Аномальная зона

* * *

Все эти события вокруг Стрижака остались для меня полнейшей загадкой. Кто он был, какие замыслы таил, собирался ли до самого конца быть нашим партнером? Мир не красят в черно-белое, не бывает абсолютно положительных и исключительно отрицательных персонажей. В каждом из нас есть что-то демоническое, что-то ангельское – оно и превалирует по мере обстоятельств. Так и проживаешь всю жизнь, не зная, кто ты такой... Мы не стали искать тропу на дно оврага – на это могли уйти остатки дня. Не очень-то красивый поступок, учитывая то, что этот парень спас наши жизни. Но что бы изменилось? Выжить он не мог. С сооружением могилы в каменистой почве мы провозились бы до утра.

Мы потащили плачущих женщин в сторону реки. Стрижак не врал – до берега оставалась сущая малость. Скалы оборвались, и мы вошли в какой-то странный лес, напоенный звуками и ароматами. Практически бескорые, причудливо извитые стволы деревьев, растущие какими-то пучками. Листва свисала с них беспорядочными метелками – невиданно крупная, напоминающая очертаниями дубовую, испещренная яркими сетчатыми прожилками. Стелился подлесок – в известном роде папоротник, но более мягкий, ажурный, похожий на снежинки. Птицы порхали с ветки на ветку – не сказать, что попугаи, но достаточно яркие, с длинными иглообразными хвостами. «Ничего не трогать, – предупредил я, – быстро проходим. Река уже близко». «Это что – музей?» – возмутился Степан и рубанул по «папоротнику» «волшебным посохом». Нервы у парня сдавали, но при чем тут остальные? «Что творишь, идиот?!» – взревел я, оттаскивая коротышку за шиворот. Но дел он уже натворил. То ли пыльца, то ли еще какая субстанция сорвалась с пушистых веточек, закружилась поземкой. Люди кашляли, чихали. Горели щеки, и дико кружилась голова. Коротышка сделался пунцовым, дергался, вырывался. Я отобрал у него палку и отвесил добротного пенделя.

– Это достаточно тонкий намек, придурок?!

Он бросился бежать, мы все помчались за ним, отряхивая с себя эту едкую гадость. Вырвались из леса на простор. Впереди, за ивовым леском, уже блестел Шалдон. Мы попадали на косогоре и долго приходили в себя. Кружилась голова, я пытался встать – земля умчалась из-под ног... Мы очень медленно приходили в себя. Зудела кожа, трещали уши; все были пятнистые, говорили, заикаясь, таращились друг на друга, как на каких-то пришельцев.

– Надеюсь, это не смертельно... – бормотала Анюта, рассматривая в зеркало свою пылающую мордашку, трогала лицо, ужасалась. – Господи, я такая жесткая... ну, прямо как секс с геологом...

– Степан, ты ведешь себя как последний баран, – выразил я всеобщее мнение. – Учти, если будешь так и дальше, тебе быстро доставят черную метку...

– Моя бы воля, я бы эту жертву генетической мутации – да башкой об дерево... – стонал Шафранов.

– Простите, Михаил Андреевич, – сконфуженно бормотал Степан. – Ну, находит иногда, люблю подурачиться... Слушайте, у вас лицо – ну, словно из двух половинок, и одна из них вот-вот отвалится... Ой, не бейте! – Он откатился, уселся на скрещенные ножки и принялся усиленно расчесывать лицо.

– Домашний любимец, блин... – проворчал Корович.

Впрочем, долго «любимец» не горевал. Поражение пыльцой неведомых растений не носило летального характера. Восстанавливалось дыхание, жжение становилось терпимым, а ругань людей, требующих экзекуции, – потише.

– Вперед, господа? – заулыбался коротышка. – Вода уже рядом! – Он подпрыгнул, схватил свою палку, которую я почему-то не выбросил. – Рубим плот, и вперед – к новой жизни!

И Степан помчался к реке, махая «волшебным посохом».

– Ага, там нас покусают дикари, и мы обретем долгожданную свободу, – проворчал Корович.

– Ну и ну, Михаил Андреевич, – покачал зачумленной головой Шафранов. – Твой питомец точно больной на всю крышу...

Мне удалось призвать коротышку к порядку и убедить людей в серьезности предстоящей миссии. У нас был всего один топор – отрадно, что он не улетел в пропасть вместе со Стрижаком. Сначала мы разбили лагерь – в том месте, где лес отступал от реки, образуя покатую, обнесенную каменной изгородью чашу. Соорудили шалаш, натаскали дров, чтобы вскипятить воду в единственной кружке, подсчитали имеющиеся продукты. Нужен план конструкции, объявил Шафранов и назначил себя главным инженером проекта. Я не возражал – трудно руководить тем, в чем не разбираешься. Рубим только осину, настоял я. В крайнем случае иву или ольху. Никакой не известной флористики. Вязать бревна будем стеблями лиан (видел я в «дурманящем» лесу что-то подобное, увивающее деревья), но в экспедицию за ними отправятся лишь вменяемые члены команды, и добывать эту штуку будут при условии ее относительной безвредности.

Мы работали дружно, особо не препираясь. Даже коротышка сообразил, что в нашей компании проще работать, чем делать вид, будто работаешь. Проект «плавучей крепости» был готов спустя полтора часа. К этому времени вернулась «экспедиция» из леса, доставив опытный образец средства для увязки бревен. Руки у нас с Коровичем гудели, но стоило опустить их в воду, как опухоль спадала. Удивительное дело, но и стебли лиан, замоченные в реке, стали терять жалящие свойства и превратились во вполне приемлемый пластичный материал с многообещающей разрывной прочностью. Деревья рубили по очереди, таскали к берегу. Пока перекуривали, женщины искупались в заводи, отгороженной от лагеря зарослями камышей. В тот же час пропал Степан, но стоило женщинам показаться на тропе, он тоже объявился – с обратной, правда, стороны, но с подозрительно блестящими глазами. На строгий вопрос, где его носило, начал путаться в показаниях, что-то бормотал про испорченный желудок, натруженную печень, слабое сердце. Сладу с этим экземпляром не было. Я спустил это дело на тормозах, от Анюты не убудет, а на голую Арлине я и сам бы посмотрел. «Ослепнешь, Степан, – завершил тему Корович, – и волосы на ладошках вырастут».

Мы рубили на берегу готовый материал, раскладывали его в соответствии с задумками. Половину плавсредства связали на берегу, втащили недоделанное изделие в воду, привязали к камню и завершали постройку уже в воде. Уже смеркалось, а мы все еще работали. Вязали бревна, не жалея «веревок», тянули узлы. По последним коротышка оказался непревзойденным специалистом. Надувая щеки от гордости, объяснял нам, чем «бабий узел» отличается от «турецкой головы», почему последний не развяжется и почему в ответственных местах лучше использовать тройной «сплесень». В последних проблесках дневного света мы рассматривали то, что получилось, и озадаченно чесали затылки. Конструкция выходила угловатой, неповоротливой. Можно было лишь догадываться, как поведет она себя в воде под весом шести взрослых покорителей речных глубин. Плот получился почти квадратным, метра четыре на четыре; бревна мы устлали травой, побросали на конструкцию несколько длинных палок, способных выполнять функцию шестов. А в самом центре плавсредства соорудили короб из толстых бревен – высотой порядка метра и со сторонами чуть более двух метров. В случае обстрела мы могли бы в нем спрятаться. Полагаю, он выдержал бы несколько пуль.

Выступать в ночное время было бы не самым взвешенным решением. Люди падали от усталости. Мы решили заночевать в лагере, а с рассветом отправляться в плавание. Наградой за работу был кусок вяленой оленины и блокадная порция колбасы. Митинговать сил не было. Люди механически жевали, пили чай, настоянный на листьях смородины. «Дежурим через два часа, – объявил я. – Это относится к Коровичу, Шафранову и, к сожалению, ко мне. К Степану не относится, но не спеши, Степа, радоваться. Будешь главным кормчим. Так что отсыпайся, набирайся сил... Шафранов дежурит первым, потом – Корович, потом – я».

Мы лежали в шалаше, укрытые собственными куртками. Я обнимал Анюту – и вот же дьявол! – больше часа не мог уснуть. Прижимал ее к себе, дышал ей в затылок. Потом спросил зачем-то:

– Спишь, родная?

– Не сплю, – прошептала она, – надеюсь на чудо...

Просто Новый год какой-то... Мне хотелось с ней поговорить, и она была не против, но я пресек это дело.

– Спи, Соколова, спи... завтра будет трудный день. Зажмурься покрепче, не думай ни о чем плохом...

Она расслабилась и вскоре засопела. Я поворочался и тоже уснул. Это было сущее наказание! В гости заявилась в полном составе семейка заговорщиков. Маша Рыбакова, изъеденная трупной синью, склонялась над кроватью, поскрипывала что-то ласковое, гладила меня разлагающейся конечностью по голове. Стрижак с размозженной головой, но на вид вполне здоровый, предлагал покурить и совал пачку с огромной надписью: «Курение убивает». Чиркал спичкой живой, но какой-то бледный Славик Топорков; в свете пламени озарялось его напряженное лицо с плотоядно блестящими глазами. А позади этой компании блуждал капитан Орлега, удивительно похожий на анатомическое пособие для изучения внутреннего строения человека, клацал зубами и зловеще шептал: «Спящая Рысь, Спящая Рысь...»

* * *

Полтора часа в пути. Одуревший от кошмарной ночи, я смотрел на открывающееся перед глазами горное великолепие, сжимая рукоятку ружья, которое удобно было использовать в качестве тросточки. Наше вымученное плавсредство, как ни странно, плыло, поскрипывая и переваливаясь с боку на бок. Течение на Шалдоне было умеренным, мы шли со скоростью порядка трех-четырех узлов. Ширина реки в среднем течении метров шестьдесят, русло состояло из сплошных излучин. Не успевали мы пройти один меандр, как в зоне видимости возникал следующий, и коротышка, исполняющий роль кормчего, перебегал на другую сторону кормы, готовясь работать шестом. У него уже сносно получалось – думаю, день-другой, и Степан обзавелся бы почетной и респектабельной специальностью. Он даже не роптал, ему нравилось.

В начале путешествия берега еще были местами пологие, и природа баловала разнообразием: к воде подступали ивовые заросли, на террасах возвышались молодые дубравы, а скалы лишь перемежали зеленые леса. В воде играла рыбка. Пару раз мы вспугнули косуль, спустившихся на водопой; они уносились, блестя аппетитными боками, и мы не успевали даже выстрелить, чтобы обеспечить себя запасом вкусной и здоровой пищи. Постепенно отлогие берега сходили на нет, песчаные и травянистые пляжи сменялись каменными завалами, на перекатах блестели отполированные водой окатыши. Пропадала растительность, скалы поднимались ввысь, заслоняя небо. Иногда они стояли прямо в воде, прямые, как солдаты, отвесные, монолитные, и Степану, чтобы вписаться в очередной меандр, приходилось отталкиваться шестом от стены, а кому-то из пассажиров – бежать ему на помощь, чтобы нас не размозжило об этот «монументализм». Постепенно скалы начинали преобладать над прочими элементами пейзажа, стремнина сузилась; в горле встал сушняк, пропало желание не то что стрелять, но даже разговаривать. Мы сидели в коробе, молчащие, угрюмые, и пожирали глазами пространство, боясь проворонить опасность. Живых существ мы пока не видели, за исключением птиц... Это были какие-то монстры из разряда хищников! То ли микроклимат на них так действовал в совокупности с энергетикой аномальных зон, то ли и впрямь из параллельного мира нанесло... Поначалу мы обратили внимание на одну из этих особей, вьющуюся в небе кругами. Точка была отчетливой, жирной, похожей на кляксу, хотя летало пернатое на приличной высоте. Птица парила в восходящих потоках воздуха, нагретого солнцем. Потом она снизилась, чтобы лучше нас рассмотреть: мол, что это движется там по реке? У птицы были мощные черные крылья с белыми прожилками. Широкогрудая, с развитой мускулатурой лап, она летала плавными кругами... а потом их неожиданно стало двое, словно от одной отпочковалась такая же! Летали друг за другом по радиусу, смещаясь вслед за нами относительно течения. Держались на одной и той же высоте, не выше, не ниже – словно два самолета-разведчика, собирающих информацию для передачи в штаб...

– Смотрите, – прошептал глазастый Шафранов, показывая куда-то носом.

Мы проследили за его взглядом. На гребне массивной скалы, проплывающей мимо нас, сидели две такие же птицы и провожали нас взглядами. Этакие «голубки» – крупные, мясистые, с увесистыми головами на длинных шеях и мощными клювами, хорошо приспособленными для умерщвления добычи. Казалось, они вот-вот взлетят – и помчатся на бреющем... Но с мозгами у них, как видно, было все в порядке, и они продолжали сидеть, воздействуя на нас «эффектом красных глаз». Мы уходили в излучину, а они все сидели...

За поворотом стало совсем мрачно. Скалы смыкались над головой, от неба оставалась тонкая полоска. Звуки разносились отчетливо, даже слабое покашливание взмывало вверх, билось эхом между скалами. Волосы на голове непроизвольно шевелились. Боги речного мира смотрели на нас из воды – угрюмо так, чревато, злые миазмы опутывали речную долину. Снизились птицы – теперь они летали кругами на уровне «средних линий» скал, пристально разглядывая потенциальную добычу...

– Если снизятся еще, буду стрелять, – пробормотал Корович, беря на изготовку «кипарис». – И плевать, что всполошим тут всех духов...

– Не надо стрелять... – бледным шепотом отозвался Шафранов. – Если бросятся, тогда конечно... С духами в этой глуши шутки плохи, здесь природа любит тишину, нарушим – нам так аукнется...

– Ну почему же так страшно... – постукивала зубами Арлине. – Мне очень страшно... Когда меня похитили, мне не было так страшно, как сейчас...

Анюта подползла ко мне, обняла за локоть, уткнулась носом в плечо. Самый здравомыслящий поступок. Словно страус – зарыться головой в песок и ждать, пока опасность сама рассосется. Даже Степан не в шутку приумолк. Мялся на корме «одиноким пастухом», поеживался.

– Смотрите, в воде что-то есть... – испуганно сообщила Арлине и присела, вцепившись руками в край короба. Бодрое шуршание – и три ствола уставились в воду. Вода на плесе была спокойной, умеренно мутной. Мы всматривались в ее глубины до помутнения в глазах, но ничего не видели.

– Привиделось, сударыня? – пробормотал Шафранов.

– Нет, я точно что-то видела... Что-то большое, гладкое, блестящее – оно прошло почти рядом с нами...

– Рыба, – облегченно произнес Корович.

– Это не рыба... не бывает таких рыб...

– В Сибири, девушка, и не такие рыбы бывают. Ты здешних тайменей не видела. Эти рыбки тебя сжуют и даже не подавятся...

– Нет, это была не рыба, – упрямо твердила Арлине. – Оно блестело... оно было такое огромное...

– Подводная лодка, черт побери, – отшутился Шафранов. – «К-19», оставляющая вдов. Должны же местные боги и их духи-помощники на чем-то объезжать свои владения...

– А какая тут, интересно, глубина? – пробормотала из моей подмышки Анюта.

И все замолчали, давая волю фантазии. Фантазия, похоже, разыгралась: представлялось что-то черное, бездонное, напоенное мистическим содержанием и мистическими же обитателями, только и ждущими момента, чтобы затянуть нас в свои глубины. Малодушие прогрессировало. Я сделал знак Степану, чтобы держался поближе к берегу, и он проворно заработал шестом...

Напряжение отпустило, когда разъехались скалы, подпирающие небосвод, берега отпрянули, в низинах и седловинах зазеленел орешник. Мы начали расслабляться, обмениваться шутками, опустили оружие. Прошла чугунная тяжесть, заработали суставы. Течение стало убыстряться, и мы поплыли веселее. Оживился Степан, забегал по корме. А через несколько минут его, похоже, одолел творческий зуд. Давно не развлекался на свежем воздухе. Течение привычно вбегало в излучину. Он колотил шестом по воде, глуша мелкую рыбешку. Радостно смеялся, когда попадал... А тем временем мы неслись прямиком на скалу! Я поздно это обнаружил. Выпрыгнул из короба с матом-перематом, схватился за свободный шест, но Степан, оказывается, был начеку. Публика лишь нервно вздрогнула, женщины взвизгнули. Он мастерски взмахнул своей очередной «волшебной палочкой», погрузил ее в воду именно там, где нужно, и неуклюжая махина, не добравшись до скалы каких-то полметра, сменила направление. Степан осклабился:

– Испугались, смертнички?

– Степан, – завизжала Анюта, – твое девиантное поведение начинает напрягать!

– Какое поведение? – ошалел коротышка.

– Девиантное!

– Контуженный ты, блин, на всю голову, – высказался популярнее Корович.

– Ага, больной на все полушария, – добавил Шафранов.

– Убил бы придурка, – заключил я.

– Надеюсь, в хорошем смысле? – Коротышка подмигнул, и улыбочка расползлась по плоской физиономии от уха до уха, сделавшись такой уморительной, что все прыснули.

– Ладно, живи, – проворчал я. – Не станем тебя сегодня убивать.

– И спасем тебя тем самым от преждевременной гибели, – фыркнула Анюта. – Но учти, Степан, еще раз испугаешь, я тебя в воду сброшу. Ты меня знаешь, я девушка резкая. Понимаю, что тебе скучно. Но в следующий раз и тебе будет весело, и нам.

Степан вздохнул и отвернулся.

Местность вновь менялась. Зеленее она не стала, но скалы уже не висели над нами, как стены небоскребов в центре Манхэттена. Камень отступил, скалы громоздились террасами, напоминающими ложи в театре; чернели провалы пещер, каменные площадки плавно сползали в воду. Приходилось петлять между этими пологими выступами, чтобы не ткнуться в каменистую отмель. Я поднял голову. Птицы улетели. Хороший знак. Или... плохой? По курсу маячил скалистый остров – одиноко торчащая скала, похожая на сросшиеся указательный и средний пальцы. Степан свое лоцманское дело знал – сместился к левому берегу, чтобы протиснуться между «перстами» и грудой валунов на берегу. Но ювелирно проплыть не удалось. Край плота зацепился за отросток подводной скалы, бревна стали расползаться, и пришлось срочно отправлять аварийную бригаду на вязание узлов и латание бреши.

Скалу проехали – одинокую, непонятную, символизирующую невесть что. А по курсу вновь громоздились уступами скалы, сужалась стремнина. В белесой дымке высились очертания Каскадных гор.

– Уму непостижимо, – проворчал Корович. – Если вдуматься, мы плывем неизвестно куда. Неведомый Бурундус – где он? Как узнаем, что приближаемся к нему? Мы можем благополучно его проплыть и даже не узнать об этом. И куда тогда? В распадок Бушующих Духов дороги нет. За пределы Каратая река не вынесет – нельзя так просто покинуть урочище. На границе с Россией она уйдет под землю, а может, превратится в вереницу порогов, там-то нас и доконает.

– Если не раньше, – подал голос Шафранов, занимающийся излюбленным делом – поглаживанием ключицы мирно сопящей Арлине (я все время гадал, когда же он пойдет ниже). – База в Бурундусе, если таковая в природе существует и расположена рядом с Шалдоном, – неизбежно охраняется. Нас засекут еще на подступах. Либо расстреляют, либо возьмут живьем. И ничего поделать мы с этим не можем, поскольку не знаем, где эта клятая база – через пару верст или через сорок. По прямой это может быть четыре километра, а по изгибам – все сто. Ответ на интересный вопрос мог бы дать Стрижак, но где он сейчас, мы все знаем. Почему ты не выпытал из него, Михаил Андреевич?

– Не догадался, что ему понадобится умереть, – неохотно отозвался я. – Да и не проговорился бы Стрижак – держал бы свои козыри при себе, чтобы не сбросили за борт раньше времени. Впрочем, упомянул он про одну примету. Некая Спящая Рысь. И дед Силантий про нее обмолвился. А если уж это такая видная примета, что пропустить ее невозможно...

Арлине услышала мои слова, мгновенно высвободилась из объятий Шафранова и, припав к переднему борту, стала вглядываться в сумрачную даль. Шафранов не растерялся, обнял девушку за плечо.

– А это что за зверь такой? – нахмурился Корович. – Гора, что ли?

– Может, гора, может, скала...

– Может, облако, – лениво пробормотала Анюта.

– Хм, облако... – скептически скривился Корович.

– А чем не версия, Николай Федорович? – пискляво бросил с закорок Степан. – Висит над Бурундусом такое стационарное облако, похожее на спящую рысь, всегда на одном месте, используется как маяк в плохую погоду... Кстати, кто-нибудь знает, на что похожа спящая рысь?

– На спящую рысь, – огрызнулся Корович.

– Коротышка прав, – рассмеялся Шафранов. – Если мы верим в нечистую силу, параллельные миры и прочую «околоземную» чушь... даже не верим, а вынуждены признать, что они существуют, то почему нельзя поверить в некое фиксированное облако?

– Я с вами точно шизанусь... Занесла же нелегкая в сказку... – промямлила Анюта из моей подмышки. – А все Луговой виноват! Мне с ним за такие фокусы порой не то что спать – вздремнуть не хочется... Довел девушку до кондиции...

– Опять за старое? – рассердился я. – Ты, Соколова, между прочим, год уже нигде не работаешь, а я, к твоему сведению, целый год не отдыхаю! Кто тебя поит, кормит?

– И что теперь, спать с тобой за еду? – начала заводиться Анюта.

– Послушайте, дети, мы бы с удовольствием послушали ваши увлекательные диалоги. Это лучше любого радио, – пробурчал Корович. – Но, боюсь, заслушавшись, можем что-нибудь пропустить, и потом в аду будет мучительно обидно. Предлагаю вернуться к озвученной теме насчет неопределенности конечной точки нашего путешествия.

– Ты что-то предлагаешь? – не понял я.

– Предлагаю делать остановки, взбираться на скалы и сканировать местность. База – это не только точка на карте. Над ней еще и вертолеты летают...

– Мы можем спросить у кого-нибудь дорогу, – заговорила Арлине. Она продолжала всматриваться в мглистую даль.

– У кого? – удивились все.

– А я, кажется, вижу человека...

Она произнесла это так буднично... Но смысл отложился. Мы повскакивали с мест, прилипли к борту. Шафранов утопил макушку Арлине, чтобы не торчала мишенью; оскорбленная девушка что-то пропищала. С Анютой подобный номер не прошел – она возбужденно дышала, втиснувшись между мной и Шафрановым. Плот неторопливо покачивался на стремнине. До ближайшей излучины было метров четыреста. Скалы по левому берегу громоздились, словно их смели веником. Слева по курсу мерцала каменистая коса. А на косе стоял человек...

Он как-то странно стоял. И человек ли? Впрочем, судя по обрывкам чего-то матерчатого, обмотанного вокруг тела, он не был обезьяной или медведем. Создание мужеского пола – свисающая сосульками борода была тому непререкаемым свидетельством. Поза неандертальца – спина сутулая, передние конечности висят плетьми, шевелятся крючковатые пальцы, не знающие, что такое мыло; ноги короткие, колесом, ступни ниже щиколоток обнажены и похожи на каторжные колодки. Мужик не стригся лет пятнадцать, лоснящейся гриве не помешал бы хороший шампунь, на макушке блестел кружок лысины. Борода его тоже не красила – козлиная, клочковатая, слипшаяся.

Но какие были у него глаза...

Мы смогли оценить по достоинству его взгляд, когда плот покачивался метрах в тридцати от этого парня. Взгляд был такой, что продирал до костей в буквальном, а отнюдь не фигуральном смысле. Злой, бездушный, сверлящий, взгляд существа, которому безразлично, подвергается ли он опасности...

– А это что за ветеран войск НКВД? – натужно пошутил Корович. – Голосует, что ли? Ну, что, ребята, подбросим парня?

– И почему мне кажется, что он не решит нашу информационную проблему? – задумался Шафранов. – Это же неандерталец какой-то...

– Скорее, кроманьонец, – поправила Анюта, – судя по отсутствию высокоразвитой челюсти и выступающих надбровных дуг...

Существо не собиралось перебираться к нам в плот. По крайней мере, по дружелюбной взаимной договоренности... Мы уже сравнялись с мысом. «Абориген» был рядом и угрюмо нас разглядывал. При желании он мог бы прыгнуть в воду и доплыть до плота за несколько гребков. Бородач видел, что мы вооружены, но это беспокоило его в последнюю очередь. Он медленно поворачивал голову...

Пространство прорезал залихватский разбойничий свист. Этот хмырь привлек к себе внимание; мы смотрели только на него, не замечая, что противник скапливается в складках местности. Анюта взвизгнула раньше времени, но, в принципе, правильно сделала. Существо нагнулось, схватило увесистую корягу, припрятанную в трещине под ногами, и мощно метнуло. Мы и моргнуть не успели, как коряга поразила короб под носом у Анюты. Плот тревожно загудел. Анюту отбросило – отдача, как от оружейного выстрела! Клацнули зубы. Нас уже забрасывали с левого берега камнями и корягами. Обросшие существа в лохмотьях с торжествующим ревом выпрыгивали из пещерок, гротов и швырялись в нас чем попало, возбужденно подпрыгивая. Тот, который «голосовал», вскинул воинственно в небо обе руки, затем заколотил себя по груди. «Похоже, перепутали нас с мамонтом», – мелькнула нелепая мысль. Завопил на галерке Степан, попавший под бомбардировку. Он был наиболее уязвим там, на корме. Схватился за ухо Корович – зацепило камнем. Вопили бабы, метались мужчины, увертываясь от «снарядов».

– Все на дно! – завопил я, толкнул Анюту... и закричал от боли, когда увесистая каменюка попала в плечо. Меня развернуло, куда-то бросило...

Существа бежали за нами по берегу, выворачивали булыжники, бросали. Гам стоял невыносимый, и во всем этом гаме – ни одного членораздельного человеческого слова! Двое бросились в воду и поплыли, загребая корявыми конечностями.

– Огонь! – отчаянно закричал я. К дьяволу речных духов! Пусть в другом месте требуют своей тишины...

Но мы не могли даже высунуться – так плотно нас забрасывали. Отдельные камни влетали в короб, сея хаос и физический ущерб. Остальные падали в воду, колотили по плоту; тот уже сотрясался и в любой момент мог начать ломаться. Корович с криком мученика схватился за второе ухо – вот же незадача! Висок окрасился кровью. Шафранов подскочил, чтобы выпустить пулю... и рухнул, пораженный снайперским броском в живот. Трясся, выпучив глаза, ругался грязным матом. Я втянул голову в плечи, когда надо мной пролетела неподъемная коряжина...

Вроде возникла пауза. Я взлетел, передернув затвор. Коса уже отдалилась, но кудлатый тип продолжал приплясывать на ней, воодушевляя соплеменников. Я вскинул карабин – неудобно целиться, когда нет приклада. Он понял, что я хочу, зашипел и сделал «распальцовку». Я выстрелил – пуля чиркнула по камню, но «предводитель» даже ухом не повел. Я уловил краем глаза, что пловцы уже приближаются, один уже хватался за бревно. Я дослал патрон в патронник и выстрелил дикарю в лоб – слава богу, тот был не каменный. Двадцатый калибр раскроил черепную кость, и пловец ушел под воду. Второй нырнул, не дожидаясь, пока его постигнет участь первого. Третий выстрел мне сделать не дали – снова шквал берегового мусора. Я повалился на разъяренного Коровича; он оттолкнул меня, с ревом поднялся. Допекли мужика!

– Достали, суки!!! – И он открыл беглый огонь из «кипариса», игнорируя пролетающие мимо «снаряды».

Наконец-то настал перелом! Существа продолжали бежать за нами по берегу. Но вот споткнулся один, покатился с обрыва в воду. За ним еще двое съехали вниз, разложились на камнях. Поднялись мы с Шафрановым, и к трескотне «кипариса» добавилось зычное уханье помповиков. Существа срывались с камней и падали с диким ором – кто на землю, кто в реку. На воде покачивались трупы. Живых становилось меньше, они начинали беспорядочно метаться, увертываясь от пуль. Бомбежка прекратилась. И тут уж мы оторвались! Могли бы не стрелять – уже отплыли на приличное расстояние, но ярость взывала к мести. Корович вытряхнул опустошенный магазин, вбил новый, и, пока он расстреливал боезапас, мы с Шафрановым лихорадочно перезаряжали. А потом ловили в прицел разбегающиеся фигурки в лохмотьях и сбивали их с камней и террас, как мишени в тире. Они что-то кричали нам вслед на своем неподражаемом рыбьем языке и потрясали конечностями. Я выпустил последний в обойме патрон и перевел дыхание...

Не тут-то было! Взметнулся столб воды, и с ревом, от которого я чуть не оглох, из реки выпрыгнул тот самый пловец, которого я не удосужился пристрелить! Удар был ниже пояса. Подобного явления никто не ожидал. А этот «доисторический» уже запрыгнул на плот – он был верткий, словно обезьяна. Пролетел по бревнам метровое расстояние, отделяющее короб от воды, исполняя горловую песню – страшный, кудлатый, с нездоровым цветом лица и жесткими кучерявыми волосами, повалил меня, а поскольку не знал ни одного приема из боевых искусств, принялся банально душить. Я не успел ничего почувствовать, только испугался. Неясно, на что он рассчитывал – победить вооруженных людей? У отдельных особей этого племени, похоже, отсутствовал инстинкт самосохранения. Даже выбравшись из воды, он обладал неповторимым запахом. Беззубая пасть разверзлась над моей израненной душой... В этот момент Шафранов с наслаждением и вонзил ему нож в спину. Дикаря выгнуло, он слетел с меня, начал извиваться, при этом оттоптал ногу причитающей Арлине. Кровавая пена потекла по бороде. Присутствие этого парня в нашей компании становилось каким-то тяготящим. Корович выстрелил ему в сердце из «стечкина» – хорошо хоть не в голову, мы бы тут не отмылись. Не сговариваясь, мы схватили этого грязнулю за конечности и, раскачав, выбросили подальше. Арлине в тихом ужасе уставилась на Шафранова, очищающего нож пучком травы.

– Сколько я зарезал, сколько перерезал... – шутливо пропел Шафранов и подмигнул девушке: – Не одобряешь, красавица? Недостаточно гуманно? А по-моему, в самый раз.

– Ваш приятель прав, леди, – проворчал я. – Это был максимум гуманности, что мы могли себе позволить.

– А мелкий где? – внезапно спохватился Корович.

Мы чуть не задохнулись от ужаса. Коротышка пропал! Я помнил, как Степан орал от боли, но совершенно упустил, как он навернулся с плота. Я перебрался через ограждение короба, начал метаться. Плот, потерявший управление, неспешно дрейфовал по стремнине. Метров двести до меандра. По глади воды еще разносились крики, но эту часть путешествия мы уже проехали. Где Степан?! Я стоял на краю суденышка, всматриваясь в мутную реку. Не может быть! Сердце сжалось – чертов коротышка... И чуть не вскричал от страха, когда цепкая ручонка схватила меня за щиколотку. Собрался пнуть ее владельца, но тут из воды образовалась пучеглазая голова «водяного». Смеясь от радости, я выволок Степана. На него было жалко смотреть, хотя кому-то могла понравиться отличная шишка на лысом черепе, отливающая ультрамарином.