Помоги проекту - поделись книгой:
Род Хвостининых берет свое начало в XIV от рождения господа нашего Иисуса Христа веке, имея прародителем Алексея Хвоста, московского тысяцкого, странная смерть которого в княжение Ивана Ивановича Красного не прошла мимо внимания летописцев древности и современных писателей истории. Вот что сообщает об этом загадочном событии наш лучший историограф и мой давний знакомец Николай Михайлович Карамзин в своем мудром сочинении „История Государства Российского“, в четвертом, только что изданном томе, на 286-й странице: „В самой тихой Москве, не знакомой с бурями гражданского своевольства, открылось дерзкое злодеяние, и дремлющее Правительство оставило виновников под завесой тайны. Тысяцкий столицы, именем Алексей Петрович, важнейший из чиновников и подобно Князю окруженный благородною, многочисленной дружиною, был в час Заутрени найден мертвый среди городской площади со всем признаками убиеннаго — кем? неизвестно. Говорили явно, что он имел участь Андрея Боголюбского, и что ближние Бояре, подобно Кучковичам, умертвили его в следствие заговора. Народ встревожился: угадывали злодеев; именовали их и требовали суда. В самое то время некоторые из Московских Вельмож — опасаясь, как вероятно, торжественного обвинения — уехали с семействами в Рязань к Олегу, врагу их Государя, и слабый Иоанн, дав время умолкнуть общему негодованию, снова призвал оных к себе в службу“.
Василий Никитич Татищев, товарищ моего деда по юношеским годам, писал в „Гистории Российской“, составленной им самим по древним летописям, нами доселе незнаемым, о годе 1356-м от рождения Христова или 6864 от сотворения Мира: „Toe же зимы месяца февраля в 3 день сотворись на Москве в нощи, егда заутреню благовестят, убиен бысть тысяцкой московский Алексей Петрович. Убиение ж его страшно, и незнаемо, и неведомо ни от кого же, точию обретеся убиен лежа на площади, егда завтреню благовестят. И бысть мятеж великий на Москве убийства того ради“.
От себя добавлю, что в роду нашем сохранилось глухое предание о тайной интриге бояр Воротынских-Вельяминовых, поссоривших Алексея Хвоста с князем великим Иваном Ивановичем и присвоивших должность тысяцкого своему роду. Впрочем, как свидетельствуют нам древние летописи, должность эта была им не впрок и при великом князе Дмитрии Ивановиче, прозванном за великую свою победу Донским, должность и звание московского тысяцкого были упразднены, а сын последнего московского тысяцкого Иван Васильевич Вельяминов, долгое время таившийся от гнева великого князя в Орде, был схвачен в 1379 году и казнен, „мечом поят бысть на Кучковом поле у града Москвы“.
Род Алексея Хвоста смертью своего предка не был умален. Наоборот, ширясь и множась, он дал фамилии бояр Хвостовых, Хвастовых, Ухватистых, Бухвостых, по большей части угасших в период Смуты, в также потерявших боярский чин и перешедших в звание городовых дворян или детей боярских Хвостинных, Охвастиных, Голохвастовых.
Родственны Хвостининым и другие фамилии. Алексей Петрович Хвост имел отцом Петра Босоволкова, московского наместника при князе великом Иване Даниловиче Калите. Потомство других сыновей Петра носит до сих дней фамилии Волк и Волков, из которых особливо Волковы Можайские и Дмитровские доводятся Хвостининым отдаленной родней по общему нашему предку.
Первый раз имя Хвостининых является на скрижалях нашей истории в те времена, когда наступал предел жизни и царствованию великого и грозного государя Ивана Васильевича Третьего.
Дмитрий Иванович, внук великого князя, сын безвременно почившего наследника Ивана Ивановича Молодого, был венчан своим дедом, великим князем, в Успенском соборе московского Кремля[7]. При том венчании присутствовали и мои предки, дети боярские Петр, Алексей и Егор Хвостинины, находясь в свите молодого наследника престола. Но вскоре великий князь Дмитрий был ложно обвинен в еретичестве, заговоре против деда, схвачен и заточен. А Василий, сын государя от второй жены, гречанки Софьи, был объявлен великим князем всея Руси и преемником Ивана III на троне. Сторонники истинного наследника, оставшиеся верными долгу чести и собственной совести, попали в опалу, а некоторые из них были обвинены в связях с новгородскими еретиками и осуждены государевым судом. Вот как трактует эти события летописец, писавший свою историю под присмотром государевых людей:
„О еретицехъ. Тоя же зимы князь велики Иван Васильевич и сын его князь велики Василеи Иванович всея Руси, со отцем своим Симоном митрополитомъ съ епископы, и со всем собором обыскаша еретиком и повелеша их лихих смертною казнью казнити. И сожгоша в клетке дьяка Волка Курицина, да Митю Коноплева, да Ивашка Максимова, да Никишку Хвостину декабря 27“[8].
После эти событий род Хвостининых надолго попал в опалу, что, по моему сегодняшнему разумению, к лучшему. Неся службу в Смоленской земле, боярские дети Хвостинины честно служили Царю и православной вере, особливо в Ливонской войне. Но попущением Господним никто из них не участвовал в Опричнине, никто и не пострадал. В годы же всеобщего буйства, наступившего по смерти последнего государя из потомков Святого Благоверного князя Александра Ярославича Невского, царя Федора Иоановича, два сына пращура моего Никифора Хвостинина выполнили долг свой с достоинством и честью. Петр Никифорович сложил главу свою в Смоленске, при осаде сего города войском польского короля Сигизмунда. А Алексей Никифорович служил государю Дмитрию в тушинском войске, под командой князя Трубецкого. Вместе с сим воеводой он ушел в первое ополчение и стоял в осаде Москвы вплоть до прихода войск Минина и Пожарского[9].
Князь Трубецкой и его ратники, как известно, своей доли славы и наград недополучили. Предок мой довольствовался причислением к Посольскому приказу, тем более что Смоленская земля ушла под власть короля Сигизмунда. Служил он на мелких должностях, но бывал с посольствами и в Италии, и в Крыму, и Константинополе. Дети его Петр, Никита и Никифор получили назад родовые земли под Смоленском, при возвращении сего града в состав державы Российской. Петр, старший, остался в Москве, продолжив службу, сейчас именуемую дипломатической, а внук его Степан Алексеевич Хвостинин, взятый ко двору в десятилетнем возрасте, был записан в потешный Преображенский полк и в числе многих волонтеров отправлен на учебу в Англию в 1697 году.
Этот самый Степан Хвостинин, выучившийся фортификации и механике, впоследствии служил под командой Миниха и вышел в отставку в чине инженер-майора в 1741 году, сразу после восхождения на престол матушки императрицы Елизаветы Петровны[10].
В первом браке Бог детей ему не дал. Женившись во второй раз уже в возрасте почтенном на молодой 17-летней девушке из хорошего рода смоленских дворян Буланцевых и взяв в приданое сельцо с двумя деревеньками, по выходе в отставку зажил он хозяином в своих имениях с женой и первенцем-сыном. Вскоре родилась в его семействе дочь Елизавета. Мне же Степан Петрович приходится дедом. Рождение дочери стало для него радостью и одновременно тяжелым горем, ибо бабушка моя Анастасия Кирилловна скончалась родами, не дожив до 25 лет. Горе вдовца, как могли, скрашивали любящий сын и нежная дочь, но в 1758 году, в возрасте 77 лет он сошел в могилу в ожидании встречи с горячо любимой женой. Сыну его Петру в то время исполнилось 20 лет. По ходатайству нашего дальнего родственника, Дмитрия Васильевича Волкова[11], взят он был в Преображенский полк, где в скором времени выслужил чин сержанта. Дочь Елизавета, осиротевшая в неполные 14 лет, до поры воспитывалась в Смоленске, при Вознесенском девичьем монастыре».
На этом рукопись обрывалась. Машинописный же текст Романыча-Славинского начинался описанием событий, предшествовавших рождению Алексея Петровича Хвостинина и брата его Петра Петровича. Отсылок к каким-либо книгам или документам черновой (как это можно понять из правки карандашом на некоторых страницах) текст не содержал. Но, зная добросовестность историка, можно утверждать, что факты, ставшие ему известными, он передал точно. Первые страницы его рукописи сканер взял хорошо, так что у меня есть возможность привести текст самого Романыча.
[файл АПХ-II]
«1762 год
Петр Степанович Хвостинин заслужил себе в полку славу человека прямого, честного, но недалекого и нравом буйного. Отличаясь любовью к службе, точностью и надежностью в исполнении поручений, он снискал уважение батальонного командира, ходатайствовавшего о присвоении ему чина сержанта уже через год после поступления в полк.
В 1762 году, благоволением начальства и при поддержке Д.В. Волкова, вошедшего в особый Совет при Петре III в качестве „тайного секретаря“ с чином действительного статского советника, Петр Хвостинин был уже гвардии подпоручиком. И в это время проявилась другая сторона его натуры. Не оставляя рвения по службе, он проводил ночи в безумных кутежах и карточной игре. Не было ни одной мало-мальской „истории“, как тогда говорили, где бы он не был замешан хотя бы краем. Четыре дуэли за полгода, правда, ни одна из них не имела смертельного исхода. Проникновение на спор в покои фрейлин через окно третьего этажа, гонки на рысаках по ночному Невскому проспекту и похищение шпаги генерал-губернатора Петербурга во время инспекционного обхода гвардейских казарм — вот лишь малая часть его похождений, совершаемых, как правило, на пару с однополчанином, поручиком князем Сергеем Меньшиковым. В это время он близко сошелся с известными забияками и кутилами братьями Орловыми. Алексей называл его своим задушевным другом, а Григорий регулярно бывал, а то и живал у него и три месяца уговаривал продать английского рысака по кличке Питт, равного которому по стати и скорости бега, как говорили, не было в Петербурге.
Тогда же в Петербург к брату приехала его шестнадцатилетняя сестра. Она одна могла смирять порывы брата. Рядом с ней он становился мягок, нежен и задумчив. Непутевые приятели Степана Хвостинина, заходя к нему, оставляли за порогом армейские шутки, старались громко не смеяться и вести себя
Григорий Орлов напрочь забыл про Питта и проводил время с Хвостининым, в надежде лишний раз встретиться с его сестрой. И она подавала ему все более отчетливые знаки внимания. Хотя сам Петр Хвостинин выписал к себе сестру в расчете на выгодную партию с человеком более солидным в отношении возраста и капитала. Но Елизавета Хвостинина обладала характером столь же порывистым, как и ее брат, и притом натурой романтической и страдальческой, готовой всю себя посвятить внезапно вспыхнувшему чувству.
События исторические, вызвавшие потрясения во всей России, не обошли собой и Хвостининых. Братья Орловы состояли в заговоре против императора Петра III в пользу его несчастной супруги. Григорий же, даром что объявил себя рыцарем и трубадуром Елизаветы Хвостининой, умел утешить и брошенную мужем Екатерину.
Первого мая, в день празднования мира с Пруссией, заключенного неделей ранее, а для армии российской в день ее высшего позора, Алексей Орлов в кругу единомышленников объявил, что император только что приказал арестовать свою жену и сына и лишь заступничество принца Голштинского Георга, дяди Екатерины, спасло ее от заключения в Шлиссельбург. Он предложил офицерам-преображенцам П.Б. Пассеку, С.А. Бредихину, М.Е. Баскакову, А.С. Хвостинину и князю Ф.С. Барятинскому, брату императорского адъютанта, войти в заговор с целью свержения власти ненавистного тирана и предателя интересов Российского государства. Все согласились, кроме Петра Хвостинина. Его ответ ошарашил всех, кто при этом присутствовал: гвардии поручик Хвостинин заявил, что он присягу давал государю императору Петру Федоровичу и нарушать ее не намерен ни в угоду другу, ни из жалости к государыне, ни даже для спасения Отечества. А ему, Алексею, и всем остальным Бог судья.
Итак, в заговоре в пользу будущей императрицы Петр Хвостинин участия не принял, но и не донес о нем начальству, как это сделал его однополчанин поручик Петр Измайлов, из случайного разговора узнавший о готовившемся свержении императора. В день, когда свершился
Далее текст стал хуже, сканер стал давать пропуски, но история рождения Алексея Хвостинина более или менее ясна, хотя и оставляет место для домыслов и предположений. Не прошло и года, как Петр Хвостинин стал отцом двух сыновей, названных Алексеем и Петром. Сестра же его Елизавета скончалась от внезапной болезни не далее как через полгода после отъезда из Петербурга.
Но вот что еще писал Романыч. Ему удалось побывать в родовом поместье Хвостининых, селе Сретенском (Усолье тож), где в каменном храме Сретенья Божией Матери, отстроенном Петром Хвостининым в память о родителях и сестре, он держал в руках приходскую книгу. Там рождение Алексея записано двумя днями ранее смерти Елизаветы Хвостининой — 22 января 1763 года. А рождение его брата Петра — четырьмя месяцами позже — 21 мая того же 1763 года. И вот какой осторожный вывод делает Романыч-Славинский: возможно, поведение Григория Орлова не было столь рыцарским, как он объявлял. И далее ставил несколько вопросов. Может быть, болезнь Елизаветы Хвостининой и не была болезнью в привычном значении этого слова? — Знал ли сам Алексей Хвостинин об обстоятельствах своего рождения и о том, что он не сын Петру, а скорее племянник? Напрямую этого Романыч не пишет.
У меня же в это позднее время сил хватило только на одно замечание: какой период нашей истории ни возьми, Хвостинины упорно поддерживали тех, кто должен был проиграть.
СУББОТА. УТРО И ДЕНЬ
Бывают такие ночи. Не знаю, как еще где-нибудь, а на Третьей Фрунзенской бывают. Сразу после полуночи прямо под окном остановилась «десятка». Водитель мотор не глушил, видимо, ждал кого-то. Долго ждал, около часа. И все это время слушал музыку, что-то душевное, про тюрьму. Потом подошли два отъявленных соотечественника, громко споря на том языке, который требует знания примерно трехсот шестидесяти значений шести слов. Они хлопнули в той машине дверями. То ли получившийся звук им не понравился, то да они пытались добиться особой гармонии хлопков, но операцию эту они повторили. Пять раз. Потом дали газ и укатили.
Туг завыла собака, дог по кличке Сципион. Его хозяева живут надо мной, двумя этажами выше. Летом они заставляют Сципиона спать на балконе, а тому это не нравится. Но хозяева у него люди с характером твердым, дог повоет часа два — и успокоится. В этот раз даже раньше, потому что объявилась под балконом компания. Им так весело было, моим современникам! Женщины пели, мужчины матерились, кто- то из них неутомимо свистел. Я даже перестал мысленно разбирать и собирать автомат Калашникова, сбился на тысяча четыреста двадцатой или двадцать первой разборке. Встал, подошел к окну и стал вместе со Сципионом свидетеле выдающейся драки двух юных девушек. Слова, которые они при этом использовали, прежде довелось мне слышать лишь один раз, в студенческом стройотряде, в деревне под Можайском. Топая случайно подслушал разговор двух доярок, обсуждавших достоинства третьей. И сразу вспомнилось, как приехала ко мне Алена в тот стройотряд, как гуляли мы с ней полночи по соседнему ельнику, как кусали нас комары за все голые места. Интересно, в Швейцарии комары бывают? Нет, спать, спать…
Как же. В полшестого прилетела моя ворона. Эта птица, я уверен, отвечает за меня перед каким-то своим начальством.
Несколько раз в неделю, чаще утром, часов в шесть, она прилетает под мое окно и каркает до тех пор, пока не убедится, что я не только проснулся, но и больше не засну. После этого она с нечеловеческим достоинством покидает ветку напротив моей форточки и улетает писать отчет. Не знаю. Не знаю, чем она пишет, но она это делает, иначе зачем этой хитрой твари, с большим черным пятном на левой стороне серой шеи, с ее высокомерным профессорским видом и пристальным взглядом куда-то вбок, прилетать сюда именно в то утро, когда мне хочется, а главное — можно поспать подольше.
В общем, время, чтобы принять душ и выпить кофе, хоть десять чашек, у меня было. Я еще двадцать минут рассуждал, от нечего делать, взять ли с собой зонт, решил не брать и чертыхался потом весь день. Но на занятия я все равно чуть не опоздал, потому что собрался ехать по земле, а двадцать восьмого троллейбуса и маршруток не было полчаса. И все эти полчаса я думал, надо ли бежать ко входу в метро под хлынувшим ниоткуда ливнем или подождать еще три минуты.
Первокурсники, люди терпеливые, дождались меня, получили задание к следующему семинару и разошлись довольные. До второй пары оставалось около часа, я зашел на кафедру, где меня ждала записка с просьбой после занятий зайти к проректору по хозяйственной части. Быстренько провел второй семинар и зашел в роскошный двухкомнатный кабинет с предбанником, где и был усажен на стул в ожидании, когда Михаил Иванович соизволит меня принять.
Соизволил, правда, очень быстро, пригласил к столу карельской березы, попросил присесть и завел какой-то беспредметный разговор на тему пользы дисциплины, особенно в начале учебного года, когда… и так далее. Сообщил между делом, что компьютер кафедральный нашелся сегодня утром в мужском туалете на первом этаже. Я предположил, что это шутки студентов. Он тему не поддержал, опять свернул на дисциплину. Оказывается, он еще в прошлом семестре проводил хронометраж работы всех преподавателей. По его мнению, я лидирую среди тех, кто постоянно опаздывает на занятия. Никогда не стремился к спортивным достижениям, но все же, все же… А Михаил Иванович все ходил кругами вокруг этой темы и круги эти постепенно сужал.
— Вот и вчера опоздали на лекцию на десять минут. А дисциплину трудовую, между прочим, еще никто не отменял.
Я аж зубами заскрежетал. Ненавижу эту фразу. Нет в нашей стране ни одного политика, который бы раз в месяц ее не произносил. Нет ни одной газеты, в которой она не появлялась бы раз в неделю. Нет ни одного военного, ни одного милиционера, который бы не чеканил ее раз в день.
Оправдывался я тем, что никогда не опаздываю более чем на пятнадцать минут и студенты меня всегда дожидаются.
— Пятнадцать минут, пятнадцать минут. А вы знаете, что крылатая ракета с подводной лодки вероятного противника за пятнадцать минут достигает территории нашей страны? И вообще, кто и когда придумал это право на пятнадцать минут опоздания?
— Кто, так сразу не скажу, а когда… году так в одна тысяча семьсот пятьдесят пятом, я думаю.
На самом деле я в это время думал над тем, как нам сейчас называть, например, НАТО: вероятным противником или невероятным противником. Или вероятным непротивником. Или, лучше всего, противным невероятником.
— Шутки шутите, — вернул меня вероятный начальник в свой кабинет. — А на вашем месте лучше бы не шутить. Вы студентку Слепцову, Светлану Георгиевну, знаете?
— Как же, как же. Студентка Слепцова в мае месяце этого года подошла ко мне и сообщила, что не посетила ни одного моего занятия, что мне и так было известно. Она спросила, допущу ли я ее к экзамену.
— И что дальше?
— Допустил, конечно. С восьмой пересдачи шестого, кажется, июля она экзамен и сдала. А что, не надо было тройку ставить?
— А вот вы почитайте, что пишет эта студентка на имя ректора.
Он протянул мне листок бумаги. Вверху листка крупно было написано: ЗАЯВЛЕНИЕ. Ниже значилось:
Довожу до Вашего сведения, что в мае месяце доцент В.М. Сретенский предлажил мне вступить с ним в интимные отношения иначе отказывался ставить положительную отметку по своему предмету. Прошу принять меры по отношению к этому аморальному поступку.
Дата: 3 сентября. И подпись.
— Ну, что скажете?
— Слово «предложил» пишется через «о».
— Это все?
— Ну, еще запятой не хватает перед словом «иначе». Ну и стиль…
— Зря. Зря вы так. Дело серьезное.
— Если серьезно, то она мне, после того как свою тройку получила, пообещала веселую жизнь. Ну, так не она первая. В позапрошлом году один студент услугу по телефону заказал: будить в пять утра каждый день в течение недели. Так то хоть с фантазией. А эта ничего интересного придумать не смогла… А кстати, что это она в сентябре спохватилась?
— Боюсь, вы не отдаете себе отчет, насколько все серьезно. Про наш вуз и так ходит много несправедливых слухов и разговоров. Ректор начал борьбу за чистоту рядов преподавательского состава. Речь может зайти о вашем увольнении.
— Так вы что же, верите этой чуши?
— Это официальный документ, по которому будет проведено расследование. Впрочем, комиссия пока не создана… и у вас есть возможность все изменить в свою пользу. Я предлагаю вам сейчас переговорить с одним человеком, который может урегулировать эту, скажем так, ситуацию.
Не дав мне времени ответить, Михаил Иванович вышел в соседнюю комнату, а его место занял пожилой господин, показавшийся мне самым обычным советским пенсионером. Коричневый не новый костюм при клетчатой серой рубашке и зеленом с отливом галстуке — вот и все, что бы я заметил, доведись мне его встретить на улице, поскольку лицо его, что называется, без особых примет, чисто выбритое, с умеренным числом морщин и профессионально усталым взглядом, никаких эмоций у меня не вызвало. Разве что очки, которые он водрузил на длинный, в старческих прожилках нос, войдя в комнату и усевшись за пустым столом, выбивались из образа личности заурядной и незаметной. У меня тоже есть такие очки, «лекторские». Линзы в таких очках составляют лишь нижнюю половину окружности, для того чтобы работать с бумагами на близком расстоянии, а вдаль смотреть невооруженным взглядом. Он и смотрел на меня как очень и очень вдаль, поверх дорогой и стильной оправы. Моя-то оправа недешева, но эта была из категории «люкс».
Какое-то время он рассматривал бумаги, которые принес с собой в пластиковой папке-конверте, и, перебирая их, одни откладывал, другие подвигал поближе. Наконец быстро взглянул поверх линз, как бы прицелился и заговорил:
— Меня зовут Сергей Сергеевич… и в мои полномочия, впрочем, входит провести эту беседу… неофициально. Давайте условимся. Я в курсе ваших проблем с руководством и здесь нахожусь, чтобы отчасти, скажем, их решить. Но меня они интересуют только постольку, поскольку вокруг вас в последнее время происходят некие события, смысл которых вам, очевидно, непонятен, а мне, впрочем, интересен.
Эта ли его манера вставлять куда попало наречия меня раздражала, или то, что он предпочел выпустить сначала цепного пса, а потом разговаривать, но я промолчал, не желая ему помогать. Становиться в позу и задавать дурацкий в своей литературности вопрос: «Это что, допрос?» — мне претило с самого начала. ВПРОЧЕМ, он моей реплики и не ждал.
— Мы сейчас уточним пару моментов вашей биографии, просто, скажем, для порядка, а потом вы мне зададите вопросы, а я вам.
Я молча пожал плечами, и он скороговоркой прочитал по своим бумажкам:
— Сретенский Василий Михайлович, 1961 года рождения, разведен, детей нет, образование высшее, кандидат исторических наук, доцент кафедры культурологии Московского университета политологии, экономики и права (МУПЭП). — Он оторвался от бумажек как бы за подтверждением сказанному. Я нехотя кивнул. Он продолжил: — Отец — русский, из служащих, филолог, доктор наук, профессор. Мать — испанка, в 1935 году в возрасте двух лет доставлена в СССР, редактор в издательстве «Мировая литература». Оба умерли двадцать лет назад. Несчастный случай, отравление бытовым газом. В Барселоне проживают: тетка, старшая сестра матери, семьдесят четыре года, и ее четыре дочери. Жена, бывшая — Алена Ярославна, русская, в девичестве Доброва, переводчица, в настоящий момент проживает в Швейцарии со своим вторым мужем. В Москве, впрочем, близких, да, я полагаю, и дальних, родственников нет.
Он бросил, а точнее, отпустил последнюю бумажку, и она спланировала на стол, к самому его краю.
— А ведь вы, Василий Михайлович, немножко из наших. Дед ваш, красный конник Федор Сретенский, после Гражданской войны в нашей системе служил. Майор госбезопасности, перед войной — это, как ни крути, фигура. Да и вам, впрочем, предлагали по окончании курса, помните? Зря вы тогда отказались, сейчас бы в правительстве могли быть, страной руководить.
— Если б я чем хотел руководить, пошел бы учиться на исторический факультет?
— Как знать, жизнь, она, впрочем, по-разному поворачивается. Вот ваши однокурсники газетами руководят. Да какими! Но к делу. Скажите, Василий Михайлович, у вас есть ко мне вопросы?
— Да. Когда я могу уйти?
Он улыбнулся широко и почти радостно.
— Да прямо сейчас, впрочем. У нас с вами, я полагаю обычная беседа, не хотите, прервем сию же минуту. Но только уж сначала послушайте, что я вам скажу. Вы во вторник дома встречались с неким испанцем, вели с ним переговоры. А не мешало бы знать, что он, может быть, и не испанец совсем. Прибыл, скажем, не с Римского проспекта Барселоны, а прямиком из Рима, и является он, впрочем, кадровым сотрудником одной иностранной разведывательной службы, постоянно вмешивающейся в дела нашего государства и православной церкви.
— Он просто передал мне привет от родных.
Сергей этот Сергеевич опять улыбнулся устало и с укором.
— В четверг вы беседовали с ним два с лишним часа на ВВЦ.
— Это была частная беседа.
— Можете не поджимать губы. Никто не претендует на вашу, скажем, частную жизнь. Ну хорошо. Я вам еще кое-что расскажу. В четверг вы вели с ним частную беседу, а в пятницу, то есть, так скажем, вчера, он навестил одного вашего недавнего знакомого, Семена Сигизмундовича Кербера. Возникает резонный вопрос: почему в течение четырех дней встречаются два российских гражданина, прежде незнакомые — сначала друг с другом, а потом с агентом зарубежной спецслужбы?
Историческое воображение у меня развито хорошо, и представить себе в этот момент Сергея Сергеевича в маленьком полутемном кабинете с казенным столом под зеленой лампой мне ничего не стоило. И себя по другую сторону стола в брюках без ремня — тоже. Не то чтобы я сильно испугался, но почувствовал настоятельную потребность излить собеседнику душу и — одновременно — приступ тошноты. И то и другое удалось вполне успешно подавить, но тут возникла у меня мысль, что взаимный обмен полуправдивой информацией может быть полезен. (Сейчас я уверен, что подобная мысль сидела в тяжелой голове Сергея Сергеевича с самого начала разговора.) Я коротко рассказал, зачем приходил Кербер.
— А испанец спрашивал о поэме?
— Нет, мы говорили о возможности поехать в Барселонский университет и прочитать там спецкурс.
— И все?
— Нет, я рассказывал ему о Москве.
Мой собеседник, почти не напрягаясь, сделал доброе лицо.
— Я уверен, что испанец приехал за поэмой. Он захочет с вами, скажем, встретиться еще раз.
— У меня нет поэмы, она пропала. И я не понимаю, почему вокруг такой сыр-бор. Да, положим, два разных варианта из-за типографской ошибки могут придать ей определенную ценность, но не до такой же степени, чтобы заинтересовать спецслужбы и доводить дело до взлома двери в квартире?
На последнюю часть моей тирады Сергей Сергеевич не отреагировал. А вот услышав о типографской ошибке, окаменел.
— Так вот что он вам сказал. Типографская ошибка. Ну что же, пора вам узнать еще кое-что. Но впрочем, расскажу я это в расчете на наше искреннее, не кривитесь, короткое сотрудничество.
И он рассказал. Никакой типографской ошибки, по его словам, не было. Второй, тайный, вариант был отпечатан специально, поскольку он, и только он, содержит важный секрет. Человек, овладевший этим секретом, получает возможность совершать то, что невозможно никому. По крайней мере в это верили люди, напечатавшие «Молитву Иуды». Именно этот текст два века ищет одна тайная международная организация.
— И задача государственной важности, — голос его и так был глубок и выразителен, а тут уж достиг невероятных глубин, — использовать этот секрет и те возможности, которые, впрочем, он открывает, на благо Отечества. И здесь вы можете нам помочь. А мы соответственно вам.
— Послушайте, вы на самом деле думаете, что эта поэма облазает магической силой?
— Я не предлагаю вам, Василий Михайлович, поверить в какие-то потусторонние вещи. Просто примите за данность, что ваша информация может быть полезна.
— Но как?
— Хорошо. Давайте кое-что вспомним. Шесть лет назад, когда вы, Василий Михайлович, гораздо больше интересовались отечественной историей и политикой, в «Неформальной газете» появилась статья за вашей подписью. В статье… впрочем (первый раз он поставил это слово в нужное место), что мне пересказывать вам ваши же слова и мысли?
Да, в той статье я, помнится, выступал против революционного пафоса реформаторов и доказывал, что все события в нашей стране с 1985 года — никакая не демократическая революция, а типичный для мировой истории процесс контрреволюции. Я писал тогда, что любая победившая (то есть дошедшая до стадии передела собственности) революция неизбежно заканчивается контрреволюцией и реставрацией. А путь к реставрации лежит через два обязательных этапа: первый — обратного передела собственности (приватизации и новых богачей), второй — военно-полицейской диктатуры, подобной диктатуре Кромвеля или Наполеона Бонапарта. Если же революция была остановлена на ранней фазе, то термидорианского передела собственности не происходит, но военно-полицейская диктатура (жесткая — Пиночета или Франко или мягкая — Столыпина) все равно утверждается как неизбежный переходный этап к стабильному обществу. Статья моя тогда не была замечена. Или почти не была.
— Ну что же, впрочем. Теперь вы можете торжествовать. События развиваются по вашему сценарию.
— Но я писал тогда и сейчас так считаю, что диктатура может быть силой стабилизационной, а может быть саморазрушительной. Столыпин и Франко — не чета Наполеону и Гитлеру.
— Вот потому-то я и вспомнил вашу статью. Разрушительная диктатура, по-вашему, направлена вовне страны, а стабилизационная — внутрь. Вовне нам сейчас не грозит, тут беспокоиться не о чем. Нам бы с Чечней расхлебаться, как вашим героям — с Ирландией и басками. Но уж внутренняя стабильность — прямая наша с вами задача.
Заметив мое движение, он успокаивающе поднял руки.
— Хорошо, не ваша. Наша. Но идею-то вы подали. Тут, впрочем, загвоздка. Стабильность сама по себе не возникает, она формируется как результат воздействия могучей, уверенной в себе, легитимной, если хотите, силы. А откуда ее, скажем, взять при нашем-то народе, склонном к повальному пьянству, обману государства и анекдотам? Альтернатива у власти простая, обозначенная еще Михаилом Евграфовичем Салтыковым-Щедриным: либо злодейство учинить, либо чижика съесть. И что прикажете делать, если правители наши с 1953 года злодейств больше не учиняют?
Что-что, а в чужую (мою) логику он влез, как мышка в норку. Даже лексику мне близкую подбирал. И «впрочем» свое дурацкое бросил. Что я мог ему ответить, если я все это сам продумал и изложил?
Поделиться книгой: