Помоги проекту - поделись книгой:
— Так что вот, Василий Михайлович: сами же вы вчера на лекции о вере рассуждали как о единственной подлинной силе в истории человечества. Как это у вас…
Он вытащил из своей папки стопку листов, отделил один с текстом, в котором несколько строк было помечено желтым маркером, и прочитал почти с выражением: «Вера, вызывающая готовность жертвовать не колеблясь временем, удобствами жизни, привязанностью людей, даже жизнью, есть безразлично двигатель лжи, прогресса и реакции. Без нее прогресс невозможен, потому что невозможна никакая энергетическая самоотверженная деятельность».
— Но это не я…
Сергей Сергеевич поднял правую руку, как будто подавая мне какой-то знак, но затем просто снял свои драгоценные очки и аккуратно положил их перед собой почти в самый центр стола.
— Что вы, Василий Михайлович, как школьник в кабинете, скажем, завуча. Я… не я… Давайте на секунду представим, что «Молитва Иуды» содержит настоящую, невыдуманную тайну. Что она дает новую силу ее обладателю. Не сможет ли эта новая сила подвигнуть общество на процесс очищения от скверны двадцатого века? Если моральный авторитет власти позволит обойтись без грубой силы, не будет ли это нашим и вашим вкладом в развитие страны, в ее благоприятное развитие?
— А я совсем не уверен, что это развитие будет благоприятным, если власть получит еще один инструмент собственной легитимации. Зачем ей тогда нужны будут оппозиция, свободная пресса и другие инструменты гражданского общества?
— А кому они сейчас нужны? Вы что, не знаете результатов социологических опросов? И последних выборов? Наше население во все века требовало только одного, точнее, трех последовательных действий власти:
а) чтобы власть его, население, кормила. Или делала вид, что кормит;
б) чтобы власть рассказывала населению, какое оно великое, могучее, обширное и непобедимое;
в) чтобы власть наказывала население отечески, то есть била не всех крадущих и не до смерти.
И зачем ему, населению, разделение властей? К кому при этом разделении все эти пожелания направлять, кого заступником выбирать? Это власти у нас в стране всегда чего-то надо было: приказы создавать, потом их на коллегии менять, на министерства, на комиссариаты, снова на министерства… И
Я пожал плечами.
В Ну так почему вы считаете благом то, от чего население наше локтями и коленками отпихивается? Дайте истории сделать свое дело. Полицейское государство — так полицейское. Все западные демократии через него проходили, если их угораздило в революцию вляпаться. Вы же знаете, не было в Швейцарии со Швецией диктатуры, так там и революции не было. А у нас была, и не одна. Ну так и помогите подтолкнуть страну по пути, которого все равно не избежать.
— Но при чем тут тайное знание?
— Вера нужна. Вера — лучший инструмент власти. Представьте резкий скачок религиозности в обществе. Причем нашей религиозности. Православной. Вот вам и основа единения власти и народа. Причем, заметьте, почва уже давно готова. Народ жаждет веры. Но… «вера без дел мертва есть». Сами знаете. Чудо нужно.
Я смотрел на Сергея Сергеевича и поражался, с каким спокойствием, с какой отстраненностью он все это говорил. Ни голоса он не повысил, ни глаз не поднял от своих бумажек. Слова его выскакивали одно за другим в ритме теннисных мячиков, выстреливаемых специальной машинкой для тренировок. Он сидел почти неподвижно, лишь снял очки и тщательно протер стекла. Потом взглянул на меня и лихо (как саблей махнул)
Я сдался. Боже мой, я понимал, что он загоняет меня в ловушку моих мыслей, моих слов, но сил сопротивляться не было. Я обещал ему рассказать все, что узнаю о поэме. Обещал проинформировать о действиях Куарда. В конце концов, что такое информация? «Свобода поступка при выборе сообщения».
Свихнувшиеся шпионы гоняются за призраком. Попутного ветра. Но раз ты вытащил на свет дурацкое заявление с дурацким обвинением, раз ты решил помахать передо мной кнутом и протянуть пряник, я с тобой сыграю в игру, возьму визитную карточку с номером телефона. Я расскажу тебе (может быть) то, что ты хочешь услышать, но не более того. А сейчас пойду мыть руки. Терпеть не могу пожимать толстые, потные ладони. Где тут туалет, в котором находят компьютеры?
СУББОТА. ДЕНЬ И ВЕЧЕР
Отдел рукописей в «Безымянке» по субботам работает до пяти, так что на пару часов я еще мог рассчитывать, если нигде не буду задерживаться и перекушу на ходу, скажем, парой пирожков и соком из пакета. Но спешил я напрасно. В библиотеке нашел лишь чрезвычайно расстроенную Нину, но не бумаги Романыча. Сердито и виновато Нина сказала, что пап- ку у нее забрали, да еще пообещали влепить выговор за самовольство. Больше помогать она не может. Ну ладно, мне есть чем заняться дома.
Дома, кстати, было что-то не так. Нет, замки целы и закрыты, вещи никто не разбрасывал и книжки на место не поставил. Но такое было ощущение, когда вошел, как будто недавно в квартире курили. После заката моей семейной жизни за Швейцарские Альпы никто в этой квартире не курил — ни гости мои, ни гостьи. Всех выгонял на лестницу: ироничных, нежных, добродушных, строгих — всех. А тут у самой двери подумал об Алене и сигарете. Но нет. Никаких следов: ни в комнатах, ни на кухне, ни в мусорном ведре (его, кстати, пора бы вынести).
Ну что же: душ, коробку «Серебряных нитей» в микроволновку, «Glenfiddih» в стакан до половины, «Good News» в проигрыватель и — к станку.
Среди скопированных вчера документов была несшитая тетрадка с листами, исписанными мелким, но хорошо читаемым женским почерком. Это оказались никогда прежде не публиковавшиеся воспоминания Аглаи Петровны Апраксиной, в девичестве Хвостининой, племянницы Алексея Петровича. То ли Нина торопилась, то ли первые страницы были утеряны, но начинались они с полуслова. Не вполне ясно, когда эти записки были написаны, но, судя по слогу и некоторым другим признакам, писала их довольно пожилая женина, с ностальгией вспоминавшая идиллические годы детства и юности. Аглая была младшим ребенком в семье. Родилась она после появления на свет троих своих братьев, в 1796-м, замуж вышла в 1815 году. Так что время составления записок может быть определено как 40-е или 50-е годы XIX столетия.
[файл АПХ-Ш]
«…вестны мне по рассказам родных и близких людей.
Дед мой, Петр Степанович Хвостинин, блестяще начал свою карьеру в Преображенском полку. Не было ни одного события придворной жизни, когда бы его имя не упоминалось как одного из главных участников балов, маскарадов и других увеселений, коими так славен был век Елизаветы Петровны. И по службе своей дед не имел нареканий, но лишь положительные отзывы полкового начальства. Сраженья Семилетней войны добавили ему уважения товарищей за беспримерную храбрость и новые поощрения от начальства, ставившего Петра Хвостинина в пример молодым офицерам, хотя в то время и самому ему исполнилось чуть за двадцать лет.
Однако события 1762 года, как оказалось, сыграли роковую рать в его карьере. Сам ли он принял решение удалиться от службы или сделал это под давлением несчастных обстоятельств, но осенью того года поселился он в нашем родовом именин и более никогда в столицу не выезжал, бывая лишь два раза в год в Смоленске да раз в три года в старой столице, в Москве.
Хозяйство ему досталось большое, но запущенное. Земли Хвостининых находились в Рославльском уезде, Ободьяниновых — под Дорогобужем. Кроме того, после смерти первой жены его отца, Ефросиньи Евграфовны Соловово, в собственность Хвостининых перешло село Роднино, большой лес и три пустоши в Рязанской губернии. Продажа части леса дала начальный капитал, на который Алексей Степанович основал льнопрядильню на паях с купцом Вахромеевым.
Наезжая в рязанское имение два-три раза в год, свел он знакомство с Андреем Тимофеевичем Болотовым[12], обсуждал с ним возможности использования в российских условиях сельскохозяйственных машин, изготовляемых в Англии и Германии. Но главным его занятием стало улучшение качеств смоленских молочных коров. „Усольские бычки“, как стали называть выведенную моим дедом новую породу, были нарасхват не только в нашем Рославльском уезде, но и в Смоленске и в Тихвине. С Коренной и Ирбитской ярмарок приезжали торговцы заключать контракты на поставку наших бычков-производителей.
А.Т. Болотов рекомендовал деда членом-корреспондентом Вольного экономического общества, куда и был тот принят в 1767 году. Его статьи в журнале Общества, в которых он сравнивал достоинства наших отечественных пород с голландскими, швейцарскими и английскими, получили большой отклик, равно как и заметки о способах переработки льна. Любовь и уважение соседей, видевших в нем мудрого хозяйка, пекущегося не столько о своей выгоде, но и о благе доверенных ему Богом и Государем крестьян, выразились в их просьбе к деду стать первым предводителем дворянства Рославльского уезда при введении дворянского самоуправления в 80-е годы XVIII века.
Жена его, а моя бабушка Пелагея Семеновна, была ему во всем отрадой и опорой, подарив в 1763 году двух сыновей.
Слишком ли молодой ее возраст при родах, как сказал выписанный из Москвы врач, или какая другая причина тому была, но детей у нее более не родилось.
Крепкое хозяйство деда позволило ему, не нарушая традиций семьи, отправить подросших сыновей на службу государыне императрице, в гвардейские полки. Отец мой, Петр Петрович, был записан по обычаю двух родов, Хвостининых и Обольяниновых, в Преображенский полк, а дядя Алексей Петрович, высоким покровительством одного близкого ко двору вельможи — в Конногвардейский. По достижении ими шестнадцати лет отбыли братья в столицу.
Сейчас же я перейду к событиям, меня непосредственно касающимся, хотя и произошедшим задолго до моего рождения. По разным обстоятельствам оба брата: Алексей и Петр — в декабре 1782 года, близко к Рождеству, получили отпуск из своих полков и приехали в Усолье навестить родителей. Петр всю осень болел. В сыром и холодном климате Петербурга у него проявились первые признаки чахотки. По рекомендации врачей он ходатайствовал о годичном отпуске, намереваясь отправиться на воды в Германию или, может быть, в Италию. Разрешение покинуть столицу он получил в ноябре, но чуть задержался, дожидаясь брата.
Алексей же, ввиду готовившейся, но так и не состоявшейся в то время войны с Портой, подал рапорт об откомандировании его на время из полка на театр готовившихся военных действий. В начале декабря сообщено ему было, что императрица милостиво наложила свою резолюцию на его рапорте с дозволением быть причислену к штабу генерал-аншефа Григория Потемкина, имеющего местопребыванием город Екатеринослав, с февраля 1883 года. Командиром же полка было дано дозволение отбыть из Петербурга немедленно, с тем чтобы сопровождать больного брата к дому.
Не буду описывать ласки заботливой матери и скупые объятия отца при встрече, суету слуг, расспросы соседей о столичном житье-бытье. Перейду лучше сразу к событию, о котором здесь уже предуведомила. Незадолго перед Рождеством наш сосед, пан Чернецкий, созвал всю округу на празднование именин его дочери Иоанны[13]. В тот год исполнялось ей шестнадцать лет. Петр с Алексеем, до своих шестнадцати лет жившие в имении родителей, часто навещали благодушного пана Чернецкого, лакомились яблоками его сада, равных которым не было в округе, играли с его дочерьми. Старшая дочь, ровесница братьев, была уже замужем, а младшая, Иоанна, скрашивала досуги старого вдовца.
Братья отправились к соседям, вспоминая по дороге свои детские проказы и то, как вместе с Иоанной прятались они на чердаке старинного дома соседа. Втайне каждый надеялся поразить юную особу мужественным видом, строгой выправкой и блестящим мундиром: синим с красным воротником, обложенным золотым галуном у одного, и зеленым однобортным, с красным воротником, золотым же галуном, нашитым во всю его ширину, у другого[14].
Но если кто и был поражен, то только они. Оставив в деревне дикарку, обожавшую лазить по деревьям и скакать на маленькой лошади по полям, не умолкавшего ни на минуту товарища их бурных игр, они нашли молодую особу, пусть незнакомую с придворным этикетом, но грациозную и столь естественную в изящности своих манер, как будто она была воспитана самими музами.
Молодые сердца забились чаще, щеки разрумянились в танце. Оба юноши, осыпанные знаками благосклонности и дружбы, почувствовали, что проказник Эрот незваным явился на этот бал. Петр исполнил на фисгармонии менуэт, написанный им специально по этому случаю. Алексей прочитал короткую поэму, посвященную имениннице. Юная Иоанна, впервые сделавшая взрослую прическу и в боязни растрепать ее не спавшая всю предыдущую ночь, раскраснелась больше всех. Она танцевала одну фигуру с преображением, другую — с конногвардейцем, выслушивала любезности с притворно скучающим видом и туг же весело и непринужденно смеялась шуткам. Иными словами, сама того не желая, сделала все, чтобы чувство дружеской приязни в короткий срок переросло во влюбленность.
По зимнему времени темнело рано. И хотя деревенский праздник в те ушедшие времена не длился до полуночи, гости разъезжались при свете факелов. Одними из последних покинули гостеприимный кров Петр и Алексей. Каждый хотел сказать паненке Иоанне несколько слов на прощание наедине, но при этом друг другу помешали. Разгоряченные вином и любовным чувством, они заспорили по дороге домой. В горячности одним были сказаны слова о том, что прочтенная на танцевальном вечере поэма — не что иное, как совместное творчество Расина и Росинанта, а другим, что под новый менуэт хорошо кружиться медведю на ярмарке.
Братья, которые ранее никогда в своей жизни серьезно не ссорились, приехали домой врагами. Неизвестно, кто бросил роковые слова о дуэли. Но в ту же ночь, точнее на рассвете, поединок состоялся. Проходил он не совсем по правилам, а может быть, и совсем противу правил. Секундантов братья согласились не приглашать, дело решить только промежду собой. И поскольку явных свидетелей поединка не было, о том, что он собой представлял, в точности никому не известно. Прислуга лишь видела в предрассветный час, как братья прокрались к винному погребу.
Камердинер моего отца, Федор, рассказывал нам, детям, под большим секретом, будучи уже глубоким стариком, что в руках они несли по сабле и по шандалу со свечами, взятыми в гостиной. В погребе они скрестили сабли. Уворачиваясь от жестоких ударов, братья вскоре опрокинули шандалы. Свечи погасли. Непроглядная темнота сделала продолжение поединка невозможным. Но взаимное ожесточение было настолько велико, что один из них стянул с себя рубаху, ее закрутили в подобие каната, и каждый взял ее в левую руку, чтобы знать, где находится противник.
Поединок продолжился с новой силой. Долго после того как шум и крики в погребе прекратились, камердинер и дворецкий не решались туда проникнуть. И только страх перед старым барином заставил их открыть дубовые двери погреба. Они нашли израненных братьев, на полу в лужах крови и вина, вылившегося из порубленных бочек, без признаков сознания, но живых. Две недели матушка выхаживала их под причитание д ворни, под глухое ворчание отца, под недоуменные разговоры соседей, для которых закрыли двери дома в самые святки.
Но брат мой Петр со смехом сообщил мне однажды, что рассказ Федора — не более чем досужие вымыслы дворни. Батюшка наш ни разу не обмолвился об этом случае, однако же дядя как-то рассказывал ему о дуэли совсем иное. Они в самом деле отправились в погреб в весьма раздраженном состоянии. Однако вместо сабель, которые никак нельзя было применить из-за низких сводчатых потолков, в руках у них были зараженные пистолеты.
Затворив за собой тяжелые двери и отсчитав по шесть шагов каждый от линии, начертанной на пыльном толу, братья стали в позицию. И немедленно каждый почувствовал, насколько глупо они себя ведут, пыжась и изображая ярых бретеров. Братья рассмеялись, дядюшка отбросил свой „лепаж“, — пистолет ударился о стену и внезапно выстрелил. Пуля попала в потолок, рикошетом оцарапала дядюшке щеку, ударилась о кладку стены, отлетела в дальний угол и упокоилась в бочке с напитком, запах которого, распространившийся по погребу, показался неудачным дуэлянтам незнакомым и довольно приятным.
Они подставили ладони под слабеющую струйку медного цвета и отведали напитка. Оказалось впоследствии, что это был бочонок с медом, древним русским напитком, рецепт которого ныне совсем забыт, да и в те времена оставался известен лишь считанным любителям старины. „Ставленый“ мед, годами томившийся в дубовом бочонке, братьям очень понравился. Они откатили соседние бочки в надежде найти еще запас меда. Но когда убедились, что второго такого бочонка нет, вытащили пробитый пулей, с тем чтобы воспользоваться остатками того, что они с такой неосторожностью растеряли. Бочонок был наполовину вмурован в стену. Когда удалось его расшатать и вытащить, за ним обнаружилась небольшая ниша, а в ней медный ларец, крышка которого была запечатана свинцом.
Любопытство братьев было распалено. Они пытались заглушить его остатками меда. Тот же был не менее чем пятидесятилетней выдержки. И когда братья решили покинуть погреб со своим трофеем, выяснилось, что ноги им не повинуются. В конце концов их обнаружили слуги в бессознательном состоянии, спящими в обнимку с ларцом.
Позже, когда ларец вскрыли, там оказались очень старые документы, писанные частью на пергаменте, частью на бумаге. О характере и содержании тех документов ни дядя, ни батюшка никому не говорили. Если они попали в погреб сразу после постройки, то, значит, пролежали они там почти двести лет. Одно из семейных преданий гласит, что предок наш, Никифор Петрович Хвостинин, будучи при постройке каменной крепости города Смоленска, свел дружбу с архитектором Федором Конем[15]. Знаменитый зодчий гостил в Усолье, а в знак приязни и благодарности распланировал и построил тот самый погреб.
Но продолжу свой рассказ. Вскоре после столь счастливого окончания братской размолвки Алексей Петрович отправился в армию на юг. И так сложилась его судьба, что в следующий раз приехал он под родимый кров почти через пятнадцать лет. Медный ларец с бумагами он, с согласия брата, не имевшего склонности к изучению древности, а боле интересовавшегося, по примеру отца, сельским хозяйством, Алексей увез с собой.
Отец же мой, Петр Петрович, чувствуя себе в родных пенатах все лучше и лучше, отказался от поездки в Германию. Он стал все чаще наведываться к соседу нашему, пану Чернецкому, вел дохше беседы с Иоанной. Через год было объявлено о помолвке. А еще через год, взяв продолжительный отпуск в полку, Петр Хвостинин сыграл свадьбу. Иоанна Чернецкая стала со временем хозяйкой Усолья, матерью трех сыновей — Степана, Афанасия и Петра Петровичей, — а в 1796 году там же, в Усолье, появилась на свет и я. Так Судьба, явившись на сей раз в виде старинного бочонка, определила кому…»
Текст ксерокопии обрывался на полуслове, но это не важно. Судьба, выражаясь языком Аглаи Апраксиной, явила мне цепочку интересных совпадений. Она (Аглая, не судьба) пишет, что Алексей Хвостинин получил какие-то документы, запрятанные в винный погреб в конце XVI века. Сам он в своих мемуарах специально отмечает участие его предка в кружке осужденных властью московских еретиков начала того же XVI века. Я пошел в комнату с колокольчиками разгребать кучу с книгами. Вот то, что мне надо.
[файл АПХ-IV]
«Кружок московских еретиков образовался в 80-е годы XV века в кругу лиц, приближенных ко двору Ивана Молодого, старшего сына Ивана III и его наследника. Создателем и руководителем кружка, видимо, был дьяк посольского приказа Федор Курицын. Исходная точка возникновения — возвращение Курицына из посольства в Венгрию и Молдавию, где тот познакомился с кем-то кз балканских еретиков. Встречался он и с детьми Влада Цепеша, позже написав о нем свою повесть.
О составе кружка известно из приписки к „Елинскому летописцу“, сделанной в 1485 году одним из его участников, Иваном Черным: „Бяша же нас, иже в заповедях повелениа царя, два чиновнаа рядовника, раби же и сослужебници двадцать и четыри“. Расшифровок записи множество, и все они неудовлетворительны. Если „чиновнии рядовники“ — это московские приказные люди, дьяки к подьячие, то при чем тут рабы? И кто такие „сослужебники“? Ясно лишь одно: участников кружка было двадцать четыре человека, что сближает их с гипотетическими пока иудаитами.
После смерти Ивана Молодого кружку покровительствовала вдова князя Елена Стефановна, дочь молдавского господаря. Отец ее по смерти князя Влада правил его землями, так что Елена могла стать тем звеном, что связывало балканских еретиков и московских каббалистов. Еще один возможный покровитель Курицына со товарищи — тот самый митрополит Зосима, которого Иосиф Волоцкий упрекал в неверии в посмертное Воскресение. Возможно, к деятельности кружка был причастен и сын Ивана Молодого, князь Дмитрий, венчанный дедом на великое княжение и объявленный наследником 4 февраля 1498 года.
Но у Дмитрия Внука был конкурент — Василий, сын Ивана III от брака с греческой принцессой, Софьей (она же Зоя) Палеолог — племянницей последнего византийского императора. После захвата турками Константинополя ее семья переехала в Рим. Там Софья выросла и получила воспитание. Став женой великого князя всея Руси в 1472 году, она еще около года поддерживала связь с Римом через легата Антония и других „фряз и греков“, сопровождавших ее в поездке из Италии в Московию. Между прочим, в некоторых летописях содержатся вполне прозрачные намеки на странную смерть Ивана Молодого, чья фигура закрывала дорогу к престолу сыну Софьи Василию. Да вот хотя бы Никоновская летопись: „Тоя же зимы месяца марта в 7 день, с субботы на неделю, в 8 часъ нощи, преставился благоверный и христолюбивый великий князь Иван, сын великого князя Ивана Васильевича всея Руси старейший, первыя его [жены] великия княгиня Марии, дчери великаго князя Борисовы Александровича Тверскаго. А болел камчюгою в ногах… И нача его лекарь лечити, зелие пити даде ему и начя жеши сткляницами по телу, впивая воду горячую; и оттого ему тяжжьче бысть и умре. И того лекаря мистръ Леона велел князь великий Иван Васильевич поймати, и после сорочин сына своего великого князя, повелел казнити, его головы съсечи“.
Просто так
Если притянуть за уши слова Куарда о том, что иудаитов было всегда двадцать четыре члена в одной общине, то московских еретиков можно причислить к этой гипотетической секте. Тогда действия Софьи и ее сына Василия по уничтожению «московских еретиков» приобретают дополнительный мотив. Не только и не столько борьба за власть, практически уже выигранная, но и выполнение одного важного и секретного поручения. Вопрос: что это нам дает? Ответ: без текста второго варианта поэмы — ничего. Посему — еще полстакана «Glenfiddih'а», чтобы выкинуть из головы Сергея Сергеевича, с его потными ладонями и липкими рассуждениями, и — спать, спать. Пока Сципиона не выставили на балкон.
ВОСКРЕСЕНЬЕ. УТРО И ДЕНЬ
Шлецер.
С этим словом я проснулся в семь часов утра. Долго соображал, что оно значит. Замок? Затвор? Слесарь? Господи, это же фамилия! Шлёцер Август Людвиг. 1735–1809. Историк. С 1769 года — иностранный почетный член Петербургской академии наук. Один из авторов «норманской теории». Видно, снилось что-то библиотечно-историческое. Ладно, это мы выяснили. Теперь разберемся с тем, что делать одинокому, не очень старому мужчине в воскресенье в семь утра.
Ну… умыться, одеться, позавтракать — само собой. А дальше? Снова на антикварный рынок? Нет и еще раз нет.
Во-первых, я ездил туда всего неделю назад и за эту неделю: а) получил и упустил шанс приобрести самый ценный колокольчик из тех, что я когда-либо видел; б) мою квартиру перевернули вверх дном; в) меня обвинили в сексуальных домогательствах и потворстве деятельности ватиканской разведки.
Во-вторых, того, что во-первых, более чем достаточно. Ноги моей не будет в Измайлове. В этом месяце.
Другие варианты. Всегда можно затеять генеральную уборку или сесть за компьютер составлять каталог. Можно дочитать материалы Романыча, хотя я уверен, что без текста поэмы они не дадут ничего. А можно поехать на шашлыки со студентами, окончательно испортив свой имидж, тем более что дождь окончился и тучи куда-то спешат в направлении, похоже, норд-норд-вест. Меня приглашали. Меня приглашали?
Лихорадочные поиски чего-то туристического в моей экипировке дали определенный результат: старые джинсы, футболка с надписью «Gines by night», кроссовки, куртка с капюшоном на случай дождя. По дороге, с трудом вспомнив, что мы в молодости брали на шашлыки, я прикупил три бутылки «Мукузани», сулугуни и шашлычный соус.
Уж не знаю, что тому причиной — русская ли безалаберность моих дедов и прадедов по отцу, или испанская manana предков по матери, но приходить вовремя я совершенно не умею. Оно и к лучшему. По крайней мере, опаздывая в аудиторию на десять — пятнадцать минут, я застаю студентов в количестве, пригодном для начала занятий. Один мой коллега, пунктуально приходящий к началу занятий, каждый раз портит себе настроение, начинает нервничать, злиться, потеть и кричать. Неудивительно, что студенты его не любят и регулярно промывают ему кости на Сачке. ru.
На «Белорусской» я был минут десять десятого, на площади — пятнадцать, что давало молодежи возможность уехать как со мной, так и без меня. Подходя к переходу на пригородную платформу, я углядел четырех своих студентов: девушку и трех юношей. Андрея среди них не было, никаких припасов для шашлыка тоже. Только переносной музыкальный центр. Я уж подумал, что это совпадение и они едут куда-то еще. Но пока я неуверенным шагом подходил, к компании подрулила и остановилась новенькая «шкода». Андрей, покинув место водителя, открыл багажник, и три ждавших его приятеля, не говоря ни слова, слаженно и быстро выгрузили оттуда пластмассовое ведро с мясом, пакет с овощами, три упаковки пива в двухлитровых баллонах, складной мангал и большой бумажный пакет. Сразу видно: взаимодействие у них отработано годами упорных тренировок. Сам же Андрей помог выбраться из машины еще одной девушке.
Бог ты мой — это была она. Девушка из троллейбуса. Девушка с губами-йогуртом. Она. Вообще-то в обычной жизни так не бывает, но в обычной жизни я и не езжу на шашлыки со студентами, не отправляюсь в Испанию читать спецкурс и не перехожу на работу в альмаматерь. Так что я не стал глотать язык, а благосклонно, нет, с достоинством, просто и сердечно, в общем, позитивно поздоровался с компанией и был представлен девушке. Ее звали Ладой, и, похоже, имени своего она стеснялась. Ну еще бы. Имя, возникшее лет сорок назад из недоразумения, из припева популярной песенки, совершенно ей не шло. И ладно, опять же — не мое дело.
Девушки сразу взяли надо мной опеку, не позволив ничего тащить к электричке и чуть ли не под локотки проводив меня на платформу. Та, что была моей студенткой, Света, кажется, внешне — вылитый бобер из рекламы («Привет, бобер!»). Два передних верхних зуба постоянно на виду. Впрочем, бобер, вернее, бобриха очень симпатичная: светлые тонкие волосы волнами, кожа персикового цвета, в тон ей свитер, нефритовая черепашка на шее, карие глаза за тонкой оправой очков, очень смешливая. Из парней выделялся Игорь: очень высокий, выше Пола, с крупными, грубой отливки и не ошкуренными чертами лица, торчащими во все стороны коленями и локтями. Парень очень добрый, но туго соображающий. Пятерку я ему поставил на первом курсе за упорство и упертость при ответе. Еще двоих толком разглядеть не удавалось. Когда я с огромным напряжением воли отрывал глаза от Лады, немедленно упирался взглядом в клетчатую рубашку Игоря, его локти или очки девушки-бобрихи.
Общий разговор, шутки и взаимные подначки продолжались полдороги, потом все как-то выдохлись. Тогда я стал рассказывать о самых забавных шашлыках в моей жизни. Это было в году 1980-м или 1981-м, не помню. У нас тогда сложилась очень плотная компания друзей-однокурсников в шесть человек, все свободное время проводивших вместе. И ввели мы тогда правило: вместо подарка ко дню рождения, скинувшись, организовывать праздник так, как хочет именинник, выполняя все его желания (в духе эпохи — «разумно понятые и научно обоснованные»). А деньги на это у нас тогда были, поскольку мы все работали сторожами на стройке. Собственно, это была не стройка, а перестройка. Бывший доходный дом купца Филатова в центре Арбата перестраивали под нужды Министерства культуры СССР (оно и сейчас там, только теперь РФ).
Так вот, один из нас затребовал, к примеру, обед в «Славянском базаре» с жюльеном и осетриной, запеченной в сметане. Другой — праздник в общаге с тремя обязательными составляющими в немереном количестве: водка, хлеб черный бородинский и жареная картошка. И все это неизменно предоставлялось, тем более что тот парень, что хотел обеда в ресторане, во всех остальных случаях безропотно готовил на всю компанию и жарил в общежитии картошку на трех плитах одновременно.
А вот Антон заявил, что хочет отметить день рождения шашлыками. И это в конце мая, когда начинаются зачеты и собрать компанию на целый день практически невозможно. Плюс все посменно сторожат будущее Министерство культуры: в будни по ночам, а в субботу и воскресенье — круглосуточно. И тем не менее выход нашли.
Дежурная комната сторожей находилась на втором этаже. Или на третьем? В общем, рядом с будущим зимним садом. Кто хочет, может пойти и посмотреть. Если пустят. А тогда на том месте был внутренний двор: доски там лежали, кирпичи, строительный мусор. И вот в воскресенье часам к двум подошли организаторы всего этого дела, поломали доски, из кирпичей сделали мангал, развели костер. Потом подтянулись остальные — кто с огурцами-помидорами-луком-укропом- кинзой, кто с посудой, кто с хлебом. У овощного магазина на углу Арбата и какого-то переулка выставили пост и поймали-таки партию «Ахашени» и «Твиши». В магазине «Арарат» купили армянского коньяка из Армении.
К трем подошли девушки. К этому времени запах шашлыка плыл по всему Арбату вместе с дымком с крыши здания будущего Министерства культуры. На трех канцелярских столах в комнате сторожей на бумажных скатерках высились горы овощей и фруктов, сыры, зелень. То ли вывеска работы Пиросмани, то ли «Жаль, что вас не было с нами» Аксенова. Бутылки грузинского вина и армянского коньяка были расставлены по виду в беспорядке, но на самом деле так, чтобы с каждого места за любым из столов можно было дотянуться до трех бутылок не вставая. К мангалу ходили через будущие французские окна в будущий зимний сад. Потом были танцы под магнитофон «Электроника» и много настоящего, замаринованного в белом сухом вине, шашлыка, приготовленного на крупных углях (доски был и качественные) в самом центре Москвы, и разъезд на такси в стиле «Машину посла Чемпопаллы к подъезду!». Да. Ездили тогда еще по Арбату.
Потом Алена осталась ночевать на Арбате — моя смена в тот день начиналась в 8 вечера. Однако об этом я студентам рассказывать не стал. Приехали. Выгрузились на платформу под дождичек, но тот вскоре прошел и больше о себе не напоминал.
Шли недолго, видимо, поляна на краю леса рядом с речкой облюбована была давно. Всю дорогу я беспокоился, что не взяли топор. В походах я терпеть не могу готовить, а вот дрова рубить и огонь поддерживать — это мое. Но когда расположились, выяснилось, что дрова рубить — это из прошлого века. В бумажном пакете был древесный уголь; что-то плеснули на него, и костер готов. «Мукузани» мое оказалось никому не нужным, зато с сыром и соусом я угадал.
После первых двух заправок шашлыка ребята отправились играть в футбол, соорудив ворота из баллонов с пивом. Позвали меня, но спорт и я — две вещи несовместные. Тогда девушку-бобра попросили постоять на воротах. Та с радостью, как мне показалось, убежала. Мы с Ладой остались поддерживать огонь. С этим мы справлялись хорошо, чего не скажешь о беседе. И ладно. Она хорошо молчала, без ожидания, без вызова. Так умеют молчать кошки, а люди — почти нет. И я не умею, так что я стал ее расспрашивать. Где учится (филфак), почему там (оказывается, наследственная предрасположенность к языкам; прапрадед — француз, перебравшийся в Россию после их революции 1789 года).
Спросил, откуда знает Андрея. Ее рассказ выглядел примерно так. Они учились в одной школе, но в разных классах. В третьем классе Андрей подошел к ней и серьезно сказал, что он долго думал, зачем он появился на свет, и понял, что живет для того, чтобы сделать ее счастливой. Полгода он провожал ее до дома и делал за нее уроки. Но потом уехал с родителями в Англию. А год назад они случайно встретились в клубе и с тех пор не расстаются. Она старается все свое время проводить с ним. Даже с занятий убегает. А он по-прежнему считает, что дело его жизни — сделать ее счастливой.
— И как, получается? — Спросил и прикусил язык.
Она помолчала.
— Когда как.
(Через два дня один из приятелей Андрея принес мне на лекцию фотографию с шашлыков. На ней уже в сумерках на фоне тлеющего костра два силуэта: Лада и я. Лиц почти не разобрать, но видно, что мы молчим и смотрим в одну сторону. Я только тогда внезапно понял, что дома у меня, кроме фото на документах, одна эта фотография и есть.)
Ребята вернулись к костру, шашлыку и пиву. Потом врубили свой бумбокс, какие-то девичьи заплачки на английском языке. Игорь и Света стали танцевать. Тут заиграло что- то быстрое, хороводное. Андрей и другие ребята (я их разглядел! Это два брата-близнеца Саша и Паша, однокурсники Андрея и Игоря!) встали со Светой и Игорем в круг. Лада осталась сидеть на бревнышке. Тут разыгралась безобразная сцена. Меня-то танцевать заставить никто не пытался, а Ладу Игорь потянул за локоток. Она молча отстранилась. Тот не понял, стал хватать ее за руки и получил от Андрея в лоб. Все произошло так быстро, что никто ничего не понял. Вот Игорь еще тянет Ладу за рукав, а вот он уже лежит на земле ногами к костру, головой к лесу, куда медленно удаляется Андрей.
Игоря, конечно, подняли, но веселье разом кончилось. То ли Саша, то ли Паша достал фотоаппарат, то ли Паша, то ли Саша со Светой стали потихоньку собираться. Лада пошла искать Андрея, привела, и Андрей с Игорем за минуту помирились. Причем все они, кроме Лады, почему-то виновато смотрели на меня. Вот когда я почувствовал себя лишним по-на- стоящему. В общем, как-то доехали до Москвы.
ВОСКРЕСЕНЬЕ. ВЕЧЕР
Так, две оставшиеся бутылки «Мукузани» — в холодильник. Одежду в стиральную машину покидать, душ, полстакана «Glenfiddih'a», запустить «Take the A'train». Хватит веселиться, займемся делом по-настоящему бесполезным.
Романыч-Славинский составил небольшую справку о службе Алексея Хвостинина на юге. В январе 1883 года тот отправился сначала в Москву, а затем к новому месту службы. В Москве Хвостинин встретил попутчика — знакомого по службе в Петербурге князя Степана Куракина, только что назначенного командиром Ахтырского гусарского полка вместо умершего полковника Хорвата. Примкнув к большому поезду князя, Алексей сдружился с молодым тридцатишестилетним полковником и принял его предложение перейти в полк поручиком.
Может быть, его привлекла гусарская форма. Она действительно была роскошной. Офицерский мундир: ярко-зеленый доломан, расшитый золотом, с небольшим стоячим воротником. Обшлага и воротник обложены узким золотым галунчиком. На груди в три ряда пятнадцать больших и шестьдесят маленьких золоченых пуговиц, между которыми шитье в шестьдесят шесть аршин золотого шнура. Ментик черный, расшитый золотым шнуром в семьдесят четыре аршина, подбит и обшит белым беличьим мехом. Ментик накидывали на левое плечо, пристегивая особой застежкой из толстого золотого жгута. Чакчиры узкие зеленые, расшитые золотом в тридцать восемь аршин шнура. Сафьяновые красные полусапожки с золотой оторочкой и высокими каблуками. Подковы серебряные. Шпоры серебряные, прибивные. Ташка черного сукна с зубчатым галуном и вензелем императрицы пристегнута к поясной портупее на двух галунных пассиках. Кивер обтянут черным стадметом, обложен в два ряда зубчатым галуном. Белый султанчик с белым зубчатым бантом. Сабля в кожаных ножнах с золоченой оковкой. Рукоять вызолочена.
(Аршин, между прочим, — это шестнадцать вершков, то есть 71,12 см. Я стал считать, сколько всего галуна в метрах, дважды сбивался, потом подумал: «Чем я вообще тут занимаюсь?» Бросил, так и не поняв: это они сто двадцать метров золотого шнура на себя напяливали или я в подсчетах ошибся? А ведь можно было еще в граммы золота перевести. Или уже килограммы?)
А скорее всего романтически настроенный юноша жаждал сражений, мечтал о схватках с этими, как они, черт, заклинило, ну, не самураями же… янычарами. Конногвардейца, прикомандированного к штабу новороссийского наместника, ждало примерно то же, что в Петербурге, только с этническим колоритом, à la Бестужев-Марлинский, который к этому времени еще не родился. Да и капризная натура светлейшего князя Таврического (присоединение Крыма, а следом и титул ожидались со дня на день) была известна слишком хорошо, чтобы радоваться должности адъютанта при особе, чья жизнь представлялась сколь героической, столь и неупорядоченной. Ахтырцы же в начале 1883 года находились в передовых частях армии на Кубани, где как раз и происходили эти самые схватки, стычки, перестрелки и тому подобные les batalles.
Но как бы то ни было, мечтам юного Хвостинина сбыться было не дано. Полк отвели в казарму в Ахтырку. Грянула военная реформа Потемкина. 28 июня 1783 года ахтырских гусар переименовали в Ахтырский полк Украинской конницы, а 26 февраля 1784 года Ахтырский — в легкоконный полк. Форма, данная полкам легкой кавалерии, еще могла привлечь внимание дам, но не шла ни в какое сравнение с прежней: синяя суконная куртка с красными отворотами, воротником, выпушкой и обшлагами. Серебряный плечевой погон и серебряный аксельбант на правом плече. Красные повседневные шаровары н парадные белые. Большие сапоги. Каска с белым плюмажем и черной лопастью сзади. И ни аршина золотого шитья.
Четыре года ахтырцы несли гарнизонную службу на Украине. В17S7 году, с началом новой русско-турецкой войны, полк, в котором служил Хвостинин, в составе дивизии князя Юрия Долгорукова вылупил в поход, но всю зиму провел в крепости св. Елизаветы. В апреле 1788 гола дивизию, которую принял князь Репнин, направили под Очаков. С первого июля полк принимает участие в осаде, стоит в резерве. Работы для кавалерии почти нет. Вместо этого — осенний холод, дожди, грязь и нехватка продовольствия. Падеж лошадей. Много больных. Заболевшего Куракина сменил полковник Сабуров. По приказу начальства он оставил один эскадрон под Очаковом, остальные вернулись в Ахтырку. Во время штурма ахтырцы опять находятся в резерве. Но офицеры этого эскадрона получили наградные кресты на георгиевской ленте «За службу и храбрость». Среди них — и секунд-майор Алексей Хвостинин.
С апреля 1789 года ахтырцы воюют в составе пятой дивизии генерал-лейтенанта Гудовича. Воюют, правда, сильно сказано. До ноября полк стоит под Кинбурном без движения. На Кинбурн никто не нападает. В ноябре полк уходит на зимние квартиры в Ахтырку. А в 1790 году Ахтырский полк (на время) перестает существовать. Его влили в состав только что сформированного Харьковского конно-егерского полка и направили в корпус князя Григория Семеновича Волконского. Корпус находился на левом фланге русских войск, стоял заставами на Нижнем Дунае, затем осаждал и брал штурмом крепость Килию, но кавалерия в осаде не участвовала. Что неудивительно, если учесть, что вылазок неприятель почти не предпринимал. Килия была взята штурмом 6 октября 1790 года. Вот тут-то Алексею удалось отличиться. При начале штурма турки попытались отбросить нападавших, выведя из крепости большое количество пехоты и кавалерии и направив их в обход фланга атакующих русских частей. Вдело вступила резервная кавалерия. В бумагах Романыча содержится копия документа с описанием сражения и роли в нем Хвостинина.
Поделиться книгой: