигналя (хотя звуковые сигналы запрещены), сбиваясь на перекрестках в плотные пробки. Попадешь в такой «джем» — сиди, не рыпайся, жди, когда вытащат. «У нас не пробки, а уличные джунгли», — невесело шутят манильцы. Шутки шутками, но как новичку разобраться в густой паутине улиц? Как передвигаться по огромному городу?
Пока я раздумывала над этим, в гостиницу явился маленький подвижный человек, назвавшийся дилером по аренде машин. И через три часа у подъезда стояла просторная черная «импала» с водителем Феликсом. Он оказался отличным профессионалом, хотя и рисковым. Иной раз не удержишься:
— Феликс, ради Бога, не дави этого несчастного. Дай ему пройти!
— Подумаешь! — отшучивался он. — Нас почти шестьдесят миллионов. Одним больше, одним меньше. Что изменится?
В джинсах, в тщательно отутюженной белоснежной рубашке и темных очках, он производил впечатление преуспевающего человека.
— Феликс, а ты не скучаешь по родным местам?
— Конечно, скучаю! Скоро фиеста, поеду домой, в деревню, заберу сына. Ему пошел тринадцатый год. Пора пристраивать к делу. Тут я присмотрел местечко на бензоколонке. Много не заработает, но сыт будет. Потом, даст Бог, удастся скопить деньжат, арендуем джипни — почти свой бизнес. Тогда и сына обучу, возьму в напарники.
Феликс стал моим верным гидом и помощником. Правда, случались и казусы. Но с кем не бывает?
Однажды мне понадобилось срочно сделать фотографии на документы.
— Феликс, не знаешь ли хорошей фотостудии?
— Нет проблем!
Проехали центр, замелькали улицы поскромнее, а «хорошей фотостудии» все не было. Наконец, с трудом вписавшись в поворот, Феликс свернул в переулок и затормозил у сточной канавы.
— Приехали!
Из-под колес с квохтаньем разлетелись куры. На домах, прилепившихся друг к другу, красовались вывески, выведенные рукой доморощенного художника: «Мадам Тина — моды из Парижа», «Мадам Люси — салон красоты», «Моментальное фото»... В комнате, куда я не без робости вошла, за швейной машинкой сидела женщина. У се ног, на циновке возились малыши. Тут же на топчане лежал мальчуган постарше с забинтованной головой. Феликс что-то шепнул хозяйке: она отложила шитье, улыбнулась и повела по шаткой скрипучей лестнице наверх, в «ателье». Там, на сдвинутых стульях, накрыв лицо газетой, спал мужчина в шортах и расстегнутой рубахе. От скрипа ступеней и наших голосов он проснулся и, протирая глаза, шагнул навстречу. Это и был «первоклассный» фотограф. Взяв со стола видавшую виды любительскую камеру, он пощелкал ею. Я откланялась. Через час Феликс привез отпечатки. Конечно, они никуда не годились, хотя стоили втрое дороже, чем в самом лучшем ателье столицы.
— Видите ли, — виновато бормотал мой Сусанин, — мы из одной деревни, это мой друг. Вместе на последние гроши покупали билет на поезд... Вначале ему везло, даже семью перевез сюда. Ну а потом дела пошли совсем плохо. Что делать? Конкуренция! Сейчас он бедствует. Да еще сына сбила машина, нечем оплатить счет из больницы. Разве мог я упустить шанс дать ему заработать?.. Извините, — еще раз повторил Феликс. — Я поступил как Энгот... (Герой «мыльного» сериала «Филиппинская жизнь» — хвастливый, глуповатый и не очень честный малый.)
— Нет, ты поступил как Феликс... И забудем об этом.
Знакомство со старой Манилой обычно начинается с испанской крепости Интрамурос. Когда-то здесь было цветущее поселение раджи Солимана — Мэйнила. Пушки и арбалеты испанцев смели его с лица земли, и на пепелище вырос «вечно благородный каменный город» с ратушей, фортом Сантьяго и собором Сан-Агустин. Четыреста лет стоит на земле Интрамурос. Многое помнят его обросшие мхом стены: звон колоколов, заставлявший окрестные деревни цепенеть и преклонять колена; глухие удары бамбуковых палок по пяткам и затылкам провинившихся «индио» (так пренебрежительно называли островитян), звуки полковой музыки на площади у ратуши, стоны и молитвы узников цитадели. Ни один индио не смел появляться на улицах Интрамуроса. Кроме слуг, солдат и узников форта...
Сегодня Интрамурос — заповедный музей. Древнее сердце Манилы, состоящее из тишины, серого камня и тусклой позолоты соборов. Наскоро прослушав рассказ гида о временах, когда в стране хозяйничали разомлевшие от солнца идальго, колониальные чиновники и кюре, гости Манилы, в их числе и я, садятся в комфортабельные автобусы и по бульвару Рохаса спешат в центр, где столица демонстрирует небоскребы, пятизвездочные отели, дорогие магазины, где можно купить вазу, расписанную самим Сальвадором Дали, и прочие диковинки.
Современная Манила говорит по-тагальски и по-английски. Это сложный конгломерат из семнадцати непохожих городов-спутников. Здесь есть свой Манхэттен — деловой и финансовый центр Макати; свой Монмартр — улица Мабини, где живут художники и богема; фабричные окраины, которые кормят, одевают десятимиллионный город и дают ему свет. Свое Сохо — припортовые «улицы греха». И хотя только что в Маниле прошла международная религиозная конференция по борьбе с порнографией, ночные утехи изжить не удалось: напротив — они стали дороже. Замаскированные под сауны, массажные кабинеты, дансинги, публичные дома продолжают процветать. Не совладали власти и с азартными играми, жульническими лотереями, петушиными боями. Более того: самая большая манильская арена «Ла Лома» отвоевала себе право проводить бои дважды в неделю вместо одного (как принято по всей стране). Страсть филиппинцев к петушиным боям общеизвестна. Говорят, случись землетрясение или пожар, настоящий тагал сперва спасет любимого бойцовского петуха, а потом уже жену и детей.
Манила — крупный порт. Здесь всегда пахнет смолой, кожей, нефтью, вспотевшими телами... Порт не знает отдыха. В трюмы грузят копру, сахар, пеньку, древесину. Выгружают компьютеры, станки.
Недалеко от порта — здание из светло-серого гранита в виде куба. Это Культурный центр, средоточие духовной жизни столицы. На концерты мировых знаменитостей съезжается весь бомонд. Есть, конечно, истинные ценители музыки. Но больше таких, кто приходит «для престижа». Сидят, бедняги, маются в креслах, борются со сном, изо всех сил стараясь «сделать лицо». Такое же выражение я замечала на лицах бизнесменов во время Рождественских балов. «Смотрите, я бодр и свеж! Со мной можно иметь дела!»
Физическая форма — предмет особой заботы. В Маниле мало тучных, малоподвижных людей. Все любят спорт. Но чтобы стать членом клуба, где играют в теннис или пелоту, нужно внести солидный взнос. Не всем по карману.
Если вы хотите сделать недорогую, но удачную покупку, поезжайте в чайна-таун, китайский городок в большой филиппинской столице.
Я стою на мосту Джонс-бридж, по которому сто пятьдесят лет назад шел «утомленный жаром» и долгим плаванием писатель Гончаров. Он заметил, что в два часа дня город точно вымер. Только изредка пробегали с поклажей на плечах босоногие индио... С тех пор много воды утекло в Пасите. Тот же мост в китайском районе, те же два часа пополудни, но никто и не помышляет о сиесте.
В чайнатауне живет миллион китайцев со своими верованиями, обычаями, укладом жизни. Живописно и неряшливо на узких улочках. Пахнет ваксой, чесноком, пряностями. Фасады домов сплошь завешаны рекламой. Чайнатаун торгует, мастерит, развлекает, исцеляет, предсказывает судьбу. Сюда приезжают из «европейской Манилы» прокатиться на фаэтоне, отведать настоящей китайской кухни.
Хозяева лавок, пожилые степенные китайцы, вечно чем-то заняты: читают газеты, пьют чай, но зорко следят за каждым входящим. Их подручные, бойкие девчонки-китаянки, тащат вас за руку: «Плача нада? Майка нада?» Тут же вынесут стакан сока или чашку кофе и навяжут совершенно ненужную вещь.
«Мы не развивающаяся страна, — невесело шутят филиппинцы, — мы страна развлекающая». Манила набита туристами круглый год. Вот и гостиница, в которой я живу, — типичный туристский город под крышей. Здесь есть все: оранжерея, сауны, магазины и даже церковь, где по субботам и воскресеньям проходят венчания с органной музыкой и морем цветов. Холл гостиницы забит баулами. Суета. Вавилонское смешение лиц, языков...
Окна моего номера выходят на бассейн. Вижу, как нежатся на солнце гости отеля. Вот солдат американской морской пехоты, скинув форму, в плавках, вальяжно развалился в шезлонге. Над ним колдуют две филиппинки: одна занимается руками, другая делает педикюр. Японцы возникают группами. Юркие, озабоченные, вечно куда-то спешат. Даже на специально организуемые для них секс-туры приезжают здоровым коллективом.
Сегодня в холле висит объявление: «Индийский маг и астролог, профессор Шамшир готов проконсультировать желающих».
— Не завидую гадальщикам, — заметил ехавший со мной в лифте седой господин. — Предсказывая судьбу другим, сами ни во что не верят.
И все же дела у мага идут неплохо. Суеверие в людях неистребимо. Отель «Хилтон» — громадина в двадцать два этажа, но... без тринадцатого. «Зачем искушать судьбу — сказал менеджер. — В жизни и так много сюрпризов».
Один такой сюрприз преподнес своим гостям персонал отеля. Забастовку. Утром не принесли газет. Остался неубранным номер. Закрылись бары. Исчез куда-то смотритель бассейна, заперев в кладовке лежаки. Не было лифтеров, швейцара... Царил хаос.
Все утро бассейн и солярий пустовали. Но в полдень одна бойкая туристка в купальнике проникла туда... через церковь. Ее примеру последовали другие. С удивлением взирал святой отец на бежавших мимо полуголых людей. Но что туристам забастовка? Они заплатили доллары и хотят получить все обещанное сполна. Где-то раздобыли ключи, растащили лежаки, матрасы и уже ныряли, наслаждаясь прохладой воды.
Вскоре конфликт дирекции и служащих был улажен. Нормальная жизнь отеля продолжалась. И, как всегда, в четверг вечером для гостей отеля и их друзей был дан бесплатный званый ужин. Но долго в этом раю не проживешь. Принесли счет за тринадцать дней проживания — в глазах потемнело! Поистине, тринадцать — роковое число!
Под вечер, когда пушка в старом форте Сантьяго оповестит, что рабочий день закончен, манильцы потянутся в Парк Рисаля. Подышать прохладой, полежать на траве, покататься на роликах. Плеск фонтанов, веселая толчея возле продавцов мороженого и воздушных шаров создают впечатление праздника.
Парк Рисаля — это еще и святое место: здесь погребен «отец нации» — Хосе Рисаль. Врач, философ, писатель, поэт, много сделавший для подготовки филиппинской освободительной революции. Ему было тридцать пять, когда в 1898 году его казнили испанские колонизаторы.
Наконец, парк — это театр и консерватория под небом. Здесь раз в неделю дает бесплатные концерты Национальный симфонический оркестр... Сегодня в парке выбирают «Мисс Жемчужину Востока». По эстраде прохаживаются юные феи.
— Правда, филиппинки красивы? — спрашивали меня знакомые в Москве.
Правда. Еще Гончаров заметил: «Тагалки — большие кокетки. Как хорош смуглый цвет лица при живых страстных глазах. Вас поразила бы еще стройность этих женщин». Филиппинки красивы особой южной красотой, смуглой и горячей: легкая походка, кошачья пластика, каскад волос, гладкая кожа. До старости женщины сохраняют гибкость и подвижность. В одежде филиппинка выбирает спортивный стиль — джинсы и майка. Но непременно в сочетании с обувью на тонком, высоком каблуке.
Любая девушка мечтает победить в конкурсе красоты, чтобы потом сняться в кино или выйти замуж за миллионера. Есть еще другой шанс: выйти замуж в Европе. В Маниле, как грибы, вырастают брачные конторы «на вывоз невест». Их фотографируют, снимают мерки — рост, вес, объем груди и талии... Востребованных кандидаток фирма шлет на смотрины. Но до заветного венца доходит ничтожный процент. Большинство возвращается домой с разбитыми надеждами. Как тут говорят: «Ушла цыпленком, вернулась наседкой». И часто несостоявшиеся невесты устраиваются в бары. Их удел — разносить бутылки, мыть посуду, развлекать клиентов.
Каждый, кто провел в Маниле хотя бы один день, мог убедиться в радушии филиппинцев. Случайный прохожий предложит помощь, позовет в гости, вручит визитную карточку. Полицейский оставит пост, чтобы помочь вам перейти улицу. Крестьянин вернет на поле своего буйвола-карабао, увидев, что вы не успели сделать кадр. Друзьям филиппинцы готовы оказать любую услугу. Но если уловят в общении хоть малейшую фальшь, — контакта не будет! Самолюбивые люди, они не выносят окрика, высокомерного тона. Есть емкое тагальское слово — «хийя» — честь, стыд, скромность, доброта... Имеющий «хийя» — человек достойный. Потерявший его — будет осмеян обществом. А хуже наказания нет.
В Маниле вы не увидите злых лиц. Огорченные, расстроенные — да! Но злых, сумрачных — не встречала. Если в дороге застряла маршрутка, никто из пассажиров не станет шуметь, проклинать водителя, соседей, власти, а молча выйдет из машины и продолжит путь пешком. Вы не услышите грубой перебранки на улице. Никто не оттолкнет локтем в магазине.
Конечно, это не исключает случаев преступности. Лет десять назад Манилу держала в страхе банда с почему-то русским названием «Спутник». Сейчас ее сменила другая — «Будол-Будол»...
Часто филиппинцы называют свою нацию «гибридом огня с водой». «Что вы хотите от нас? Почти четыреста лет мы жили в испанском монастыре и полвека в Голливуде. Наши предки дали нам открытость души, китайцы — сдержанность, испанцы подарили фиесты, американцы приохотили к бизнесу. Ну а жизнелюбие и достоинство мы унаследовали от своих предков».
Филиппинцы — коренной южный островной народ, только носят испанские имена, любят говорить по-английски и верят в Христа и Мадонну. Недавно страна праздновала 50-летие суверенной Республики. Президент Рамос обратился с открытым письмом к ученицам католической школы (а по существу ко всем): «Мы должны упорно работать, истово молиться и помогать друг другу». Что ж, неплохая программа!
Филиппины — единственная в Азии католическая страна. Разводы здесь запрещены. Узы семьи незыблемы. То, что у нас зовется «седьмая вода на киселе», тут — ближайшее родство. Как-то меня пригласил в гости преподаватель университета: «Увидите филиппинскую семью. Сейчас пасхальные каникулы, и у меня гостят сорок девять кузенов и кузин». Просторный дом на берегу океана, казалось, звенел и раскачивался. Гремела музыка, мелькали халаты, бикини. Пели, качались в гамаке, играли в шахматы. Привезли даже бабушку в инвалидном кресле. Пока мы купались, в доме готовилось застолье — на вертеле жарили целого поросенка. Самые вкусные куски — хвост и шкурку — подали родителям и гостям.
Да, иной раз позавидуешь умению филиппинцев веселиться. Не успели проводить Рождество, как празднуют День Святого Валентина. Потом приходит Пасха. Правда, накануне, в святую неделю, Манила постится: не ест мяса, не целуется в парках, не играет свадеб. В эти дни фанатики добровольно принимают на себя муки Христа. В пригороде Манилы их распинают на кресте, пробивая ладони и стопы гвоздями. Через два-три часа снимают с креста, увозят домой, где они «принимают ванны и лечатся алкоголем». И что удивительно: раны быстро заживают, никаких последствий. Что толкает этих несчастных на Голгофу? Возможно, желание искупить грехи или вымолить счастье для ближних. Кто знает?.. Но вот пост прошел, и Манила вновь повеселела. Люди, живущие бок о бок с вулканами и тайфунами, умеют ценить жизнь. Фиесты, танцы, песни. Поют они везде — в поле и дома, в храме и в магазине. Хором и в одиночку.
...Два года я преподавала в Маниле русский язык. Занятия мы начинали в октябре и кончали в мае. Весной, когда нет дождей и город раскаляется от жары, не хватает электроэнергии, нередко вырубаются кондиционеры, гаснет свет. Когда такое случалось в нашей аудитории, никто не хотел уходить. «Давайте споем!» — просили меня. Мы открывали окна, и кто-нибудь начинал: «Я встретил вас, и все былое»... Студенты пели негромко, разложив мелодию на многоголосие и нежность. И останавливались прохожие, слушая русский романс...
«А все же жаль покидать Манилу!» — повторяла я вслед за Гончаровым, собираясь домой.
Елизавета Сумленова /фото автора
Мабухай, Манила!
Via est vita: Окаванго впадающая в пустыню
Своенравна река Окаванго. Казалось бы, начинаясь всего лишь в трехстах километрах от Атлантического океана, туда бы она и должна устремить свои воды. Ан нет, отвернулась от него Окаванго, словно влечет ее к себе другой океан, Индийский, — там, в тысячах километров на юго-востоке. Но не может река достичь его: жадные пески Калахари иссушают ее всю, без остатка. Однако перед тем как принести себя в жертву огнедышащей пустыне Окаванго широко разливается, образуя самую большую внутриконтинентальную дельту в мире.
На двадцать тысяч квадратных километров раскинулась дельта Окаванго, давшая приют рыбам, пернатым и хищникам и — в последнюю очередь — человеку. Трудно человеку пробираться через густые заросли папируса, покрывающие зыбкие топи. Девственными остаются просторы дельты — ее многочисленные острова и островки. Многие из них обязаны своим существованием трудолюбивым термитам: это они в сухое время строят высокие термитники и разрыхляют почву, в которую потом пускают корни растения.
Лицо дельты постоянно меняется — с каждым годом и сезоном. И причина тому — сама река и ее исконные обитатели. Термиты строят острова, а бегемоты прокладывают протоки к островам — местам новых пастбищ. По этим протокам, через тростники, пробираются редкие посетители тех глухих мест. Единственным средством передвижения служат туземные пироги, выдолбленные из стволов деревьев, — «мокоро». Благодаря узкому, вытянутому корпусу они могут двигаться среди зарослей папируса, правда, если заросли не слишком густы.
Удивительна та легкость, с какой иные виды растительного и животного мира приноровились к жизни в дельте (чему я был свидетелем) и в засушливых, почти безводных условиях центральной Калахари.
Когда говорят о Калахари, обычно напрашивается словосочетание: «мертвая пустыня». Пустыня — да, но мертвая — нет. Там есть вода и, соответственно, жизнь. Все верно: вода скрыта под самым мощным в мире песчаным покровом, протянувшимся на расстояние, равное пространству между Уралом и Польшей. К каким только уловкам ни прибегают растения, чтобы добраться до драгоценной влаги и не дать ей уйти еще глубже. Густо переплетенная корневая система трав задерживает дождевую воду. Корни некоторых акаций уходят на глубину до 30 метров. Крупные корнеплоды умудряются накапливать в себе до 10 литров воды. Эти клубни скрыты не очень глубоко, и, к примеру, антилопы спрингбоки, вырывая их из-под земли и поедая, великолепно утоляют жажду, даже вдали от водоемов. Точно так же и хищники: они получают воду из организма своих жертв.
Другой источник животворной в здешних краях влаги — дождь. Но он не часто одаривает пустыню.
Для Калахари типичны два сезона — сухое и дождливое время, хотя в обычном смысле сезонами их не назовешь. Сухой период длится с мая по октябрь; дождливый — с ноября по апрель. Впрочем, слово «дождливый» вполне можно взять в кавычки, так как дожди в это время почти не идут. И если засуха продолжается несколько лет подряд, то бедствуют и животные, и люди. Но стоит живительной влаге хлынуть с небес — значительная часть Калахари преображается. На огромных пространствах появляются травы, высохшие озера наполняются водой, привлекая разноголосые птичьи стаи; животные разбредаются на многие тысячи квадратных километров. Недаром в Ботсване и для денежной единицы, и для приветствия употребляется то же самое слово: «пула», что означает «дождь».
Однако то, что происходит в дельте, отчасти не зависит от местных атмосферных условий. Окаванго берет начало в Анголе и сотни километров течет по гористой местности. В горах Анголы, в обычный для тех субэкваториальных широт период муссонов, скапливается много влаги, и Окаванго исправно доносит ее до самой дельты — через полторы тысячи километров.
Благодаря равнинному характеру местности и ширине дельты река течет неторопливо — со скоростью до одного километра в день, так что разливается она тоже медленно. И новой воде нужно почти пять месяцев, чтобы покрыть расстояние от верховья дельты до ее низовья, где она постепенно уходит в песок. Уходит — но не совсем. Окаванго, как бы не желая сдаваться, собирается с последними силами — и крохотным ручьем течет дальше через Калахари, правда, уже под другим названием — Ботлетле. Таким образом, дождевая вода, питающая Окаванго в горах Анголы, достигает низовьев дельты примерно за полгода — как раз в разгар сухого сезона в Ботсване. А вода в дельте кристально чистая: она медленно протекает через папирусные и тростниковые заросли — своего рода «фильтры», и поэтому пригодна для питья.
Почти в самом сердце дельты расположен городок Маунг. Когда-то на его месте ютилась небольшая деревушка, и это не могло не сказаться на пестром внешнем облике города. Рядом с высоким современным зданием телекоммуникационного центра здесь гнездятся характерные африканские хижинки, так называемые «рондавели». Мощные дизельные установки громыхают на набережной, куда, по рассказам, иногда выбираются крокодилы, пожирающие нерадивых зевак — по несколько человек в год. На улицах среди прохожих, одетых в обычные летние одежды, частенько можно увидеть хереро в широченных юбках, которые скорее пригодны для бальных танцев, нежели для хождения по пескам Маунга. Эту странную моду племя хереро когда-то переняло у немецких миссионеров и теперь необычайно гордятся своим платьем.
Но в чем жители городка едины, так это в своем радушии. Здесь все приветливы — как черные, так и белые. Возможно, это объясняется тем, что Ботсване удалось избежать худших форм британского колониализма и апартеида, проводимого в конце прошлого века Сесилем Родсом в других странах на юге Африки. Люди разных цветов кожи здесь и правда живут в дружбе. Я сам убедился в этом, когда побывал на одном собрании, происходившем в Маунге. Члены собрания разбирали вопросы о правах на охоту и пользование водой озера Нгами, расположенного к югу от дельты Окаванго.
Дело в том, что берега Нгами — истинное царство животных... когда в озере, разумеется, есть вода. В засуху же Нгами высыхает до самого дна.
Сейчас там жизнь кипела. Однако, несмотря на изобилие живности, охотиться следовало по правилам. Понятно, что охота для местных жителей — важный источник пропитания. Но даже для них приходилось устанавливать ограничения — нельзя же истреблять животных без разбору! Не говоря уже об иностранцах: может, им вообще запретить охотиться? Впрочем, с экономической точки зрения, это было бы неразумно, поскольку приезжие белые охотники — народ зажиточный и за трофей — например, зебру — они готовы выложить раз в десять, а то и в сто больше, чем в состоянии заплатить за право охотиться на ту же зебру местный житель...
А куда и сколько воды можно отвести, чтобы не нарушить экологический баланс в дельте Окаванго?..
В общем, собрание длилось несколько часов. В зале и президиуме были и белые, и черные; председательствовала белая женщина — она же переводчица. Было ясно, что английский язык понятен всем, но некоторые выступавшие говорили на родном тсвана, и тогда слово переходило председательствующей переводчице. По выступлениям было также очевидно, что белые были гражданами республики Ботсвана. Насколько мне удалось узнать, в Ботсване никто и ничто не может вынудить белых принять гражданство — ни правительство, ни обстоятельства. Переселяясь сюда из других стран, они совершенно добровольно становятся гражданами «негритянского» государства, что вовсе не характерно для белых в других странах Африки.
Честно признаться, меня не столько интересовали рассматриваемые вопросы, в сущности, мне, чужаку, непонятные, сколько сами люди — выражение их лиц, темперамент... К мнению как белых, так и черных, здесь относились с одинаковым вниманием и уважением. Конечно, были разногласия, но за все время, проведенное в зале, я не слышал ни одного резкого выпада — никто даже голос ни разу не повысил. В общем, я покинул собрание с отрадным чувством на душе...
А на следующее утро небольшой самолет доставил меня и трех моих спутников из Маунга в палаточный лагерь, раскинувшийся у голубых вод заливчика, окаймленного зарослями папируса. Лагерь был снабжен всем необходимым — словом, полный комфорт. Правда, изредка его нарушало нудное жужжание мух цеце. Но здесь в панику от них никто не впадает. Эти невзрачные на вид двукрылые жалят довольно больно, однако только одна из тысячи мух оказывается носительницей сонной болезни. К тому же благодаря опрыскиваниям, которые проводятся под наблюдением смотрителей национального парка, численность цеце в дельте за последние годы значительно снизилась. Так что в первую ночь, выгнав пару назойливых насекомых из палатки, я с наслаждением предался мирному сну.
Поделиться книгой: