Аномальная зона

В первые мгновения я смекнул, что произошло что-то неприятное. О том, что ситуация непоправима В ПРИНЦИПЕ, я смекнул позднее. Щелкнул выключателем над головой и ошарашенно смотрел в лобовое стекло, за которым пузырилась кашеобразная густая масса. За спиной кричали, плакали, а я смотрел, смотрел... Заглох двигатель. Аккумулятор работал – свет горел. Я медленно повернулся, перехватив всецело понимающий взгляд Коровича. Никто не пострадал. Визжала Арлине, визжала Анюта, осыпая меня проклятиями. Она была права, я должен был догадаться. Предупреждал же дед Силантий. Просто у местных жителей такая манера изъясняться – не могут без таинственных недомолвок. Шафранов смотрел на меня огромными глазами. Метался на «задворках» Степан. Тяжелый ком подкатился к горлу. Я кое-как сглотнул.

– Нет, минуточку, – как-то хрипло вымолвил Шафранов. – Вы что же, предлагаете ничего не делать?

Я, собственно, молчал. Я ничего не предлагал.

– Дамы, заткнитесь вы, в конце концов, без вас невесело! – рявкнул Корович. Повисло тягостное молчание, которое разнообразили жалобные всхлипы.

– Давайте что-то делать, – завозился Корович. – Скоро создастся критическая масса, и глина раздавит стекла. Сядет аккумулятор, будет темно. Минут через двадцать закончится кислород...

– Мы все умрем, – всхлипнула Анюта. – Луговой, какой же ты идиот...

– Цыц! – рявкнул я. – Самое время искать виноватых!

– Я не хочу умирать... – как-то нетвердо, словно не была уверена в своих словах, проговорила Арлине.

«А, похоже, придется», – мрачно подумал я.

– Давайте же что-то придумаем! – занервничал Степан. – Вы чего такие квелые? Ну, подумаешь, засыпало... Ножами расковыряем – у нас же есть ножи? Давайте крышу порвем...

– Кретин! – взорвался Шафранов. – Нас же сразу завалит!

– А вдруг не завалит?! – взвился карлик. – Конечно, проще сидеть и ничего не делать! Эх, была не была...

– Не вздумай!!! – взревели мы хором, но было поздно.

Он раскрыл заднее окно – там была такая же ручка, как на боковых, – хотел, видно, броситься в бой на атакующую его массу... Вязкая субстанция потекла на коротышку, как жидкое тесто. Его буквально отшвырнуло на бутыль с самогоном. Поняв, что натворил, он подскочил, принялся выдавливать все это хозяйство обратно, но это было очень смешно (если не знать, что грустно). Мы орали матом, лезли по женским головам. Промешкай минуту – и нас бы «забетонировало». Шафранов, хватанув воздуха, влез в самое месиво, отыскал насилу ручку, принялся вращать ее, преодолевая сопротивление...

Стекло устояло. Ругать Степана не хотелось – он хотел как лучше. Обессиленные, мы расползались по местам. Половина багажного отделения была забита глиной. Коротышка откопал бутыль самогона и грустным голосом предложил присоединиться к распитию. Мы пили, пуская бутыль по кругу. Все молчали, до всех дошло. Корович что-то шептал, уткнув глаза в колени. Молился – не самое пропащее в данную минуту занятие. Бледный Шафранов поглаживал по плечу Арлине, а та, закрыв глаза руками, беззвучно плакала. Коротышка вливал в себя последние капли.

Свет в машине начал подрагивать – садился аккумулятор. Треснуло стекло справа от меня. Недолго оставалось. Дышать становилось труднее, воздух был сырым, липким, его оставалось всего-то чуть-чуть. Я перелез на заднее сиденье, обнял Анюту. Она не возражала, ткнулась мне носом в щеку, заплакала. Зашептала на ухо:

– Луговой, как же так... почему мы докатились до такой жизни, скажи?.. Слушай, ты меня простишь, что я постоянно на тебя ору? Ты ведь родной для меня человек, самый близкий на свете, как я могу на тебя не орать?

– Конечно, родная... – Я шептал ей банальные слова о вечной любви, о том, что нисколько на нее не сержусь, что моя единственная исполненная в жизни мечта – это она и есть, как бы дико ни звучало. А звучало воистину дико – от таких моих признаний Анюта непроизвольно начала хихикать.

– Споем? – предложил Шафранов.

– Нас спасут? – слабым голосом спросила Арлине.

– Спасут, барышня, спасут. – Шафранов покрепче ее обнял. – Нет, ребята, петь не будем, дышать уже нечем... Степан, ты чем там занимаешься, а то примолк что-то...

– Жизнь проносится перед глазами, – буркнул коротышка. – Не мешай моей жизни... Эх, не дали разгуляться... Только на свободу вырвался...

– Ты хочешь сказать, что в моем доме чувствовал себя как в тюрьме? – возмутился я.

– Да говорено уже, Михаил Андреевич, – проворчал коротышка. – Конечно, хорошо бы сейчас оказаться в вашем доме... Я бы вам даже веник поднес – чтобы вы меня треснули...

– Ты же фокусник, Степан, – прошептал Корович, – а стало быть, немного волшебник – наколдуй нам чего-нибудь.

– Ага, наколдует он, – фыркнул я. – Бывают, знаете ли, маги-кудесники, а бывают дубы-колдуны...

Люди через силу смеялись, хотя напрасно это делали – сидели бы тихо, глядишь, и кислорода бы хватило на лишние пару минут.

– Ах, так? – разозлился Степан. – А вот возьму сейчас и наколдую. И будете тогда знать...

И действительно, начал что-то бормотать, мычать, издавать утробные горловые звуки, стучать кулаком по ладошке. И результат не замедлил! Сквозь толщи жидкой глины пробился посторонний звук. Словно возился кто-то над нами, отгребая глину с крыши. Что-то хлюпало, сыпалось...

– Не понял, – насторожился Корович, и в пустеющих глазах коллеги возникло что-то живое.

Металлический звук – будто бы лопатой ударили по крышке.

– О-о, почему так долго за нами ехали?.. – облегченно прошептала Арлине.

Воцарилось оживление. Анюта срочно забыла, о чем шептала мне минуту назад, оттолкнула меня, подскочила и завизжала во весь голос:

– Мы здесь, спасите нас! Скорее!

Радостно смеялся Шафранов, и я вместе с ним. Подпрыгивала Анюта, ударяясь макушкой в обивку салона. Счастливо улыбалась пришелица из параллельного мира. Степан горделиво колотил себя кулачками в грудь:

– Это я наколдовал! Не верите? Это я наколдовал!

Снаружи определенно что-то происходило. Невидимый спасатель (а он, похоже, был один) лопатой сбрасывал с крыши глину. Лопата издавала неприятный звук, соприкасаясь с металлом, но для нас он звучал слаще любой музыки. Все, расчистил. Настала тишина, и продолжалась она не меньше минуты. Люди недоуменно переглядывались: и это все?

– Не волнуйтесь, – бормотал я, – не лопатой же он будет прорубать крышу...

Кислорода в машине практически не оставалось. Люди сипло дышали, жирный пот стекал с лиц. Спасатель прыгнул на крышу. Затрещало боковое стекло.

– Осторожнее! – закричал я.

Мощный удар, второй, третий! Топором рубил. И силушки у него, похоже, хватало. «Неужто дед Силантий?» – мелькнула глупая мысль. Не может быть, у деда сил осталось лишь дров наколоть. Тонкое железо охотно прогибалось, рвалось. Лопнуло стекло, и на нас полилась дурнопахнущая вязкая субстанция.

– Быстрее, – орали мы, – быстрее!

Он прорубил уже три полосы. Топнул ногой, и кусок крыши с рваными краями вмялся внутрь. Мы поняли намек, схватились за него, загнули в салон. Образовался люк. Люди лезли на свет, жадно хватали воздух, жмурились. Неясная тень заслонила проем. Только силуэт, никакой конкретики. «Ангел... – зачарованно шептала Анюта, – сущий ангел...» Свалилась лопата, с другого конца ее крепко держали.

– Хватайтесь! Да живее там!.. Э-э, ну и душок... У вас там вечеринка?

Это была моя лопата! Обычная складная автомобильная лопата, выкрашенная черной краской. Как мне не узнать свою лопату, которую я характерно «отрихтовал» однажды о камень. Она лежала в багажнике похищенного джипа. Да, собственно, и голос спасателя...

– Стрижак?.. – Это еще что за жест доброй воли?

– И что с того? – усмехнулся мой недруг. – Если я, то можно не вылезать? Гордый, Михаил Андреевич? Там остаешься?

– Ну, уж нетушки, – заявила Анюта, хватаясь за лопату. – Мне ваша гордость и ваши разборки глубоко по барабану. Эй, поехали! – И забила ногами, уносясь по странному лифту...

* * *

Мы выбирались из западни – униженные, грязные, безмерно счастливые. Передавали по цепочке оружие, сумку с продуктами, которая вследствие соседства со Степаном как-то подозрительно усохла.

– Прыгайте сюда, здесь твердо! – показывал Стрижак. Мы прыгали, а потом скачками взлетали на безопасную каменистую возвышенность. Потом лежали, приходили в себя, обсыхали. Стрижак курил, сидя на пригорке. За его спиной мерцал капот моего внедорожника. События ночи, особенно допроса «с пристрастием», наложили на мужика серьезную печать. Бледный, как призрак, весь опухший, подергивался глаз; руки временами забывали, что должны лежать спокойно, и судорожно елозили.

– Неожиданно, – выразил всеобщее мнение Корович. – Какими судьбами, Александр Витальевич?

– По-моему, все понятно, – пожал плечами Стрижак.

– Ты намеренно ждал, пока мы там начнем задыхаться? – Я показал подбородком на рваную крышу микроавтобуса, опоясанную комковатой глиной. – И только затем пришел на помощь?

– Перестань, Михаил Андреевич, – поморщился Стрижак. – Я ведь не держал вас в поле зрения, ехал по вашим следам, часто останавливался у развилок. Ваш протектор неплохо отпечатался, уж поверьте. Выехал сюда, а ваш след так красноречиво оборвался на ровном месте... Несложно догадаться. Чем критиковать меня, лучше поблагодарил бы за спасение. Не рассчитывали, признайся? С жизнью простились, все такое...

– Полагаю, тебе что-то надо от нас, – проворчал я. – Даже догадываюсь что.

– Правильно догадываешься. И все же ваши задницы не там, а здесь.

– Согласен. Спасибо, Александр Витальевич. Но как-то не хочу просить у тебя прощения за нанесение телесных увечий, за допрос, который не пошел на пользу твоему здоровью...

– Я тоже не хочу извиняться. За происки в твой адрес, за посыл своего человечка в вашу команду, за кражу автомобиля... Хороший, кстати, автомобиль.

– Я знаю...

– И чувства мои к тебе, Михаил Андреевич, за прошедшие несколько часов отнюдь не претерпели изменений. Ты знаешь, за что я тебя ненавижу. Но понимаю твои поступки и, возможно, на твоем месте поступил бы так же.

– Минуточку, Александр Витальевич, – перебил Шафранов. – Ключевое слово в последних фразах – «ненавижу» или «понимаю»?

– А это не важно, – криво усмехнулся Стрижак. – Не собираюсь вас предавать. Не выношу предательства. И свое участие в мятеже годичной давности трактую не как измену, а как действия согласно убеждениям. Полагаю, после всего случившегося мы нужны друг другу. Предлагаю забыть прошлое и стать если не друзьями, то хотя бы надежными партнерами. И вам, и мне ничего не светит на этой земле. Вы хотите начать жизнь заново в каком-нибудь приятном мирке, и я хочу того же. Вы не справитесь, потому что не знаете, куда идти, а я не справлюсь, потому что я один. Прорвемся – и забудем друг о друге. Вы налево, я направо. По рукам, Михаил Андреевич? Повторяю – подлости не ждите. Особой откровенности – тоже. Придержим пару козырей, не возражаете?

– Далеко до Бурундуса? – спросил я.

Стрижак улыбнулся и вроде как расслабился.

– Ей-богу, не знаю. По прямой, полагаю, верст пятнадцать, но сами знаете, какие тут «прямые» в Каратае. Шалдон извивается, как наша жизнь... Кстати, если хотите к нему выйти, то предстоит запастись терпением и хорошенько потрудиться...

* * *

...Мы отправились в обход этих жутких пустошей – почему-то никому не пришла в голову идея продолжать искушение наших судеб. И сразу же попали в хаос каменного царства, разбавленный островками можжевельника. Мы брели, увешанные оружием, веревками, инструментами, извлеченными из погибшей машины. Степан ворчал, что возвращение из царства мертвых – это очень мило, но хождение по мукам вместо толковой реабилитации – это очень строго. Мужчины мечтали о табачном ларьке, Анюта – о туалетной бумаге, «мягкой, двухслойной, пушистой, как перышко». Каменное царство засасывало, и близость реки не очень воодушевляла. Мы двигались колонной по каменным тропкам, обходили мрачные скалы. «Не заведу, не волнуйтесь, – отдуваясь, бормотал Стрижак. – Хотите верьте, хотите нет, но этот район значится в подробных картах – был изучен лет тринадцать назад, когда хотели строить тут объект. До строительства руки не дошли, но карты остались. Зыбуны тянутся вдоль берега на несколько миль. В отдельных местах там можно пройти, но, полагаю, свой лимит на везение мы уже исчерпали. Другой дороги нет, уж поверьте. Через полверсты будет маленький лесок, потом нам придется форсировать небольшую ямку, а там уж можно спускаться к берегу».

Сомневаться в словах Стрижака не приходилось. Не для того он нас вытаскивал из смертельной ловушки, чтобы погрузить в другую. Мы прошли через лес, насыщенный сочными хвойными ароматами, вышли на опушку... и дыхание перехватило.

– Александр Витальевич, ты пьян?

– Да нет, Михаил Андреевич, – усмехнулся Стрижак. – Действие водки, которую вы в меня сегодня влили, давно закончилось. Помог холодный душ в ручье. Другой дороги нет. Если хотите, можно пойти назад.

Люди возмущенно роптали. Анюта митинговала громче всех – дескать, этот мужик с родинкой ей не понравился еще утром, когда мужчины привязали его к пеньку и «мирно» с ним беседовали. Дорогу пересекал глубокий извилистый овраг. Обрывистые каменные стены, ужасающая бездна не менее пятнадцати метров в поперечнике... И справа та же картина, и слева. Лес подступал практически к обрыву. Подтянутые сосны стояли на самом краю, клонясь в бездну, как пальмы клонятся к морю. Корович осторожно приблизился к обрыву, вытянул шею, посмотрел вниз, вернулся, сдержанно покачивая головой.

– Ваш вердикт, Николай Федорович?

– П...ц, граждане, – простодушно объявил Корович. – Метров сорок, а внизу камни.

Женщины дружно закричали, что в эту бездну они ни ногой и нечего тут над ними глумиться. Арлине плакала, Анюта гневно надувала щеки. Степан заявил, что пойдет экспериментировать – правда ли, что, если долго смотреть в бездну, бездна начнет смотреть в тебя. Стрижак пожал плечами и сел передохнуть. Корович побрел налево, по кромке бездны, Шафранов – направо. Минут через десять оба вернулись, сообщили, что ничего утешительного сказать не могут. Если направо, то овраг расширяется, а если влево, то будет скала, свернуть которую можно только ящиком динамита. Степан припомнил, что у нас имеется динамит, произвел из кармана упаковку «эскимо» – пропитанный нитроглицерином и обернутый картоном абсорбент, – подумал и сообщил, что может вернуться к машине и притащить остальное. Мужчины вздохнули. Женщины сели на поваленное дерево, обнялись и заплакали. Степан сходил в лес, притащил большую длинную палку, которую окрестил «волшебным посохом». Он правильно понимает, что сейчас будет происходить? Стрижак поплевал на ладони, взял топор и отправился рубить сосну на краю обрыва. Когда «рубец» стал глубоким, мы навалились на ствол. Дерево заскрипело, задрожало и рухнуло поперек обрыва. «Отлично», – резюмировал Шафранов, поплевал на ладони и отправился рубить второе дерево. Сосна свалилась рядом с первой – максимальная щель между ними составляла сантиметров сорок.

– Ювелирно, – оценил Стрижак проделанную работу.

– Еще одну рубите! – крикнула Анюта. – Будет три, получится мост.

– Два бревна мы можем контролировать, – возразил рассудительный Корович. – Три – сложнее. По ним не надо ползти, дамы, все элементарно просто: седлаем – и рывками вперед. Стволы относительно гладкие, без сучков. Три минуты позора – и мы на той стороне. Главное – вниз не смотреть.

Кабы не женщины, все было бы проще. Но с ними никакую кашу не сваришь. Они усердно делали шоу из «пустяка» – выли, плакали, прощались с жизнью. Арлине уверяла, что в ее мире ничего такого не бывает (полная чушь), Анюту вдруг стало интересовать, какой сегодня день недели. Узнав, что пятница (бабья святая, хранительница жен и матерей), заплакала еще интенсивнее – ведь раньше, когда она работала в библиотеке, это был ее любимый день, она радовалась пятнице, как Робинзон...

Первым через пропасть переправился Шафранов. Он показал, как надо. Полминуты – и готовенький. На «выходе», правда, вышел конфуз. Он был уже на твердом, уперся ногой в каменный выступ на обрыве, напоминающий обломанный рог носорога. Выступ хрустнул и провернулся, как рука в суставе. Вскрикнули женщины. Но Шафранов уже перекатился, уже победно отплясывал на «том берегу».

– Не вставайте на выступ! – крикнул он. – А в остальном ничего сложного, даже приятно... Эй, ну чего вы там? Все еще загоняете себя в рамки? Гадаете, как узнать цену свободы?

В этом действительно не было ничего страшного. С коротышкой, правда, вышло курьезно. Не подумали, что он не сможет оседлать два дерева по понятным «конституционным» причинам. Впрочем, коротышка не заморачивался. У него уже был «волшебный посох». Он просто пробежал по бревнам, балансируя палкой – под визг женской части аудитории и грязный мат мужской. И теперь уже двое отплясывали на том краю победный танец. Арлине умоляла – ей нужно подождать, собраться, еще минутку... За Анюту я почти не волновался. Ей бы тоже в цирке выступать. Но сердце сжалось, когда ее головка зависла над бездной и со щек закапали слезы. Несколько поступательных движений под барабанный бой сердца... и от сердца отлегло – Шафранов выволок ее за руку. Она лежала в траве, судорожно всхлипывая. Мы болели за Арлине – даже Стрижак нахмурился, сомкнул брови в ломаную линию. На середине пропасти ее покинули силы, она открыла глаза, посмотрела вниз и качнулась.

– Ноги расставь! – завопил Шафранов. – И вперед, родная, вперед!

Лучше не рассказывать, как она добралась. Шафранов выхватил ее из объятий «вечности», обнял в порыве чувств и аккуратно положил рядом с Анютой. Оставалось простынями их укрыть. С Коровичем проблем не было. Не утратил сноровку бывший командир спецназа. Несколько мгновений – и там.

– Давай, Михаил Андреевич, – крякнул Стрижак. Я засомневался. – Да не трусь, – он рассмеялся, – не стряхну я тебя оттуда. А если и стряхну, меня же твои друзья в упор расстреляют. А я жить хочу – скажу тебе решительно и необразно. Ползи, не тяни резину. Если хочешь, давай поговорим, пока ползти будешь.

– Согласен. – Я забросил за спину помповик, взгромоздился на сомнительную переправу. Свесил ноги, руки упер в замке перед собой – поехали... – Рассказывай, Александр Витальевич, Топорков твой где?

– А я откуда знаю? – удивился Стрижак. – Я думал, вы его догнали и убили. Стал выкручиваться, развязался, отогнал вашу тачку в лес и начал думать... Я, кстати, мог вас прикончить, когда вы бежали к машине Крупинина. Но как-то... не стал. Топоркова с вами не было. Судя по обрывкам разговора, парень оказался длинноногий. Пропадет он в лесу, ей-богу, пропадет.

– На чем ты его зацепил? Молодой ведь парень, грехов за душой не накопилось. Или я что-то не знаю в его биографии?

– А что ты знаешь в его биографии? – засмеялся Стрижак. – Не хотелось бы рассказывать, да проехали уже... Ладно. Молодой участковый из Марьяновского уезда, засада на контрабандистов... Легенда толковая. Настоящий участковый, внешне напоминающий Топоркова, пребывает в Милютинской психлечебнице после потребления «Карачинской» минералки, содержащей ударную дозу психотропного препарата... Выпускник школы ФСБ, два года безупречной работы с организованной преступностью в Приморском крае... Эх, сколько мы таких толковых ребят за последние восемь лет переправили в Каратай! Кто-то погибал, кто-то приживался, рос в звании и должности, работал, не покладая, на двух хозяев... Но с Топорковым занимательная история вышла, Михаил Андреевич. Он мой двоюродный брат – такая вот штуковина. Не хотелось бы, чтобы он бесславно сгинул в глуши и звери косточки обглодали...

– Ну, точно династия заговорщиков... – не удержался я от ремарки, аккуратно переползая на противоположную сторону оврага. Шафранов подал руку – я сунул свою, хотя мог бы и сам. Бездна за приятной беседой пролетела незаметно. – Стало быть, ты даже не знаешь, где он может находиться, этот юный предатель-заговорщик?

– Не знаю... – Стрижак уже полз, сосредоточенно пыхтя. – Но знаю, как попасть в Бурундус и захватить вертолет до Бушующих Духов... Это у Спящей Рыси... в смысле база в Бурундусе...

– Что такое Спящая Рысь, Александр Витальевич? Добрый человек уже сегодня упоминал этот топоним...

– Все-то тебе расскажи... Так и секретов никаких не останется... Кстати, как выйдем к реке, скажи своим людям, особенно коротышке, чтобы не хватались за все подряд. Местечко любопытное в плане естествознания. Сущая находка для биолога. Здесь произрастают деревья, которые не встретишь в других местах – даже в Каратае лишь в нескольких уголках... Из параллельного мира, видать, надуло. Группа биологов тут лет тринадцать назад составляла каталог, вот только пропали куда-то эти биологи... Плот будем делать из традиционной осины и ивы, каков бы ни был соблазн. Дерево щика вызывает головокружение, а вдохнешь в месте сруба – просто помрешь от удушья... Алтынник, параполис – их даже трогать нельзя, если не хочешь экземы или ожогов...

– И это гостеприимный параллельный мир? – не сдержал я усмешки.

– А это зависит от того, куда тебя занесет... Если в сектор «Би-4», то сущий библейский уголок. Если сектор «Каппа», то от души сочувствую – намудохаешься в этих джунглях... – Он уже перелез, и я подал Стрижаку руку.

Увлеченный беседой, он забыл о самом важном – поставил ногу туда, куда категорически нельзя ее ставить! На обломанный «клык носорога». Хрустнул выступ в скале. Стрижак вздрогнул и удивленно посмотрел на меня. В глазах мелькнула досада.

– Руку давай! – Я подался вперед.

Но его конечность выскользнула из моей – сантиметра не хватило, чтобы плотно сжать запястье. Увесистый обломок скалы вывалился из-под ноги и со свистом умчался вниз. Стрижак тоже рухнул, но успел ухватиться фалангами пальцев за бревно. Я видел, как побелели его пальцы, побелел он сам, скривились губы, поползли в ядовитую усмешку. Я бросился вперед, едва не вывалившись в пропасть, – хорошо, что Корович и Шафранов успели схватить меня за ноги. И вновь ускользнуло запястье...

– Какая неожиданность, Михаил Андре... – прошептали посиневшие губы, разжались пальцы.

Я висел над пропастью и видел, как он падает. Ударился об отвесную скалу, что-то выкрикнул. Удар о камни был настолько силен, что он отпрыгнул от земли, словно мячик, ударился снова. Голову размозжило, скелет превратился в набор щебенки. Он лежал, разбросав руки, мертвый, как никто другой. Как-то странно все это. Я замахал руками – меня потащили из обрыва. Ругалась Анюта, визжала Арлине, плохо представляющая в силу естественных причин, что такое хорошо, а что такое плохо...