Помоги проекту - поделись книгой:
Он легко согласился, взяв с меня обещание, что мы пообедаем перед его отъездом,
Когда Куард уже собрался ухолить, мне в голову пришла одна мысль, Я опросил, знает ли он о расправе над Новиковым и о запрещении масонства в России в 1792 голу. Испанец посмотрел на меня с недоумением, потом ответил, тщательно подбирая слова:
— Святой престол не одобрял масонской деятельности. Более того, не составляет тайны, что в XVIII веке католическая церковь выступала с обличением масонского и розенкрейцерского стремления к магии, каббалистике и алхимии. Но те, кто думает, что Ватикан способен контролировать все процессы, происходящие в мире, сильно ошибаются. Давайте оставим Екатерине Великой ее поступки и решения: ведь она была одним из самых могущественных государей той эпохи и при этом — главой управления православной церковью в России. Так что тут мы ни при чем.
ЧЕТВЕРГ. ВЕЧЕР
Дома я первым делом поставил диск Junior Wells'a. Затем, когда стало лучше, налил в свой зеленый стеклянный стакан «Four roses» (до половины). Чуть разбавив бурбон джинджерейлом, я уселся перед компьютером и решил привести в порядок все то, что услышал от Куарда. И вот что получилось.
[файл: И-1]
«Исходные тезисы.
Все, что написано ниже, надо принимать с оговоркой „ЕСЛИ“.
Если иудаиты действительно существуют, то они: никогда не выступают открыто, находясь внутри какого- то более крупного духовного движения или секты;
питают особое пристрастие к нумерологии, четным числам и особенно числу 24;
создают свои отделения в разных странах, причем критерии отбора стран и народов неясны;
владеют или думают, что владеют, некоей тайной, касающейся взаимоотношений Иуды и Иисуса.
Цель их деятельности неизвестна. По крайней мере мне.
Итак, ЕСЛИ иудаиты вообще существовали, то следы их деятельности могут быть найдены в нескольких исторических эпохах.
I–II века. Секта каинитов. Почитание Иуды наряду с другими „отрицательными“ библейскими персонажами.
V век. Несторий и его последователи. Считали, что Мария родила не Бога, но человека. Осуждены Эфесским собором 431 года по требованию императора Феодосия II. Гонимые несториане отправились на Восток. Большая часть осела в Египте и Месопотамии, другие ушли в Индию и Китай.
X–XII века. При выборе религии Владимиром Святым, а может и раньше, в Киеве возникла община „неправедных христиан, почитателей Иуды“, разгромленная в 1113 году Владимиром Мономахом».
Тут я пошел в комнату с колокольчиками и в куче все еще валявшихся на полу книг отыскал не так давно выпущенный компендиум иностранных сведений о Древней Руси.
[файл И, продолжение]
«Сообщения о Владимире Святом дают два человека. Вот Хроника Титмара Мерзебургского, написанная в 1012–1018 годах. Она закончена тремя годами позже смерти Владимира. В седьмой книге, 72-й главе он пишет: „Продолжу рассказ и коснусь несправедливости, содеянной королем Руси Владимиром. Он взял жену из Греции по имени Елена, ранее просватанную за Оттона III, но коварным образом у него восхищенную. По ее настоянию, он принял христианскую веру, которую добрыми делами не украсил, ибо был великим и жестоким распутником и учинил большое насилие над изнеженными данайцами, потому что внимал словам неправедных христиан“. С Еленой Титмар явно ошибся, женой Владимира была Анна, это известно по многим другим источникам. Данайцы — так в гомеровской традиции он именует греческую свиту принцессы. А вот кто такие „неправедные христиане“?
Чуть ранее Хроники Титмара в книге помещено сообщение сверстника и приятеля Титмара по годам учебы Бруно-Бонифация Кверфурдского, капеллана императора Отгона III. При новом императоре Генрихе II он стал миссионером и в 1008 году отправился крестить печенегов. По дороге Бруно-Бонифаций гостил у Владимира. Вот что он пишет. „Государь Руси, великий державой и богатствами, только что изгнавший из своих пределов неправедных христиан, в течение месяца удерживал меня против воли, как будто я по собственному почину хотел погубить себя, и постоянно убеждал меня не ходить к столь безумному народу, где, по его словам, я не обрел бы новых душ, но одну только смерть, да и то постыднейшую. Когда же он не в силах был удерживать и устрашен был неким обо мне, недостойном, видением, то с дружиной два дня провожал меня до крайних пределов своей державы. Он стоял на одном холме, мы — на другом. Обняв крест, который нес в руках, я возгласил честный гимн: „Петре, любишь ли меня? Паси агнцы моя“. По окончании респонсория государь прислал к нам одного из бояр со словами: „Я проводил тебя туда, где кончается моя земля и начинается вражеская: именем Господа прошу тебя, не губи, к позору моему, своей молодой жизни, ибо знаю, что завтра до третьего часа суждено тебе без пользы, без вины вкусить горечь смерти и мне уже не воскресить тебя“. Дальше ничего интересного, кроме того, что Бруно погиб не назавтра, а в следующем, 1009 году.
XI–XIV века. В Аквитании, территория которой охватывает Прованс, часть Каталонии, часть Гаскони, при распространении идей балканских богумилов формируется секта, членов которой именуют катарами, или вальденсами.
Катары владеют неким „Святым словом“. Что это — сейчас никто не знает. Против них устроен крестовый поход, в ходе которого разрушили более тридцати крепостей. Среди них и последний оплот катаров — Монсепор. Между прочим, название крепости Montsegur по-французски не значит ничего. Это язык ок жителей Лангедока и Аквитании. Mont — это, конечно, гора, что во французском, что в испанском языке. Seguir есть в испанском. Это слово означает „следовать“, а в одном из вариантов — „быть последователем“. Кого? Куард уверен, что Иуды.
В ходе крестового похода в Лангедок одних жителей оборонявшихся городов убивали, другим выкалывали глаза, третьим отрезали носы и губы. Потом начались процессы инквизиции. Город Кассе — 94 сожженных, Муассак — 210, Монвимер — 83, Барлеж — 80. Все еретики и просто подозрительные без разбору были уничтожены, среди них, возможно, и руководство иудаитов. Но церковь подозревает, что некоторые из них сумели спрятаться внутри ордена францисканцев. Орден под подозрением. Если иудаиты и попали в его структуры, то замаскировались так хорошо, что сколько-нибудь внятных признаков своей деятельности не оставили. Папа Иоанн XXII объявил францисканское учение об отсутствии собственности у Христа и апостолов ересью в 1323 году, после чего орден, не без борьбы, отказался от нищенствующего образа жизни. А в XV веке, когда интерес к Иуде растет по всей Европе, францисканцы вновь подняли голову, организовав движение обсервантов. Учение о нищете захватывает теперь уже и бенедиктинцев, и даже доминиканцев. Устояли только августинцы. Во главе тех, кто отстаивает первоначальное монашеское правило regularis observantia, стояли „четыре столпа обсерватизма“: Бернардин Сиенский, Альберт Сартеанский, Якоб Маркский и Иоанн Капистранский. Четыре — число четное.
XV век, последняя четверть. Если точнее — 1471 год. Новгородцы, не желая подчиняться власти великого князя всея Руси Ивана Васильевича III, заключили союз с великим князем Литовским Казимиром IV. Вассала Казимира, киевского князя Михайлу Олельковича, они призвали к себе на стол. В свите этого князя приехал в Новгород „жидовин“ (иудей, то есть) Сахария. Этот самый Сахария (а Куард утверждает, что он не Сахария, а Искария и не иудей, а тайный последователь Иуды) создает секту, названную потом „жидовствующими“. А новгородский епископ Геннадий обвинял их в стригольничестве и тайном богумильстве. Жидовствующие, получается те же катары, но на русский манер. А при отлучении жидовствующнх от церкви в соборном приговоре 1590 года им вменялось в вину, дай Бог памяти: „А вы есте чли субботу паче воскресения Христова. А инии от вас воскресению Христову и его святому вознесению не веруют“.
Тот же XV век. Трансильвания. Князь Влад Цепеш, он же Дракула, пытает и убивает членов какой-то секты“.
Я опять оторвался от компьютера. Во-первых, чтобы налить новую порцию бурбона с джинжерейдом. Во-вторых, для того, чтобы отрыть в соседней комнате книгу, купленную еще в студенческие времена. В ней опубликованы все варианты „Сказания о Дракуле воеводе“. Так и есть. „Сказание“ написано в 1480-е годы Федором Васильевичем Курицыным, сразу по возвращении из посольства в Венгрию, Молдавию и Валахию. И вот что я там еще обнаружил:
[файл И, продолжение 2]
„Был в Мунтьянской земли греческой веры христианин воевода именем Дракула влашеским языком, а нашим диавол.
Приидоша к нему некогда от турьского правителя послы. И коша вошли к нему, и поклонились по своему обычаю, а шапок своих з глав не сняша, он же вопроси их: „Что ради тако учинили, ко государю велику приходя и такову срамоту мне учинили?“ Они же отвещали: „Таков обычай нашь, государь“. Он же глаголил им: „И я хощу вашего закона подтвердити, коего вы крепко держитесь“. И повелел им гвоздием малым железным ко главам прибита шапки. И отпустив их, рек им: „Шедше скажите государю вашему: он привык от вас ту срамоту терпети, мы же не привыкали. И пусть не посылает своего обычая ко иным государям, кои не хотят его имети“.
Царь же турьский вельми рассердился о том и пошел воинством на него. И пришел на него со многими силами. Дракула же, собрав все имевшееся у него войско, и ударил на турков в суботу нощию, и множество избил их. Дракула же от радости въехал на гору, чтобы видеть, како секут турков, и оторвался от войска. Его же воигн, приняв его за турчина, ударил его копьем. Он же видев, яко от своих убиваем, и ударил своих убийц мечем своим. А его же многими копьями пронзили. И так убиен бысть. И наутре жив бысть. А слуга его ближний тою нощю смертию погиб, повешен бысть. И всех, кои с тем Дракулой з бою того пришли, он начал их смотреть. Который ранен спреди, тому честь великую отдавал и витязем его называл. Коих же сзади, того на кол повеле всажати проходом, глаголя: „Ты еси не муж, но жена““.
То-то Куард говорил о ПЕРВОЙ смерти Дракулы.
XVIII век. В Германия складывается движение штрикундкрейцеров. Один из них, барон Клооц, с началом революции 1789 года переезжает в Париж и становится активным участником всех происходящих событий. Он провозглашает себя атеистом. Но между прочим, в 1793 году издает и преподносит в подарок Конвенту книгу „Достоверность доказательств магометанства“.
Я обозначил файл заглавной буквой «И», поместил его в директорию «Куча», куда бросаю все то, не знаю что, и выключил компьютер.
И последняя мысль четверга: откуда испанец знает содержание моей лекции про Иуду, если я ее позавчера первый раз прочел?
ПЯТНИЦА. УТРО
Академику я ничего не сказал, но его слова о субъективизме культурологии меня сильно задели. Ну, мы еще посмотрим, где больше научности. Есть в истории аксиоматика? Нет! Ни Геродот не озаботился, ни Моммзен, ни Карамзин. А в культурологии сейчас будет. У меня на первой паре — вводная лекция по истории культуры на первом курсе. Вот сейчас я сяду в маршрутку и набросаю аксиомы. Например, так:
Под взаимодействием здесь понимается все, что человек может делать или не делать по отношению к себе или другим людям. Действиями считаются в равной степени мысли, чувства, поступки, жесты, внешний вид и т. п.
Собственно говоря, коммуникационное пространство данного человеческого сообщества (хронотопа) во всем многообразии его проявлений и следует именовать культурой.
Отказ следовать действующим в обществе договоренностям не выводит человека из коммуникационного пространства, но приводит к необходимости выявить его позицию по отношению к принятым в обществе культурным формам. В зависимости от этой позиции и способов нарушения принятых в обществе условностей этот человек подпадает под одну из трех категорий: невежда, бунтарь, оригинал. Но никакие старания выйти за пределы культуры не разрушают всей полноты условных связей. Даже смертью этого достичь не удается.
Другими словами, каждая культурная форма является частью одного или (чаще) нескольких выработанных человеческим сообществом знаковых систем (языков). Вот как об этом писал в своем трактате Аврелий Августин: «Знак есть вещь, которая воздействует на чувства, помимо вида, заставляя приходить на ум нечто иное. Знаки же условно данные — это те, которыми каждое живое существо, по взаимному согласию и насколько возможно, определяет себя для демонстрации волнения своей души, или чувств, или каких-либо понятий. И у нас только одна причина для обозначения, то есть для придания знака — вынуть и перенести в душу другого то, что производит в душе то, что создает знак».
Даже оставшись в полном одиночестве, человек воспроизводит культурные формы того человеческого сообщества, к которому он принадлежит. Для того чтобы воспроизводить или создавать культурные формы, не обязательно этого хотеть, поскольку любое действие, если оно происходит не на уровне физических законов и химических реакций, автоматически попадает в коммуникативное поле, то есть в пространство культуры. Кажется, нет нужды доказывать, что сумасшедшие лишь ослабляют и видоизменяют условные связи между личностью и обществом, но не рвут их до конца.
Этой аксиомой не утверждается, что человек действует только в пространстве культуры. Люди действуют как физические объекты, как биологические организмы. Но чисто физической, химической или биологической деятельности для человека не существует. Все несет в себе культурную, то есть коммуникативную нагрузку.
Тут хорошо бы дать пример. Все, что придет в голову. Слово «здравствуйте». Звонок на занятия. Висюлька какая-нибудь на ближайшей студентке. Люстра. Классная доска.
Пример. Из всех присутствующих здесь галстук, похоже, только на мне. Но многие из вас, включая и девушек, время от времени используют эту часть мужского (изначально) гардероба в особо торжественных случаях (юноши) или как супермодный атрибут (девушки). Изначально функциональная значимость галстука, что у вас, что у меня, равна нулю, поскольку он был изобретен для того, чтобы стягивать ворот рубашки и защищать горло от ветра. После изобретения пуговиц галстук вообще должен был исчезнуть, но он используется более ста лет «низачем». Произошло это потому, что значения, нахватанные галстуком за время его функциональной необходимости, важны и сейчас, но только в коммуникативном пространстве. Галстук — один из носителей информации о статусе, доходах, роде занятий, характере, полученном образовании (университетский галстук в Англии), настроении и намерениях его владельца. Говоря словами того же Августина, «люди принимают знаки за вещи».
Семь — хорошее число. Во-первых, оно сакральное. Во- вторых, больше студентам за раз не запомнить. В-третьих, приехали, пора выходить.
Аудитория та же самая, большая поточная. Первый курс набрали большой, так что студенты сидели до горизонта, что мне совсем не понравилось. Кроме того, я заметил, что те из них, кто пытается записывать (а на первой лекции таких бывает больше половины), сидят в каких-то скособоченных позах. Минут пятнадцать я гадал, в чем дело, а потом разглядел, что правой рукой они водят ручками, а в левой держат мобильники и все время там что-то набирают… Тут же пришла в голову интересная мысль. Мы туг бьемся, как подготовить новую систему образования с использованием Интернета, а это уже прошлый век. Нужно подготовить курс в формате эсэмэс — и проблема решена! Я даже сбился в одном месте, осознав грандиозные перспективы такого проекта.
Когда я говорил о том, для чего необходимы культурные формы (А. Все доступные способы передачи информации. Б. Система ценностных ориентиров, то есть координат для человеческой деятельности, какой бы она ни была. В. Единственная возможность самоидентификации. Г. Набор знаков для распознавания «своих» и «чужих», а значит, для объединения в сообщества любого уровня), пришла записка: «Вы говорите, что все культурные формы условны. А как же нормы морали, религия? Разве они не абсолютны?» Похоже, кто- то не только услышал, что я тут говорил, но и понял это.
Я отвечал примерно так. В данном случае, видимо, следует говорить не столько об абсолютности, сколько об объективности культурных форм, то есть их независимости от воли какого-либо человека или от всех людей вместе. Такая объективность существует во взаимоотношениях человеческих сообществ с окружающей средой, живой и неживой природой. И формы такого взаимодействия в данном курсе будут именоваться цивилизационными. Тут всегда есть устойчивые связи, изменить которые человек не в силах. Чаще всего такие связи называются законами природы. Люди их используют, во ее отменяют, а любая попытка их нарушить ведет к печальному для людей (но не связей) результату. Их устойчивость, неизменность создают саму возможность существования человеческой цивилизации. И кстати, условные формы воспроизводства объективных связей (например, способы охоты, приемы мореплавания или дизайн видеокамеры) уже относятся не к цивилизации, а к культуре.
Во взаимодействии же между людьми любые связи могут быть нарушены или отменены. Неустойчивость этих связей создает принципиальную возможность хаоса культурных форм, подобного тому, что описан в мифе о Вавилонской башне. Мы можем существовать вместе лишь потому, что имеем в своем распоряжении набор языков, каждый из которых необходим для передачи специфической информации. Этот набор не только вариативен, но и избыточен. Как правило, человечеству хватает меньшего числа культурных форм, чем у него есть. Но все эти культурные формы постоянно меняются: одни возникают, другие умирают, происходит вытеснение одних форм другими или их слияние.
Чем менее устойчивы связи, чем менее прочны культурные формы, тем сложнее приходится людям во взаимном общении. Собственно говоря, современное российское общество переживает период резкого ослабления устойчивых культурных форм, разделения прежде единой (советской) культуры на множество локальных субкультур и потери ориентации в пространстве взаимного общения.
Обратите как-нибудь внимание на то, как себя ведут люди в московском метро. Большинство выбирают одну из двух моделей поведения. Первая более свойственна молодежи — вам (не всем) и вашим сверстникам. Назовем ее абстинентской (от латинского absens — уклоняться) или, если хотите, моделью «параллельных миров». Молодые люди, особенно если они едут вместе, группой, ведут себя так, как будто рядом больше никого не существует. Как будто все остальные едут в этом вагоне, но в другом, параллельном мире. Соответственно и поведение их сориентировано на достижение максимального удобства лично для себя: громкий разговор, толчки и скачки по вагону, бутылки с пивом и т. п.
Другая широко распространенная модель свойственна более взрослым и даже пожилым людям. Это модель «агрессивного взаимодействия», в соответствии с которой все окружающие рассматриваются как прямые конкуренты в борьбе за выживание (за сидячее место в вагоне, например). Отсюда растопыренные локти, угрюмые лица и отказ использовать речь для коммуникации (фразы вроде «позвольте пройти» в метро услышишь крайне редко, большинство обходятся руками), если только это не ругань, то есть демонстрация готовности бороться за свою социальную позицию у поручня эскалатора.
Все это происходит не потому, что именно люди, ездящие в метро, плохи или некультурны. На автомобильных дорогах ситуация (а главное, последствия) еще хуже, но модели поведения те же. Просто в период существования советской власти вежливость не воспринималась в качестве ценностного ориентира. Более того, грубость и хамство культивировались под видом искренности и коллективизма. А с другой стороны, презрение к вежливости, «воспитанности», стало отличительным знаком неформальной культуры, отвергающей нормы иерархической соподчиненности. Парадоксально на первый взгляд, но вполне объяснимо: вежливость в советском обществе раздражала всех: бюрократию, интеллигенцию и так называемый народ, то есть землепашцев, переселившихся в города и растерявших по дороге прежние культурные стереотипы. Отсюда, кстати, их «немота» — неумение пользоваться речевыми формулами общения с незнакомыми людьми.
Теперь же люди, переставшие быть советскими и ставшие «ничьими», совершенно искренне не понимают, почему вежливо вести себя правильно, а невежливо — нет. Утеряны общие критерии полезности-для-себя тех форм общения, которые позволяют взаимодействовать без демонстрации собственной агрессивности. Эти формы вежливости существуют как рудимент: о них знают, но пользуются ими все реже и реже. Взаимодействие же сводится к более простым, грубым, но эффективным приемам, укладывающимся в две описанные модели. И так будет до тех пор, пока критерии полезности-для-себя вновь в каких-то культурных формах не совместятся с критериями полезности-для-всех.
Так уже было в прошлом. И неоднократно. Простой пример из отечественной истории: разночинцы середины XIX века, получая высшее образование, порывали с культурными представлениями тех общественных групп, из которых они рекрутировались в университеты и духовные семинарии, но не приобретали культурных навыков так называемого света. В результате они буквально не знали, как стоять, как сидеть, куда деть руки, находясь в обществе незнакомых людей. (A propo: так, как сидят сегодня в общественном транспорте молодые люди — широко разведя колени, — не сидели даже разночинцы. Так сидят только самцы шимпанзе, демонстрируя готовность к спариванию.) Разночинцы нашли выход, возведя грубость отношений в ранг простоты и естественности. Но общим итогом стала победа принятых в высшем обществе правил поведения, пусть в несколько облегченном варианте.
И даже люди, чей способ существования состоит в систематическом и целенаправленном нарушении или игнорировании существующих общественных связей — преступники, футбольные фанаты, бомжи, деятели культурного авангарда, — и они обязательно создают собственные культурные формы, включающие речь, внешний вид и правила поведения. Иначе невозможно. Иначе бы прекратился всякий обмен информацией, наступил бы коллапс общества.
Так вот, существует несколько способов формирования устойчивых культурных форм, изобретенных человечеством: насилие, договор, подражание. Но только один способ позволяет утвердить культурные формы в исторических масштабах — не на год или десять лет, а на тысячелетия. Этот способ — придание условным связям безусловного, надчеловеческого значения. Вера в то, что понятия правильности, важности, красоты, наконец, даны не человеком, а кем-то, кто столь же могуч, сколь и природа, а может быть, и гораздо более силен, только эта вера всегда и везде создавала единое пространство человеческих связей. И людям не требовалось каждый день заново договариваться о том, что хорошо и что плохо.
В тех же сообществах, где вера в надличностные факторы, обусловливающие человеческую деятельность, ослаблена или не играет существенной роли, утверждается многообразие культурных форм. И одновременно утрачиваются общие для всех ориентиры полезности, правильности, красоты. Каждый человек в отдельности устанавливает их для себя. Но готовы ли к этому люди? Смогут ли они понимать друг друга? И кстати, хотят ли они этой самостоятельности?
Ведь есть и еще одна сторона этого вопроса. Признание абсолютных, как мне здесь написали, форм взаимодействия людей снимает с человека ответственность за его жизнь. Я говорю сейчас не о юридической ответственности. Я говорю о праве человека не думать каждую минуту своего существования — зачем он это существование продлевает. Вера, иррациональная по своей природе, и только она, придает человеку силы жить, поскольку ни одного разумного оправдания жизни нет.
Не знаю, огорчу ли я вас этим своим заявлением, но должен вам сказать, что люди в большинстве своем не любят думать. То, что принято называть этим словом, состоит отчасти из воспоминаний, отчасти из повторения кем-то когда-то сказанного. Думать — это значит самостоятельно, руководствуясь при этом только полученной информацией и осознанно выбранным методом ее анализа, делать выводы. Это очень трудно. И долго. И мучительно, поскольку информация, которой мы обладаем, всегда недостаточна, а наши методы се обработки убоги. Вспомните, когда вы сами думали последний раз. Но только не считайте при этом, что возникающие время от времени в голове словосочетания вроде «Я думаю, что погода сегодня будет хорошая» или «Я думаю, что этот преподаватель городит чушь», можно хотя бы приблизительно именовать конечным или даже промежуточным результатом обдумывания чего-либо. Это всего лишь суждения — речевые формы, имеющие форму мысли, но мыслью не являющиеся, поскольку не предполагают работы по анализу информации.
Именно об злом писал Сенека во второй книге «Писем»: «Среди причин наших бедствий — то, что мы живем по примерам и не умозаключаем с помощью разума, но следуем обычаю». Суждения позволяют нам следовать обычаю, не задумываясь и не анализируя. Априорные по своей природе, они служат для артикуляции чувств и побуждений (причем артикуляция может быть нужна как для выражения, так и для сокрытия этих самых чувств и побуждений). Вера — опора суждений, она дает им твердую почву, уверенность в своей правоте. Мышление же предполагает видение, учет и сопоставление максимально возможного количества вариантов происходящего, то есть, проще говоря, со-мнение.
Представьте себе шахматную партию, в которой каждой фигуре, от пешки до короля, будет предоставлено право самостоятельно ходить по доске. И решать: вправо ходить или влево и на сколько клеточек, а также ходить ли вообще. И более того, самостоятельно определять: оставаться на этой доске или покинуть ее. У многих фигур нашлись бы силы, знания, умения продолжать партию?
А теперь представьте, что вы сами попали на шахматную доску. Каждый поступок из тех, что вы совершаете, — это ход. Те поступки, которые вы совершали ранее «автоматически», вам теперь надо сначала тщательно и со всех сторон обдумать, иначе будет проиграна вся партия, потерпите поражение вы лично и все те, кто «одного цвета» с вами, то есть ваши близкие, коллеги, друзья и знакомые. (Напомню, «обдумать» — значит сначала убедиться в том, какой информацией о целесообразности этого поступка и его возможных последствиях вы располагаете. Потом выбрать методику анализа этой информации, потом сопоставить различные варианты этого поступка, желательно в соотнесении с общей жизненной стратегией и жизненными стратегиями тех человеческих существ, которых этот поступок затрагивает.) Вы увидите, что чем больше человек думает, тем больше сомневается. Чем больше сомневается, тем меньше действует. Не зря в восточных культурах — от Индии до Китая — недеяние становится смыслом жизни (мудреца), примиряя знание и веру.
В западной культуре отсутствие действия приводит к поражению человека как личности, к лузерству, то есть к страданию, если лузерство не является избранной жизненной стратегией. Но и в лузерстве есть свои удачники и неудачники, довольные жизнью и сомневающиеся. Избежать страдания в любой жизненной позиции можно только одним способом — действием, направленным на выполнение какой угодно жизненной стратегии, от олигарха до бомжа, от поп-звезды до монаха, поскольку единственная потребность человека состоит в самооправдании — убежденности в правильности своих поступков. Внешними признаками такой правоты становятся любовь ближних, успех, слава — то, к чему стремятся все. По-разному, но все. Мягким вариантом таких стремлений я бы назвал принцип «All you need is love». Жестким: «Мы все глядим в Наполеоны / Двуногих тварей миллионы, / Для нас орудие одно». Внутренним признаком правоты жизненной стратегии может служить только вера в то, что она, эта жизненная стратегии, соответствует надличностным, надчеловеческим установлениям мира. Как говорится в одной рекламе: «Все правильно сделал».
Но чтобы проводить в жизнь хоть какую-то стратегию, нужно поступать, то есть отказываться от всех возможных вариантов в пользу одного-единственного. Любой поступок любого человека означает безвременную (или своевременную) смерть бесчисленного количества событий, которые могли быть вызваны в ближайшем или отдаленном времени каждым несовершившимся поступком в сочетании с такими же несовершившимися поступками других людей. Таким образом, каждый человек в отдельности и все люди вместе являются убийцами будущего во всем многообразии его вариантов ради одного-единственного. Если что и спасает людей от постоянного и обязательного чувства вины — это убежденность в том, что они являются лишь исполнителями повелений некой высшей силы. Так, мобильные телефоны в ваших руках не виноваты в тех глупостях, банальностях, пошлостях, нежностях и колкостях, которые они сейчас передают. И они счастливы. Люди тоже могут быть счастливы или, скорее, довольны собой, только не надо сомневаться, надо верить.
Итак, я хотел бы сказать, что не вижу абсолютности в религиозных установлениях. Но я вижу в них настоятельную потребность. Вера дает человеку основание для деятельности и самоутверждения. Структурированная сумма личных вер — религия — создает точку отсчета для создания сетки ценностных координат и тем самым позволяет формировать человеческие единства.
Ответ на вопрос смял план вводной лекции. Ну и Бог с ним, с планом. По крайней мере я сам получил повод немного подумать, а то, задавая свои риторические вопросы, осознал, что не помню, когда ЭТО со мной было в последний раз. И потом, сколько можно начинать лекцию одной и той же шуткой: «3а последние сто лет о науке накопилось пятьсот определений культуры. Сейчас вы их все запишете. Первое…» Или «…но на экзамене вам понадобятся только сто тридцать семь из них». Или «…сейчас мы пригласим к кафедре вот эту девушку, и она достанет нам из мешка то определение, которое мы и будем считать правильным».
ПЯТНИЦА. ДЕНЬ И ВЕЧЕР
После занятий я заглянул на кафедру узнать, что ожидает нас в текущем семестре. Лаборантка Маша, тоненькое существо, своими острыми локотками и брекетами до крайности похожее на сверчка, сидела скукожившись за столом, вся в слезах. Оказывается, наш кафедральный компьютер ночью умыкнули неизвестные злоумышленники, причем здоровенные лбы из охраны ничего не видели. Машу теперь обвиняют в том, что она не закрыла дверь кафедры на ключ, и собираются то ли уволить, то ли взыскать с нее стоимость компьютера. Я ее успокоил как мог, сказав, что проректор по хозчасти у нас — бывший полковник, ему главное — правильно отреагировать на происшествие, то есть устроить разнос всем подчиненным по нисходящей. И Маша не последняя, есть еще уборщица. Атак он человек не злой, спишет компьютер за милую душу. Вуз у нас богатый, как-нибудь новый агрегат осилит.
В отделе рукописей «Безымянки» моя однокурсница Нина (а с поправкой на двадцать лет и двадцать килограмм — Нина Васильевна) приготовила мне заказанную папку с бумагами. Значительная часть из них — машинописный вариант статьи или брошюры, видимо, самого Романыча, с карандашными пометками в ней. Но были там и рукописные материалы. Я пробежался по страницам — нумерация оказалась не сплошной. Не хватало листов 17–25, 33–34, 52–61. Не было и положенного списка документов. Нина сказала, что папку эту лет пятьдесят никто не брал. Скорее всего во время одной из инвентаризаций часть бумаг показалась несущественной, и их вынули. Или же, что вероятнее, они относились к другим работам Романыча. Бумаги переместили в соответствующую папку, а отметку об изъятии сделать забыли.
— Ну ты знаешь, как у нас все, — с будничной интонацией произнесла хранительница сокровищницы. Я кивнул. Я знаю.
Мы договорились, что я сканером поработаю над машинописным текстом, а Нина ксерокопирует мне рукописные материалы: первые страницы в папке и тетрадку писчей бумаги, исписанной мелким, но хорошо читаемым женским почерком. Машинопись была подслеповата, к тому же бумага неравномерно пожелтела, листы бумаги часто были сложены вдвое и втрое, причем сложены неровно. В общем, сканер текст брал плохо. Приходилось водить по строчкам медленно и по нескольку раз. Весь текст за полдня ухватить у меня не получалось. Я отсканировал на всякий случай начальную главку, там, где лента у машинки была совсем свежая и текст был разборчив, несколько кусков, почти наугад, из середины и попросил Нину скопировать еще небольшое письмо, на пару листов бумаги в осьмушку, лежавших на самом дне.
За этим занятием я как-то забыл про обед, поэтому у себя на Фрунзенской купил печеную картошку с тремя наполнителями и пару тостов. Дома, пока азарт не прошел, решил набить в компьютер первый ксерокопированный фрагмент. Почерк с самого начала показался мне знакомым. Он напоминал тот, каким были написаны слова и цифры на рисунке колокола на последней странице сгинувшей поэмы, хотя ручаться, не имея ее перед глазами, я бы не стал.
Фрагмент этот представлял собой начало автобиографии Алексея Петровича Хвостинина. Закончив набивать текст, я сохранил его под именем «АПХ».
[файл АПХ-1]
«При начале этих моих торопливых записок несколько строк уделю я, по заведенному правилу, истории моих предков. Человеку не должно гордиться достоинством либо древностию рода или деяниями, не им совершенными, но поколениями, ему предстоящими. Тем не менее, в воспоминании о предках своих каждый человек может найти себе опору в бурных событиях жизни нынешней и утешение в испытаниях, ниспосланных Провидением нам же во благо. Память о честном служении Отечеству дедов и прадедов заставляет нас в каждое мгновение недолгой жизни земной думать о том, как поступить, чтобы не стыд, но спокойное достоинство овладевало потомками при мысли скромных наших делах. Итак, начну.
Поделиться книгой: