Помоги проекту - поделись книгой:
Во время последней встречи лидеров мировой политической и экономической элиты в швейцарском Давосе состоялось одно действо скорее культурного характера: России был передан в дар портрет Петра Великого работы неизвестного художника. Холст был вручен Виктору Черномырдину. Даритель — лихтенштейнский барон Эдуард Фальц-Фейн. Незадолго до этого нам довелось встречаться с бароном в швейцарских Альпах.
«Добро пожаловать на российскую землю! Чувствуйте себя как дома». — Барон сделал рукой широкий жест, как бы предлагая располагаться поудобнее.
Мы, российские журналисты, несмотря на теплые красно-желтые куртки, выданные нашими хозяевами из Швейцарской туристической корпорации на время знакомства с Сен-Готардским перевалом, мерзли под порывами ледяного ветра, буйствующего в ущелье; воздух был напитан влагой, а температура едва перевалила за ноль. Барону Эдуарду Александровичу фон Фальц-Фейну приходилось напрягать голос, пересиливая вой ветра. Казалось, он не ощущал непогоды, стоя в своем светлом плаще под порывами ветра, немилосердно трепавшего его пышные русые волосы. «Представляете, — взволнованно говорил он, — существует документ, подтверждающий, что в 1893 году местная коммуна Урзерн передала эту территорию России для сооружения памятника павшим солдатам Суворова. Вот эта площадка около скалы, где мы сейчас стоим, принадлежит России. Здесь даже швейцарская полиция не имеет права никого арестовать», — с улыбкой заключил барон свое приветствие.
...Это был типичный случай «дежа вю». Мы стояли на небольшой площадке прямо напротив Чертова моста, среди горных круч — место, столь знакомое по картине Сурикова «Переход Суворова через Альпы». Правда, сам Чертов мост заменен на более фундаментальный — да и как ему было сохраниться, если уже во время знаменитого перехода суворовские «чудо-богатыри» связывали обветшавшие доски шарфами... Глубоко внизу, словно пытаясь раздвинуть сжимающие его скалы, злобно ревел стремительный Ройс. Ледяной поток рассыпался веером брызг, натыкаясь на мощные валуны... Главное отличие сегодняшнего пейзажа от полотна Сурикова — высеченный в крутом боку темно-серой скалы 12-метровый крест, обрамленный аркой.
Только очутившись в этом и сегодня мрачноватом — несмотря на полную благоустроенность, идеальный серпантин и уютную таверну с портретом генералиссимуса у входа — месте, можно представить, каково пришлось тогда, в 1799-м, суворовским солдатам биться на этих кручах с французскими гренадерами. «Доблестным сподвижникам генералиссимуса фельдмаршала графа Суворова-Рымникского, князя Италийского, погибшим при переходе через Альпы в 1799 году», — золотом выведены полуметровые буквы под гигантским крестом. Сколько их тогда погибло здесь... Не в последнюю очередь и из-за малокомпетентных высочайших указаний из Петербурга и союзной Вены. Кстати, Габсбурги сильно подвели полководца, не прислав, как обещали, вьючных мулов и продовольствия в назначенный срок, — это задержало его войско на пять дней, что дало возможность французам укрепиться на Сен-Готарде. Как всегда, война — трагедия сама по себе — таит внутри себя тысячи малых трагедий.
«Этот памятник был создан благодаря усилиям князя Сергея Голицына», — донеслись сквозь вой ветра слова Эдуарда Александровича. Князь не только предложил идею мемориала и собственные средства для его создания, но и сумел протолкнуть идею сквозь лабиринт политико-дипломатических хитросплетений и за шесть лет, к 1898 году, довести ее до воплощения в камне.
Для швейцарцев «чудо-богатыри» и сегодня остаются освободителями от французских захватчиков, покусившихся на их государственность. Удивительно ли, что во многих местах, и в первую очередь в районе Сен-Готарда, бережно сохраняют реликвии, связанные со швейцарским походом Суворова? Вместе с Эдуардом Александровичем мы рассматриваем старинные картины, гравюры, оружие и амуницию двухвековой давности в Музее Сен-Готарда, где он явно свой человек. Потом, во время импровизированной экскурсии он покажет старинное здание приюта для путников, где российский полководец, радушно встреченный хозяевами — монахами-капуцинами, в знак признательности отслужил молебен. Подведет к нависшей над обрывом каменной часовне, возведенной над скальной расселиной, куда опускали тела павших россиян. «Нет, я непременно буду требовать, чтобы власти установили на шоссе более заметный указатель перед поворотом к памятнику Суворову!», — уже не в первый раз восклицает Эдуард Александрович.
Все имеющее отношение к имени полководца для него чрезвычайно дорого. Он подчеркивает, что это как бы передалось ему по наследству: его знаменитый дед генерал Николай Епанчин, директор Пажеского корпуса (на основе которого впоследствии было создано Суворовское училище), входил в комиссию по увековечению памяти великого полководца, участвовал в постройке и создании экспозиции Суворовского музея в Санкт-Петербурге. Благодаря энергии барона Фальц-Фейна у Чертова моста маршировали современные суворовцы — юные военные музыканты. Он передал в дар второму по размеру городу Лихтенштейна Бальцерсу изящную мемориальную доску с портретом и фамильным гербом Суворова, который останавливался здесь во время похода. Он «пробил» выпуск в Лихтенштейне марки с портретом Александра Васильевича. Барон преподносит каждому из нас эту марку вместе с книгой Г.Драгунова «Чертов мост. По следам Суворова в Швейцарии», в финансировании издания которой он принял участие. Тщательно выводит на обороте титула: «Владимиру, на память. Барон Э.Фальц-Фейн». И оттискивает свою фамильную печатку.
Все, что связано с семьей, его предками, для него свято так же, как все, что связано с Россией, ее героическими страницами. Он не без гордости вспоминает, что сумел исполнить волю своего покойного деда. «Когда в 1941 году вдали от родины, в Ницце, умирал мой дед, генерал от инфантерии Николай Епанчин, — рассказывает барон, — он передал мне свои мемуары, наказав: «Эта рукопись теперь твоя, сохрани ее. Когда кончится власть большевиков и Россия снова станет Россией, верни ее на родину и опубликуй...» Теперь российский читатель получил возможность познакомиться с воспоминаниями боевого генерала и вдумчивого аналитика, участника последней русско-турецкой и первой мировой войн. Книга «На службе трех императоров» — это интереснейшие наблюдения и размышления об эпохе Александра II, Александра III и Николая II, а также рассказ о жизни первой волны русской эмиграции. Есть в ней строки, посвященные сегодняшнему нашему собеседнику, приносившему деду «большое утешение»: «Внук усердно работает, состоя представителем французского журнала «I'Autо» в Германии, и живет в Берлине; работает много, но получает мало, вследствие большой разницы цены франка и марки. Получая содержание франками, внук имеет марок мало, ибо за каждые 15 франков он получает только одну марку, а жизнь в Берлине дорогая. Несмотря на такие условия, он работает не покладая рук; он состоит подданным княжества Лихтенштейн, что избавляет его от прелестей хитлериады». Еще и еще раз генерал отмечает «доброе сердце» и «работоспособность» внука-журналиста.
Фальц-Фейн рассказывает о своей одиссее. Его семья (обрусевшие немцы Фальц-Фейны по отцу и представители одной из древнейших дворянских фамилий по матери — Епанчины) была знакома с князем Лихтенштейна, пребывавшем в Санкт-Петербурге в качестве австрийского посланника. Благодаря ему Эдуард Александрович в очень юном возрасте, в годы революционной смуты, по просьбе своей матери получил лихтенштейнское гражданство. На Западе он оказался вместе с родителями в 7-летнем возрасте. Отец вскоре скончался, состояния никакого юноше не досталось, и пробиваться ему пришлось самому.
В 1934 году окончил агрономический факультет в Ницце, однако сразу стал работать репортером и фотографом. И продолжил карьеру профессионального вело-и автогонщика: еще студентом, в 1932 году, он стал чемпионом Франции по велоспорту. Его материалы и фото стали появляться в крупнейшей французской спортивной газете «Экип». В качестве ее специального корреспондента освещал Олимпийские игры 1936 года в Берлине. «Ложа прессы располагалась неподалеку от правительственных мест, и мне было прекрасно видно, как бесновался Гитлер, когда раз за разом побеждал американский легкоатлет-негр», — вспоминает Эдуард Александрович те дни.
За две недели до начала второй мировой войны вернулся во Францию, а после ее окончания обосновался в Лихтенштейне — он ведь был не только гражданином княжества, но и получил из рук князя титул барона. Поначалу продолжал заниматься фоторепортерским делом, зарабатывал на жизнь своей «лейкой». Оценив его трудолюбие и предприимчивость, князь одолжил ему 50 тысяч долларов, что позволило Фальц-Фейну заняться организацией туризма в этом крохотном (территория — 157 кв. км, нынешнее население не превышает 30 тысяч) государстве.
Весьма прибыльным делом оказался магазин сувениров. Кто из приезжих мог бы устоять перед приобретением такой экзотики, как значок, открытка, пивная кружка, ложка или вышивка с магической надписью «Лихтенштейн»? Возникла другая проблема: как превратить туристический ручеек, текущий через княжество, в поток. Барону это обошлось в 10 тысяч долларов. Именно столько он выложил фирмам — организаторам автобусных экскурсионных поездок по семи европейским странам за то, что их автобусы станут заезжать в столицу княжества — Вадуц, причем делать часовую остановку рядом с его магазином сувениров. Он предложил этим фирмам и рекламу: «За те же деньги вы можете посетить не семь, а восемь стран!» Работал день и ночь и уже через год смог вернуть князю свой долг...
Существенную часть доходов он тратил на приобретение культурных ценностей, которые преподносил России. Приобретал их на аукционах, а порой и в результате многолетних полудетективных розысков — у частных лиц и коллекционеров. Он рассказывает, как ему удалось узнать о существовании очередной материальной частицы российской истории — огромного ковра, подаренного шахом персидским российскому государю к 300-летию Дома Романовых и впоследствии вывезенного из России. Ему удалось за 30 тысяч долларов стать его владельцем — чтобы тут же презентовать реликвию. Теперь исторический ковер украшает дворец в Ливадии. Барон разыскал портрет Екатерины Великой, приобрел и реставрировал его, чтобы также преподнести России. В списке даров свыше восьми десятков «позиций» — ценнейшие картины, скульптуры, другие реликвии...
Важнейшая его акция в этом плане — организация передачи знаменитого «Архива Соколова» — следственных документов по делу об убийстве царской семьи в Екатеринбурге. «Когда мы встречались здесь с премьером Черномырдиным, — говорит барон, — я снова напомнил ему о просьбе князя Лихтенштейна о возвращении тому домашних архивов, захваченных в 1945 году Красной Армией в Австрии в качестве военного трофея. Архивы продолжали считать трофеем на протяжении полувека, хотя ясно, что это не так — княжество не участвовало в войне, сохраняло нейтралитет. Премьер внимательно выслушал мои аргументы и заметил, что «надо что-то дать взамен», то есть сделать какой-то подарок. По моему совету, князь за 100 тысяч долларов приобрел бумаги Соколова, а я договорился об обмене их на его архив». Официальный документ об обмене домовых книг главы лихтенштейнского княжеского дома Ганса-Адама II на бесценные для России материалы Николая Соколова был подписан во время визита минувшей осенью министра иностранных дел России Евгения Примакова в княжество Лихтенштейн.
В последние годы в гостеприимном особняке Фатьц-Фейна в Вадуце побывало немало гостей из России. Единственный лихтенштейнец-выходец из России, так много сделавший для своей родины, просто незаурядный собеседник, вызывает огромный интерес. (Правда, в бочке меда не обошлось без ложки дегтя. Несколько лет назад кто-то из советских туристов похитил из его дома драгоценную семейную реликвию — золотой портсигар с рубином и дарственной надписью, преподнесенный его деду Николаю Епанчину болгарским князем Фердинандом во время официального визита генерала в Болгарию в 1899 году.) Подолгу гостил у него, ведя — при непосредственной помощи барона — интенсивные поиски похищенных фашистами в годы войны российских культурных ценностей, в том числе Янтарной комнаты, писатель Юлиан Семенов.
Свой особняк в Вадуце Эдуард Александрович назвал «Аскания-Нова». Основатель знаменитого украинского природного заповедника «Аскания-Нова» — его дядя Фридрих Эдуардович фон Фальц-Фейн. Создание первого в мире степного резервата, дендропарка, сохранение и разведение лошади Пржевальского, первые опыты по кольцеванию птиц, почти полсотни медалей всероссийских сельскохозяйственных выставок — все это не уберегло Фридриха Фальц-Фейна от застенков Бутырки, куда его внесло революционной волной 1917 года. Это теперь биосферный заповедник носит имя Ф.Э. Фальц-Фейна, а в тс времена ученому не простили того. что его подвижничеством заинтересовался сам государь: Николай II не только посетил заповедник, но и вопреки всем канонам ночевал в доме частного лица. После этого Фальц-Фейну было пожаловано дворянское звание, правда, без титула.
И вот туда-то сейчас, получив официальное приглашение президента Украины Леонида Кучмы («Представляете, в здешнем украинском посольстве мне поставили в паспорт специальную президентскую визу, а ведь когда-то долгие годы мне как эмигранту не давали визы для въезда в СССР»), собирался Эдуард Александрович, чтобы в родных пенатах — деревне Гавриловка (Фальцфейновка) открыть церковь («Это была мечта моего отца»). Приглашен он и в Херсон, чтобы разбить бутылку шампанского о борт спускаемого на воду нового судна, названного именем заповедника «Аскания-Нова». «Оттуда звонили, сказали, чтобы бутылку французского с собой захватил», — улыбается он. Потом его путь лежал в Петербург — барон получил за подписью адмирала приглашение на торжества в честь 300-летия Российского флота.
«А знаете, на Украине меня ждет серьезное испытание, — со смехом продолжает он. — Мне предстоит возглавить жюри конкурса на звание «мисс Украина». Он пройдет во время 10-дневного круиза по Черному морю. Там будет два десятка прелестных конкурсанток, а я ведь не юноша... Наверное, там узнали, что я всегда шел по стопам Казановы... Правда, меня ждет еще одна проблема: хотя несколько поколений Епанчиных были моряками, я подвержен морской болезни. Впрочем, надеюсь, благотворно скажется окружение обаятельных девушек...»
Надо отдать ему должное, барон в прекрасной форме. Поджарый, с легкой сединой на висках, подвижный, энергичный, увлеченный массой дел. «Как удается сохранить форму? — повторяет он мой вопрос. — Не пил и не пью, не курил и не курю, не обедаю, утром 20-километровый кросс на велосипеде. Всегда какие-то интересные дела... По субботам меня навещает дама — не всегда одна и та же. Единственная проблема отношений с дамами — не выдать своего истинного возраста воспоминаниями о 20-х годах... Обычно мои приятельницы полагают, что мне не 85-й год, а около 60-ти. Я стал особенно аккуратен после того случая, когда одна прекрасная дама, поняв из разговора, сколько мне лет, с восклицанием «Как вам не стыдно!» поднялась и покинула меня. Мне было очень больно... В своем особняке я живу один. Первая жена погибла от передозировки наркотиков. Вторая сбежала с американцем. Есть дочь Людмила — к сожалению, это единственное русское слово, которое она знает...»
Барон рассказывает, что после того как российский премьер вручил ему орден «Дружбы народов», а украинцы наградили только что учрежденным их первым орденом, теперь и в Лихтенштейне решили отметить его заслуги перед княжеством высоким орденом. «Ведь я заложил там основы туризма, — говорит он. — И для развития спорта сделал немало. Когда на одной из зимних олимпиад я, как обычно, нес знамя княжества, а за мной шли только два спортсмена, на трибунах раздались смешки — делегации других стран состояли из многих сотен человек. Но потом, когда подготовленные мной спортсмены-горнолыжники, брат и сестра, завоевали четыре медали, их соперникам было не до смеха...» Не без гордости он вспоминает, как, благодаря своим связям, смог повлиять на участников голосования в Международном олимпийском комитете, когда решался вопрос о столице Олимпиады-80. «Еще накануне голосования я сказал министру спорта Павлову, чтобы он не волновался — все будет в порядке, Москва получит Олимпийские игры. Поговорил с англичанином, с финном, еще кое с кем... Мой прогноз относительно результатов голосования оправдался».
— Думаю, что в преддверии 200-летия подвига генералиссимуса Суворова число приезжих из России в наши края будет расти, — говорит Эдуард Александрович на прощание. — Я уже давно работаю над этим проектом — организацией торжеств на Сен-Готарде. Из России будут приглашены суворовцы, их оденут в мундиры «чудо-богатырей», они продефилируют по Чертову мосту, а «наполеоновские солдаты» займут доминирующие высоты. Осталось добиться от швейцарских властей разрешения на появление иностранцев в военной форме — в нейтральной Швейцарии это запрещено. Но ведь здесь помнят о вкладе Александра Васильевича в освобождение страны от иноземного ига... Так хотелось бы дожить до этого праздника...
Барон садится в свой гоночный темно-вишневый «мерседес». Авто с жуткой скоростью срывается с места. Две сотни километров по альпийскому серпантину до своего Лихтенштейна он преодолеет за полтора часа.
Владимр Житомирский
Листая старые страницы
В одном из октябрьских заседаний французского общества земледелия было доложено сообщение А.С.Ермолова — об интересной и удачной попытке, сделанной одним из крупных землевладельцев Таврической губ., г.Фальц-Фейном, разведения на юге России страусов. Оказалось, что страусы легко приспособляются к местному климату, переносят довольно суровые холода, чувствуют себя прекрасно на просторе крымских степей и размножаются весьма успешно в своем новом отечестве. Первый сбор полученных от этих страусов перьев был отправлен в Париж, где и нашел себе выгодный сбыт. На последней Нижегородской выставке были экспонированы яйца и перья этих птиц, наглядно доказавшие возможность их разведения в южной России.
«Вокруг света» 1897 г., №4
Земля людей: Весна с видом на Адриатику
Весна в этом году запаздывала по всей Европе. Даже на Средиземноморье прогноз был не очень утешительным. И когда при посадке самолета объявили, что в Пуле идет дождь, сердце совсем упало.
В отличие от героя чеховской «Ариадны», который приехал в Опатию «в ясный, теплый день после дождя», мы прибыли в этот курортный городок в совершенно иную погоду. За пеленой дождя едва можно было разглядеть море, и весь пейзаж состоял словно из одних построенных еще в конце прошлого века (и с претензией!) гостиниц, взбиравшихся террасами в гору, и сырых деревьев.
Уголок южного побережья Истрии еще более ста лет назад стал одним из самых модных европейских курортов. Благодаря мягкому климату, Опатия, тогда Аббация, была очень привлекательна для членов правящих фамилий Европы и знати, которые не хотели южным загаром портить благородную белизну кожи.
Архитектурой гостиниц и какой-то умиротворенной атмосферой городок напомнил мне Марианске-Лазни и Карловы Вары. И не мудрено: все эти курорты принадлежали Австро-Венгрии, в которой добропорядочность и уют всегда ставились превыше всего.
Но пласты исторического и культурного наследия здесь, конечно, гораздо глубже и сложнее. История Истрии — это история Византии, Венеции и Австро-Венгрии. А про Риеку, которая, когда на следующее утро рассеялся туман, оказалась совсем рядом, даже говорили: «Чтобы жить в этом городе, надо быть хорошим венгром, говорить по-итальянски и отмечать день рождения Франца-Иосифа».
Сегодня, похоже, Опатия еще более космополитична. «Купите наши сувениры. А не хотите купить, просто посмотрите», — говорил владелец маленького магазинчика, переходя с английского на русский с вкраплением звучащих немного чудно, но понятных хорватских слов, и предлагал брошки из перламутра южных морей, статуэтки из замбийского малахита и новозеландские ракушки.
Хотя Опатия и слывет курортом круглогодичным, она еще только готовилась к настоящему сезону. Но несмотря на непрекращающийся дождь и пустынность улиц, по которым лишь изредка проезжали машины да пробегали вымокшие до нитки любители «джоггинга», обстановка навевала скорее расслабленность и умиротворение, нежели скуку.
В ненастную погоду морем пахнет особенно сильно, однако здесь висел запах не соли и водорослей, а свежести и чистоты. И вообще, эпитет «грязный славянский городишка» подходил к нему меньше всего. А родившийся было в голове каламбур о том, что Опатия рождает апатию, так и не слетел с языка.
Расположенный в одном из самых живописных мест Адриатики, зеленый и полный старосветского шарма городок, заставлял меня не соглашаться с Чеховым. Я не считал себя обманутым и в отличие от его героя лишь сожалел, что мне здесь надо прожить не «десять дней, десять недель», а наутро отправляться дальше...
Изумрудный — это цвет Адриатики. Именно такой он у глубоких заливов, врезающихся в здешние горы, словно норвежские фьорды, да и зовутся они здесь тоже фьордами. Такой он и у речушки Раша, которую раз и не два пересекало шоссе. Изумрудное и само море, ласково лижущее тысячами своих языков берега островов Бриони, известных как резиденция Иосипа Броз Тито. Причем сам этот цвет не меняется даже в зависимости от погоды: идет ли дождь, светит ли солнце — варьируются лишь его оттенки. Может, потому и не нашел я местных камней в сувенирной лавочке Опатии, что трудно им было бы тягаться с цветом и чистотой здешних вод?
Берег Истрии — это небольшие старинные городки Пореч, Ровинь и Умаг, облюбовавшие самые живописные мысочки и бухты, — с красными черепичными крышами и строгими средневековыми базиликами. Но самый большой, самый старый и занимающий ключевое положение на оконечности полуострова город — Пула. Он был основан в 50 году до нашей эры как римская колония, но легенда приписывает ему возраст в 3 тысячи лет: Пула будто бы упоминается уже в греческом сказании об аргонавтах. Во всяком случае, город не обделен стариной. Едва ли не в самом центре стоит цирк I века нашей эры — один из наиболее сохранившихся в мире. Но влияние наследников Римской империи — Италии, и прежде всего Венеции, присутствует здесь особенно зримо.
Башни-колокольни церквей смотрятся сестрами венецианской Сан-Джордже. Чем севернее по побережью, тем чаще слышна итальянская речь, а дорожные указатели — двуязычные. Да и самое популярное тамошнее блюдо — фужи (спагетти с мясом), если не считать общесредиземноморских морских деликатесов. Сливовица — только привозная, из внутренних районов Хорватии («У нас-то и деревьев сливовых нет», — объяснили мне в Пуле), все лозовача — та же граппа, даже если ее так и назвать, не только поймут, но и не обидятся за итальянское слово. И конечно, вино. Раньше больше красное пили, теперь в почете белое. Видимо, лучше подходит к рыбе орала и кальмарам...
Вокруг городков — гостиницы на побережье, теннисные корты, марины — стоянки яхт и катеров, владельцы которых съезжаются сюда со всей Центральной Европы. Именно в пригородах и закручивается ночная жизнь в вихре космополитичных дискотек и казино, а сами города сохраняют свой покой, от которого веет средневековьем.
Улицы-щели, кажущиеся порой туннелями из-за развешенного где-то у неба белья, старинных фонарей и вывесок, карабкаются вес выше и выше к церкви святой Евфимии в Ровине. С моря дома выглядят сплошной крепостной стеной, встающей из воды. А со стороны города боковые проходы из царства полутьмы вырываются к террасам над изумрудной морской гладью. Все обыденно и повседневно: играют на ступеньках у воды дети, о чем-то судачат мужчины (как и повсюду на юге, кажется, они только тем и заняты, что разговорами за столиками кафе), хлопочут женщины. «Нет-нет-нет! — машет руками молодая владелица крошечной таверны, прилепившейся над морем. — Что если бы вас просили сфотографироваться двести раз на день?»
...Базилика VII века с фресками и мозаиками в Порече встретила пустотой, несмотря на бурливший в центре городка какой-то неведомый праздник. Пустовали и все кафе и рестораны совсем вблизи от главной площади. «Рыбное у вас есть?» — спросили у официанта, скучавшего у приглянувшихся нам столиков на улице. «Нет, только кофе и мороженое, а в рыбный — давайте провожу». Такие же столики через квартал, нам нравится, остаемся. «А ко мне, может, на десерт зайдете?» — уходя, спрашивает с надеждой «гид».
Спокойная и дружелюбная Хорватия. Информационные сводки с Балкан в начале 90-х отпугнули с Истрии туристов. Хотя боями там и не пахло, министерство иностранных дел Британии предупредило лет шесть назад своих подданных, что в Хорватии неспокойно. И вот, вместо 120 чартеров в неделю, прибывает теперь в Пулу из Англии только три. Но «ближние» соседи — словенцы, итальянцы и австрийцы — как ездили на изумрудное море Хорватии, так и ездят, и не в отсутствии туристов коренится приветливость обитателей Пореча или Ровиня. Под вечер заходим в обменный пункт — нужны куны для поездки в знаменитые пещеры — со сталактитами, сталагмитами и ящерицами, белыми от жизни без света. До них — минут двадцать-тридцать на такси. Может, еще успеем.
— Давайте позвоню, лучше все-таки узнать, — говорит кассирша и набирает номер пещер. — А сколько вас человек? У них в пять последняя группа, только что запустили.
—Три-пять,— неуверенно отвечаем мы. Дама виновато улыбается:
— Если бы хотя бы человек десять, для вас бы специально открыли...
Увы, пещеры Барделине не единственное место на Истрии, которое не удалось посмотреть. Но что делать... Завтра в Венецию...
В приморские города нужно приезжать обязательно по морю. В справедливости этого правила я убеждаюсь каждый раз. Венеция — не исключение. Город, стоящий на воде (или в воде?), в первый раз лучше всего обозревать с борта теплохода. Он открылся сразу, стоило пересекшему Адриатику быстроходному катамарану «Принц Венеции» выйти из-за изгиба пролива. То был редкий для меня случай, когда я поддался стадному чувству и с ощущением волнительного ожидания прилип вместе со всеми к носовым перилам.
Но чем ближе мы подходили к городу, тем больше мне казалось, что я это уже видел. Дворец дожей, площадь Святого Марка, покачивающиеся на легких волнах гондолы, каналы и канальчики, бесчисленные мосты — все было знакомо, будто я смотрел кадры старого фильма или разглядывал картинки в хорошо знакомой книге. И чем больше я смотрел на проплывавший мимо город — живой, реальный, — тем больше во мне росло ощущение нереальности.
...Разноязыкая толпа втянула на площадь Святого Марка, а затем повлекла куда-то по лабиринтам улочек, мостам, проходам, где приходилось прижиматься к стене, чтобы пропустить торговцев, тащивших какие-то коробки.
Роскошный Дворец дожей, еще более изумительный внутри, чем снаружи, мост Вздохов, соединяющий его с тюрьмой, собор святого Марка, Золотой дом, мост Риальто через Большой канал — все это, да еще масса других диковинок, какими богат город, взятые в отдельности, могли бы послужить украшением любого другого места на земле. Но даже поставленные все рядом, но где-то не здесь, они не смогли бы дать того, что являет собой Венеция.
Я ходил как завороженный, и было желание ущипнуть себя за руку, чтобы убедиться, что это не сон. А когда, наконец, мы взяли гондолу, и заскользили по лабиринту каналов, город и вовсе показался мне огромным театром, а я стал участником спектакля в его фантастических декорациях.
«В этом доме спал Вивальди. В этом, говорят, жил Джакомо Казакова», — бросал время от времени гондольер. Скудновато для исторического города. Причем Казакова явно особенно популярен среди туристов. Показывая на тюрьму, в которой мы уже побывали днем, молодой красавец с изящной татуировкой во всю руку заметил, что именно отсюда удалось бежать авантюристу.
Гондолы порой сбивались в кучу, но их черные лакированные борта, которые во что бы то ни стало должны были столкнуться, всякий раз проходили, не касаясь друг друга, — пусть в миллиметре или двух.
Я думал, что когда на другой день снова приеду в Венецию, все встанет на свои места, во мне уляжется ошалелое чувство упоения этим городом, какое охватывает меня только в совсем не похожем Нью-Йорке, но я ошибался. И вновь как завороженный я смотрел на голубей на площади Святого Марка, растворялся в толпе таких же, как и я, потерявших голову туристов и поражался, как нам удается каждый раз находить приглянувшийся накануне бар, чтобы зайти на стаканчик вина или граппы.
Только в Венеции я мог напялить на себя дурацкую соломенную шляпу гондольера с голубой лентой и надписью «Венеция» и ходить в ней весь день, а мой коллега — прикупить сшитую из разноцветных ромбов шляпу с металлическими колокольчиками и не снимать ее, даже заходя в остерию. А потом вместе с молодыми голландками хохотать над этими самыми «венецианскими» из сувениром.
— Ну как мы выглядим?
— Отвратительно. Вы похожи на туристов.
Но может, это и есть Венеция? Ожившая картинка из знакомой книжки, действующими лицами которой мы на время стали? Монах-бенедиктинец, оказавшийся в толпе японцев, гондольер на мостике, артистично уговаривающий приехавших откуда-то с севера девушек, дверь из кафетерия в музее под надписью «выход», открывающаяся на ступеньку к темному каналу, и мы — в виде придурошных туристов, приехавших поглазеть на чудо-город.
В какой-то момент мне вдруг показалось, что, если я увижу в этой толпе папу римского, Майкла Джексона или еще какую знаменитость, известную мне только по фотографиям или ТВ, я не удивлюсь: раз ожили, стали реальностью другие картинки, почему бы не появиться в этом спектакле и им? И, похоже, все эти миллионы людей приезжают в Венецию для того, чтобы увидеть знакомое, и потом приходят в восторг от того, что действительность соответствует картинке. И что это — бесконечный аттракцион или действительно чудо? И как живут люди в этом нескончаемом спектакле?
Лежащий напротив остров Лидо тоже изрезан каналами. Но там ездят автомобили, за изящными заборами стоят особнячки. Это обычный ухоженный южный буржуазный город. Там можно перевести дух от нескончаемого венецианского театра. Там нет гондол и почти нет туристов, там нет облупившихся стен и развешанного над каналами белья. Там все размеренно, зажиточно, и не так безумно дорого. Но почему же так тянет обратно в этот удивительный мир deja vu Венеции?
— Ну что, еще по стаканчику граппы, и на корабль?
И снова толпа выносит на плошадь Святого Марка. И снова этот захватывающий хоровод, из которого совсем не хочется вырываться…
Никита Кривцов / фото автора
Полуостров Истрия — Венеция
Загадки, гипотезы, открытия: Вращающийся ад
Уверен, что во Вселенной происходит нечто такое, что мы еще не в состоянии постичь своим сознанием.
Эдгар О.Мктчепл, астронавт США, член экипажа «Аполлон-14»
Вот уже более ста лет в зарубежной и отечественной прессе появляются сенсационные гипотезы о природе аномальных явлений Бермудского треугольника.
Одни исследователи считают, что в этом уникальном регионе действует гигантский атмосферный лазер; другие отмечают там внезапные вспышки магнитного поля, а третьи связывают возникновение аномальных явлений с мощными лучами, которые идут со дна океана и якобы управляются пришельцами из космоса, посетившими нашу планету. Попавшие в поле действия лучей либо погибают, либо оказываются во власти «четвертого измерения», где время как бы замедляет свой ход.
Сотрудник Аризонского университета, бывший пилот Лоуренс Куше писал: «В те самые дни, когда в зоне Бермудского треугольника пропал С-119 (огромный американский военный самолет, называемый «летающим вагоном»), в орбитальном полете находился космический корабль «Джемини-IV». Космонавт Джеймс Макдивитт и второй космонавт Эд Уайт заметили НЛО с устройством в виде захватов. Изучение кинокадров, заснятых космонавтами, показало, что замеченный ими НЛО не имеет ничего общего с обычным спутником. И по сей день никому не удалось объяснить, что за объект встретили космонавты...»
Несомненно одно: в зоне Бермудского треугольника есть аномалии, и в этом районе находиться небезопасно.
Известный тульский ученый-изобретатель Николай Иванович Коровяков подробно рассмотрел одну весьма существенную аномалию в Бермудском треугольнике и дал довольно убедительное объяснение страшным катастрофам, происходящим в этом опасном районе мира. Оно связано с изменением хода времени, четвертым измерением.
По гипотезе Н.И.Коровякова, земное ядро находится не в центре шара, а под воздействием гравитационных сил Солнца, Луны и других планет оттягивается в их сторону. Вращаясь, ядро как бы «перекатывается» под оболочкой, вызывая противоток находящейся между ними магмы, и как следствие — возникновение электромагнитных полей. Кроме того, из-за наклона оси вращения планеты ядро ходит вверх-вниз, пребывая летом в Северном полушарии, а зимой — в Южном. По этой причине экватор ядра не совпадает с земным экватором, а приходится на 28-ю параллель. Именно здесь находится русло магмового потока. Время от времени ядро ударяет по оболочке, вызывая движение материков и дрейф магнитных полюсов, извержение вулканов. Перемещение огромных гравитационных масс внутри планеты объясняет неравномерность вращения Земли и тот, установленный еще Кеплером факт, что планета обегает солнце не по окружности, а по эллипсу.
Н.И.Коровиков «поместил» экватор ядра Земли на 28-ю параллель, именно на этой широте природа расставила свои таинственные ловушки: пять на север от земного экватора, а пять — на юг. Если мысленно соединить их прямыми линиями, то перед нами возникнет два правильных пятиугольника. В точках, совпадающих с вершинами пятиугольников, и находятся те ловушки, где бесследно исчезают корабли и самолеты, где находят суда без экипажей и суда с погибшей командой на борту. Одна из этих ловушек — Бермудский треугольник.
Предположим, что ядро Земли начало двигаться к югу. Оно, благодаря своей большой массе, обладает собственным гравитационным полем, так же как и оболочка. До тех пор пока оболочка и ядро вращались согласованно, синхронно, образуя единое гравитационное поле планеты, крупных аномалий на поверхности Земли не возникало. Но вот ядро пошло к другому полюсу. Гравитационное поле планеты при этом разделилось на подвижную и неподвижную относительно друг друга части. Подвижная часть способна закрутить неподвижную в два противоположно вращающихся кольца. Как если бы в тихую воду лесного озера вдруг ворвался быстрый ручей. В тот же миг его поток начал бы крутить и поднимать в озерной воде вихри и кольца, стараясь расшевелить сонное царство.
Гравитационные вихри, или «Гравитационные циклоны», по Н.И.Коровякову, способны натворить больших бед. Но возникают они по всей 28-й параллели потому, что оболочка экранизирует поле, не выпуская его наружу, и только там, где толщина земной коры незначительна или имеет разломы, гравитационное поле мощным лучом вырывается на поверхность.
Здесь и кроется, по мнению тульского ученого, разгадка тайны Бермудского треугольника. В зоне развития циклона вход и выход света и радиоволн блокированы. Никто не сможет принять сигнал бедствия и увидеть включенные прожектора.
Попавшее в центр вихря судно теряет способность к перемещению и, становясь беспомощным, тонет.
Суда из средней зоны «треугольника» выходят либо вовсе без экипажей и пассажиров, либо превращенными в плавучие катафалки.
В этом вращающемся аду каждая живая клетка накапливает огромную энергию, которая в конце концов разрушает ее. Скорость накопления энергии зависит от направления движения судна. При движении против хода вращения циклона — она максимальна, и людей настигает смерть. Очевидно, все, что они успевают, это почувствовать возникшую вдруг нестерпимую боль.
В том случае, когда движение судна и направление вращения циклона совпадают, боль нарастает постепенно, доводя людей до безумия, и они, ища избавления от мук, бросаются в ревущую пучину.
Поделиться книгой: