Аномальная зона

– Ничего, что я нарушу вашу интимную атмосферу? – ядовито осведомился Степа, делая страшные глаза. Пассажиры закричали от радости, а громче всех Анюта – вывалилась из короба, стала его тискать, как меня уже год не тискала.

– Да ладно вам, нашли хомячка. – Степан раздраженно вырвался и забрался в короб. Уставился букой на уплывающую косу, где еще мельтешили черные фигурки, сплюнул через пробоину в зубах:

– Поразвелось, понимаешь, шпаны...

Я вооружился запасным шестом и, пока Степан отходил от стресса, вписал наш плот в излучину. И вновь работала аварийная бригада, латая пробоины и скрепляя стеблями разъезжающиеся бревна. Потери были не чудовищные, но болело сильно. Каждому досталось. Мы разодрали походную аптечку, которую рачительный Степан свистнул из микроавтобуса Крупинина; врачевались какими-то мазями, глотали обезболивающее, делили ограниченный запас бинтов. Каждый выставлял себя наиболее пострадавшим. Шафранов жаловался, что ему повредили селезенку и сломали указательный палец на правой руке, а это самый ответственный палец – им чешут переносицу, ковыряют в ухе и нажимают на спусковой крючок, когда требуется кого-нибудь убить. Корович жаловался на оба опаленных уха, Анюта – на общий стресс и разочарования в жизни, я – на все помаленьку, особенно на плечо. Арлине отбило пятую точку – она переворачивалась, чтобы минимизировать ущерб, когда по навесной траектории влетела «мина», и теперь ей было очень неловко. А Шафранов уверял ее, что бывает и страшнее и что он обязательно осмотрит рану, когда ситуация нормализуется и не будет такого количества осуждающих взглядов. Но рекордсменом по обретению ущерба в этот день был Степан. К нему сегодня было самое трепетное отношение.

– Что за гопы такие? – ворчал он, ерзая с боку на бок.

– Да уж, такие зайки... – вздрагивала Анюта.

– Они тупые, как ишаки, – фыркал Корович.

– Еще тупее, – фыркал Шафранов. – Уж явно не ослепленные разумом. Но такая злость, прости Господи... Это же волки готовые! Просто плыли, никого не трогали... Или неурожай у них тут, голодный год? Но ведь в лесах, если покопаться, какого только зверья не сыщешь! Опять же, рыбы до хренища в Шалдоне...

– Инстинкт у них, – неохотно предлагал я спорную версию. – Были люди как люди... ну, может, не сами, а их мамки с папками. Какого только мусора не выбрасывают в Каратае... Кто-то сам бежит – от сектантов, от «плантаторов». Теряют человеческий облик довольно быстро. Сбиваются в стаи, выживает сильнейший, язык вроде уже и не нужен. Прекрасно знают, в каком ареале они могут промышлять, и за пределы своей территории – ни ногой. Любой незнакомец – посягатель на их родную землю... Короче, – я раздраженно махнул рукой, – сам не знаю, что за братва такая. Шелупонь, короче, местная. Поосторожнее бы надо...

* * *

Местные племена нам больше не докучали. Возможно, заслышав стрельбу, решили не лезть на рожон и не демонстрировать нам свои племенные обычаи. Плавание продолжалось. Река изгибалась – то на девяносто, то на сто восемьдесят градусов. Частенько по положению солнца мы определяли, что плывем в обратную сторону. Идея Коровича была не лишена оснований – пристать к берегу, забраться на скалу и провести рекогносцировку местности. Судя по времени и примерной скорости течения, мы проплыли порядка пятнадцати верст, но насколько продвинулись на восток – вопрос оставался открытым. На обед у нас были остатки оленины и последняя ветчина в вакуумной упаковке производства Омского («нефтеперерабатывающего», – пошутил Шафранов) завода. По завершении трапезы я торжественно объявил, что еда кончилась и чтобы по поводу «покушать» меня больше не доставали. Публика встретила новость глухим недобрым урчанием. Степан начал думать, как бы выловить что-нибудь из реки, но в силу отсутствия элементарных снастей предложить смог только динамит, что мы решительно отвергли. Покуда к нашей стрельбе духи отнеслись снисходительно, но где гарантия, что поблажки продолжатся? Шафранов прочел популярную лекцию, что суеверия – это одно, а злые духи – другое; они реально существуют, причем независимо от нас и нашего мнения об умственной неполноценности собеседника.

Вскоре в поле зрения обрисовалась подходящая возвышенность. Она располагалась в стороне от берега, за невысокой меловой грядой. Плоская вершина и относительно пологий с запада подъем – ступенчатая, заваленная камнями поверхность. Скала возвышалась над местностью, а ее срезанная вершина казалась идеальной смотровой площадкой. В районе двух часов дня мы пришвартовались у полого спускающейся к воде меловой плите и привязали плот к одиноко стоящему валуну. С оружием в руках обследовали близлежащие гроты и успокоились – все чисто.

– За коротышкой последим, Михаил Андреевич, – усмехнулся Шафранов. – У нас не разгуляется, не волнуйся.

– Коротышка пойдет со мной, – сказал я. – Не подарок, но везде пролезет.

– Как в песне, – засмеялся Корович. – Там, где пехота не пройдет, где бронепоезд не промчится...

Коммуникаторы в этой части Каратая работать отказывались. Мы условились, что, если не вернемся через три часа, немедленно выступает спасательная группа. Сигнал тревоги – два выстрела подряд из помповика. «А одного недостаточно?» – казалось бы, резонно вопросила Анюта. Я строго объяснил ей, что одного недостаточно. Вдруг мы козочку снимем? Или по воронам пострелять решим?

Всю дорогу Степан ворчал, что превращается для спутников в какой-то жупел. А он всего лишь любит позабавиться, завести новые знакомства... Он целый год сидел безвылазно в моем доме, лелеял мои цветочки, неужели так трудно его понять? До скалы оказался не ближний свет. Мы перебрались по седловине через гряду, при этом Степан беззаботно разглагольствовал, а я вертелся на триста шестьдесят, ловя движения в скалах. Но на этом участке все было спокойно. Ни людей, ни животных, ни предчувствия, что должно произойти что-то страшное. Камень, из которого слагались здешние скалы, был практически белым, при ближайшем рассмотрении пористым и легко ломался от удара. Наверное, по этой причине здесь было так много обломков. Мы осторожно поднимались на скалу, обходя непредсказуемые участки. Степан вдруг как-то оробел, не лез поперек батьки, бормотал, что он человек адекватнее некоторых и если страшно, то боится не меньше остальных. Его бормотание превращалось в заунывный фон, к которому я быстро привык, и начинал беспокоиться, когда оно обрывалось.

Минут за сорок мы забрались на скалу, с которой открывался царственный вид. Дыхание перехватило. Словно Тибет какой-то – вдвое уменьшенный, но не менее величавый. И вновь резонная мысль: не может здесь быть такого, Каратай – урочище, ограниченное по площади, как вмещает оно в себя такое количество природных зон?.. Островерхие вершины скал тянулись во все стороны света – изломанные, геометрически правильные, причудливые, обыкновенные. Далеко на востоке перистые облачка гладили горные вершины. Воздух дрожал, Каскадные горы окутывала сиреневая дымка, характерная скорее для зимы, чем для лета. Где-то под нами змеистой лентой вился Шалдон. Просматривались его изгибы. Как ни крути, а в целом он тянулся на восток, хотя весьма и весьма опосредованно. Мы заняли удобную позицию между камнями и погрузились в философское созерцание. Прошло минут двадцать. Вывод напрашивался неутешительный: НИЧЕГО. Что такое Бурундус и с чем его едят, оставалось загадкой. Над долиной вились птицы, но на то они и птицы, чтобы летать, а не ползать. Трудно спутать птицу с вертолетом. Либо не летали в это время дня железные стрекозы, либо мы ничуть не продвинулись.

Куковать на вершине смысла не было. Мы снялись с насиженного места и стали спускаться. Коротышка зевал и жаловался на нехватку кислорода. А я жалел, что полтора часа мы выбросили коту под хвост. Радовало лишь то, что до вечера можем плыть спокойно, не боясь атаки специально обученных двуногих.

Требовалось добыть еду. Мы слезли с горы и теперь медленно продвигались в направлении нашей стоянки. Козочка бы точно не повредила. Но странное дело, в здешнем ареале не было не только животных – не летали кровососы, не шмыгали ящерицы между камнями. И было довольно прохладно – даже прохладнее, чем на вершине скалы. Необычно для текущего времени года. Я не собирался ничего выяснять, для исследования всех загадок Каратая не хватило бы и трех жизней. Но когда под обрывистой скалой, напоминающей кривобокий мавзолей, мы разглядели широкий вход в пещеру, я отклонился от курса, чтобы на минуточку туда заглянуть.

– Заметьте, Михаил Андреевич, – рассудительно изрек Степан, – это исключительно ваша идея, не моя. Лично я прошел бы мимо. Холодно тут чего-то.

– В отличие от тебя, дружище, – ядовито заметил я, – я никогда сознательно не влипаю в неприятности. А попав в историю, всегда стараюсь минимизировать последствия.

– Правда? – удивился Степан.

– Просто глянем...

Проводить какие-то значительные «раскопки» действительно было излишне. Из пещеры ощутимо несло прохладой. Я взобрался на щербатую плиту перед входом, осторожно сунул нос в темноту.

– Здесь подожди, – буркнул через плечо и шагнул внутрь.

Под ногами было как-то скользко. Пахло мелом. «Неплохой холодильник», – подумал я. Дневным светом озарялась часть стен и полукруглый арочный потолок, а дальше все тонуло в темноте. Я сделал несколько шагов. Прохлада усиливалась. «А вдруг здесь еще один «портал»? – подумал я. – Вот пройду еще немного, и окажусь на планете, где властвует вечная мерзлота...»

Еще четыре шага. Пол был скользкий и, кажется, покатый. «А не лед ли это? – возникла занимательная мысль. – Какая прелесть. Повсюду лето, а в данном квадрате, как в Южном полушарии, – зима...» Можно было возвращаться. Зиму я не любил. Все эти горки, санки, игра в снежки, грустный праздник Новый год... Впрочем, в Каратае зимы мягкие. Всю последнюю зиму по лужам бегали...

– Ну, чего там, Михаил Андреевич? – крикнул от порога коротышка.

Эхо гулко отразилось от стен, словно по ушам ударили. От неожиданности я на мгновение потерял равновесие, пятка скользнула – это и впрямь был лед! Точка опоры куда-то поехала. Я почувствовал, что падаю, но паника пришла не сразу. Ну, подумаешь, упал... Однако, когда я не смог подняться и заскользил вниз, сделалось как-то тревожно. Я пытался остановиться, цеплялся за стены, но они были такими же гладкими, как ледяная горка. Я сделал попытку встать на колени, но продолжал ехать. Хуже того, я ускорялся, горка круто забирала вниз! Меня швырнуло на спину, ружье вырвалось из рук, закружило, завертело. Я катился, отлетая то к одной стене, то к другой, и исступленно орал. Жутко не хотелось очутиться на планете, где властвует вечная мерзлота...

* * *

Трамплинная горка была относительно пологой, а еще помогло то, что я успел сгруппироваться и в момент падения вел себя правильно. Я шлепнулся на какой-то холм, состоящий из множества неровностей. Потерял сознание на пару мгновений, покатился с холма, еще раз шлепнулся. А когда очнулся и начал шарить вокруг себя, первым делом наткнулся на помповик. Молодец, не забывает, кто у него хозяин...

Я встал, отметил пару ушибов, желание опорожнить желудок, острую боль в кишечнике и многие другие прелести, сопутствующие неудачному катанию с горки. Подобный случай был в детстве – дворовый хулиган с ужасной репутацией толкнул меня с горки, и никакого удовольствия от катания я не получил – месяц лежал в больнице с сотрясением мозга и переломом ключицы, обретя с той поры стойкую аллергию на хулиганов и зимние развлечения. Так вот он какой – параллельный мир...

Я маялся в стылой темноте, гадая, куда податься. Сделал шаг вперед, споткнулся обо что-то и рухнул на мягкие ткани, что усугубило проблемы со здоровьем. Отыскал ружье, привстал на колени. Вспомнил, что в недрах «защитки» имеется компактный фонарик, и есть небольшой шанс, что в процессе падения он не разбился. Я полез во внутренний карман, вынул компактное устройство. Оно работало! Но освещение было чисто символическим. Осветился мерзлый камень, ледяная горка, с которой я навернулся, груда чего-то за спиной... Судя по всему, я находился в большой пещере – ни до потолка, ни до стен луч света не добивал. Я посмотрел на часы – они исправно отмеряли секунды. Существенных потерь не было, если не считать, что я опять попал в ловушку...

«Минуточку, – озарило голову, – а что это лежало у меня за спиной?» Я прошелся по этому «чему-то» беглым взором, и оно не осело в сознании. А ведь это интересно... Но меня отвлекли. Из далеких глубин родного мира прозвучал писклявый вопль коротышки:

– Михаил Андреевич, ау, вы где? Вы живы?!

Я обрадовался, встреча с параллельными мирами отменялась. Подался к горке, заорал во все легкие:

– Степан, я здесь! Не заходи в пещеру! Беги к нашим, пусть тащат веревки, лианы – все, что есть! Сам не выберусь!

– Чего вы говорите?! Я не слышу, Михаил Андреевич!

– Степан, мать твою, не заходи в пещеру, кому сказано, глухня старая! – заорал я на пределе голосовых связок.

– Чего вы кричите, я ни слова не понимаю... Вот черт... А-а-а-а!!!!

Я сплюнул с досады, отставил в сторону ружье, спрятал фонарик в боковой карман и отправился ловить коротышку. Траекторию полета высчитал верно. Масса у Степана была небольшая, отсюда скорость и инерция до моих не дотягивали. Незачем взбираться на холм...

Он свалился практически на руки, отчаянно курлыкая и матерясь. Мы покатились по острым выступам в полу, обдирая бока. Лежали, приходя в сознание.

– Святая богородица, где я?.. Ну и прокатился...

– Ты практически в аду, Степан.

– Это вы, Михаил Андреевич?.. А почему так холодно? В аду должно быть жарко, сковородки, черти, запах масла и серы, все такое... А тут вообще никакого запаха... Где мы, Михаил Андреевич?

Я включил фонарик. Выглядел коротышка, конечно, не очень. Весь какой-то взвинченный, нижняя губа отвисла и тряслась, глаза блуждали. Но вроде целый.

В последующие минуты мы осмысливали занятное положение. На часах половина пятого, то есть до времени «Ч», когда в лагере объявят тревогу, еще долгих сорок минут. Бросятся искать – пройдет еще какое-то время. Найдут или нет – бабушка надвое сказала. Если найдут, будут вязать веревки, лианы, пройдет еще не меньше часа. Выбираться самостоятельно – смертельный этюд. Мы проделали несколько попыток, и все насмарку. До тоннеля – метра полтора практически отвесной стены. Пара выступов, но очень скользкие выступы, ноги съезжали, а головы бились. Мы могли повторить этот номер еще пару раз, и не исключено, что выбрались бы в тоннель. Но как подняться без ледоруба по гладкой ледяной горке? Для каждого шага нужно вырубать выемку. И не факт, что все пройдет благополучно. Можно добраться до выхода, а там неверное движение – и кубарем обратно... Степан предложил воспользоваться «моссбергом» – все же стальная штука, можно применить в качестве ледоруба, – но подобные предложения я даже не рассматривал; сойти с ума можно и позднее.

Пока возились, холод переносился терпимо. Но только встали – стужа вгрызлась в кости. Я начал проделывать комплекс упражнений. Помогло, но ненадолго. Сил трясти руками больше не было, а организм отдавал тепло моментально. Секундные стрелки тащились как неживые. С момента нашего «восхождения» на горку прошло всего каких-то двадцать минут. Степан подпрыгивал где-то рядом, бормоча, что он ни за что не замерзнет, ни за что не замер-р-р... Потом куда-то полез, отдуваясь и стуча зубами. А через пару минут сообщил срывающимся голосом:

– Михаил Андреевич, нам мамонт нужен?

– Ты что, дурак? – простонал я.

– Сами вы такой, – обиделся коротышка. – Реальный мамонт, в натуре говорю. Я за клык его держу. Ну, может, конечно, и слон, но что-то я сомневаюсь насчет слона...

Мозги отказывались работать, и все же я полез на гору – какое ни есть, а занятие. Коротышка оказался совершенно прав. Это был не просто мамонт – это было целое кладбище мамонтов! Огромные туши лежали вплотную, вповалку – из них и состоял этот неровный холм. Комьями бугрилась застывшая шерсть. Отсвечивали здоровенные стеклянные глаза, торчали длинные изогнутые бивни из «слоновьей» кости – кое у кого, впрочем, обломанные. Зрелище было настолько иррациональным, что я зажмурился, подумал, что все это мерещится мне от холода. Но нет, это было натуральное кладбище вымерших доисторических млекопитающих. Мы бродили по тушам, перелезая с одной на другую; я светил фонариком, сильно удивлялся. Остановился возле тушки мамонтенка, у которого в глазах до сих пор отсвечивала чуть не человеческая тоска.

– Любишь, говоришь, Степан, заводить новые знакомства?

– Люблю, Михаил Андреевич, ох, люблю... ну, если это приятные знакомства... Слушайте, а почему они тут лежат?

– Вымерли они, Степан... Все мамонты однажды скончались, помнишь? Вопрос в другом: что за место и почему они сохранились в первозданном виде? Допускаю, здесь отсутствуют бактерии, а если и залетают порой с улицы, то что-то их благополучно убивает. Но здесь не вечная мерзлота, они не в земле, это пещера, они просто лежат... Это Каратай, Степан, здесь не нужно сильно удивляться... Кстати, мы не первые, кто сделал подобную находку. Кое у кого из местных жителей я видел украшения из костей мамонта – они их носят как ни в чем не бывало... Эй, приятель, ты куда опять полез?

Новое «знакомство» оказалось неприятнее предыдущего. Практически под горкой, за изгибом оледеневшей стены, Степан натолкнулся на несколько окостеневших человеческих тел. Начал причитать, кручиниться, что скоро вот и мы точно так же... Батарейка в фонарике уже разряжалась, свет мерк. Это не были доисторические люди. Трое – двое мужчин и одна женщина. Тела прекрасно сохранились, одежда как новенькая. Седоватый мужчина с морщинистым лицом. Ватная жилетка поверх гимнастерки, галифе с лампасами, стоптанные ботинки, обмотки на голенях. Он лежал, вывернув ногу. Видимых повреждений на теле не было. От холода ли наступила смерть, можно было только догадываться. Прислонившись к стене, сидел черноволосый молодой мужчина в потертой кожаной куртке и яловых сапогах, облепленных грязью. Голова у него была свернута набок, часть черепа, противоположная входному отверстию пули, изрядно разворочена. В руке, лежащей на полу, был зажат револьвер системы «наган», отливающий вороненым блеском. На коленях у парня лежала русоволосая женщина в груботканой хлопчатобумажной юбке и мужской рубахе с косым воротом. Голова ее была отброшена, рот приоткрыт, глаза уставились в потолок. На уровне сердца – отверстие от пулевого ранения. Судя по одеянию, эти персонажи жили и «работали» в десятые – двадцатые годы двадцатого века – возможно, в период Гражданской войны. Оставалось лишь догадываться, что за драма тут разыгралась, отчего погиб пожилой. А двое молодых, очевидно, решили не дожидаться смерти от переохлаждения, предпочтя погибнуть от пули...

Коротышка – неизвестно зачем ему это понадобилось – решил избавить покойника от обузы стрелкового оружия. Начал вытаскивать «наган» из скрюченной длани... и когда рука с хрустом переломилась в локтевом суставе, с визгом отпрянул и спрятался у меня за спиной. Эти трупы были просто фарфоровые! Хрупкие ледышки. Десятилетиями к ним никто не прикасался, и все было нормально. Сущая «документалистика»... Находиться в этом кошмаре уже не было сил. Я схватил за шиворот причитающего Степана, поволок его к ледяной горке.

Фонарик погас. Мы сидели в кромешной темноте – сил шевелиться тоже не было. Холод осваивал организм. Застыли конечности, голова, охладевали внутренности. Когда кольцо сжалось вокруг сердца, я со скрипом поднял руку и взглянул на часы. Подсветка работала. Хотелось верить, что нас уже искали. Но тщетно это все – нам оставалась самая малость. Смерть от переохлаждения – штука безболезненная, ты просто засыпаешь...

– Степан, подъем! – тряхнул я засыпающего коротышку.

– Что, уже пора? – Он очнулся.

Я нащупал помповик, поднял под углом в потолок и выстрелил. Ружье упало, я снова его нащупал, впился в цевье негнущимися пальцами, кое-как перезарядил, еще раз выстрелил. Звучное эхо носилось по пещере. На миг мне показалось, что просыпаются мамонты, сейчас зашевелятся, поднимутся, трубно заревут... Я произвел еще несколько выстрелов и выронил ружье. Сознание затягивала пленка. Коротышка что-то бормотал, прижимаясь ко мне. Я обнял его – как котенка. Его лепет делался глуше, невнятнее, в какой-то момент он замолк. Я засыпал – потекли неявственные галлюцинации, видения, возникали люди, которых – я точно знал! – уже давно нет в живых... «Застрелиться, что ли?» – лениво подумал я.

...Отрывистые крики прорывались сквозь сон. Я прикладывал титанические усилия, чтобы проснуться, – тряс головой, приподнимался. Видения цеплялись за сознание, упорно не желали меня покидать. Забавные ощущения порой возникают, когда реальность путается с иллюзорностью...

– Михаил Андреевич, ты здесь?! – кричали где-то далеко.

– Здесь он, здесь! – срывая голос, кричала женщина. – Отсюда стреляли!

Я поднялся, опираясь на ружье, дослал патрон в патронник, пальнул в черноту. Доковылял до желоба.

– Мы здесь! Помогите!..

Я кричал долго; сначала хрипел, свистел, сопел, потом очень кстати прорезался голос, и меня услышали! Я кричал, чтобы ни в коем случае не заходили в пещеру, там ужасный «гололед», пусть вяжут спасательный трос – из веревок, обрывков лиан (на плоту был приличный запас), пусть спускают его вниз, привязав к чему-нибудь металлическому... Мои призывы услышали; они кричали, что все поняли, предложили потерпеть минут тридцать, а если уж совсем нам тут туго, могут развлечь разговорами... Откуда взялись силы? Я пинал обмирающего коротышку, тряс его за грудки, хрипел, что спасение на мази, Чип и Дейл спешат на помощь, не пройдет и суток... Он отбивался, умолял, чтобы его оставили в покое, обзывался обидными словами, шептал, что хочет спать, что поспит еще малость... «Зарядка» приносила результаты: я мог двигаться, хотя и онемели ноги ниже щиколоток... Вскоре что-то сверзилось с металлическим стуком. Я нащупал под ногами увесистый «стечкин», из которого предусмотрительно вынули обойму. Веревку привязали к спусковой скобе. Я обмотал ее вокруг коротышки, схватил его за шиворот, приподнял:

– Вытаскивай!

Затихли жалобные стенания. Омертвление расползалось, достигло колен. Ампутированные ноги мне были не нужны, и я принялся их лихорадочно растирать. Когда опять свалился «стечкин», я забросил помповик за спину – а ноги уже не держали, – обмотался веревкой вокруг пояса, соорудил непослушными руками «турецкую голову», дернул... и, кажется, лишился сознания. Я помнил, что меня вытаскивали без особой галантности; я бился о стены, но ничего не чувствовал. Прекращали тащить, передыхали, а я висел на натянутой «струне», гадая, когда же она порвется. Скатывался обратно – это было страшно, но я готов был принять любой исход. Шаг вперед, два назад... От яркого света я чуть не ослеп, он и вернул меня к жизни. Я еле шевелил языком, валяясь на солнышке, а вокруг меня хлопотали озабоченные люди – такие близкие и родные. Попискивала Анюта, награждая меня пощечинами (чтобы быстрее, наверное, оживал). Потом орала, что меня только за смертью посылать, что она уже вся извелась, чуть с ума не сошла. На кого я ее задумал бросить?! Были какие-то импровизированные волокуши; Анюта поддерживала мою голову, ноги бились о камни, а перед глазами мерцала спина Коровича, запряженного в упряжку...

Нашему рассказу о мамонтах никто не поверил. Решили, что воображение от холода разыгралось. Ума не приложу, каким это образом от холода может разыграться воображение. «Что же вы от мамонта кусочек не отрезали? – нервно хихикал Шафранов. – Жрать охота, сил нет. А древние люди, между прочим, мамонтятину потребляли за милую душу. Подумаешь, пару миллионов лет в пещере провалялись...» И вспоминал, как ел на спор говяжью тушенку, датированную сорок шестым годом – да так ел, что за ушами трещало, и желудок даже не крякнул. «Не пару миллионов лет, а несколько тысяч, – резонно возражал Корович. – А это, знаешь ли, не сорок шестой год. Да, возможно, не отравились бы, но хрен бы наелись...»

Мне было абсолютно безразлично, верят нам или нет. Пылал костер, мы с коротышкой лежали на камнях, обложенные со всех сторон горящими чушками. До фатального обморожения дело не дошло, конечности отходили от холода, но отходили с такой вспарывающей болью, что мы орали дурными голосами, вертелись, как на углях, а после этого заново учились ходить.

Не сказать, что я достиг просветления, прозрел и понял глубинный смысл бытия, но изменения в голове происходили. С коротышкой творилось то же самое. Мы сидели в коробе, притихшие, и меланхолично смотрели на плывущие мимо плота скалы, а остальные переглядывались, делали понимающие мины и старались нас не доставать. Было семь часов вечера. Солнце подсело, скалы горели и переливались. В речной долине царила неестественная тишина. Не летали птицы, не играла рыба. Арлине снова стала рассказывать, что ее преследует образ таинственного речного существа. Мол, мелькнуло что-то в верхних слоях воды, блеснул серый бок гигантской рептилии или животного, и оно ушло на глубину. Снова люди всматривались в воду, охваченные паранойей. «Это от голода! – догадался Шафранов. – Самое время приставать к берегу и совершить экспедицию в глубь прибрежной зоны в поисках хлеба насущного. В противном случае уже к утру друг дружку кушать будем».

Но не решались, наученные нашими со Степаном злоключениями и встречей с диким народцем. Берега казались нелюдимыми. Да и время подспудно тревожное – «режим», говоря языком кинематографии. Солнце в нижней части небосклона, краски затухают; время, когда нервишки непроизвольно пошаливают. Шафранов развлекался с шестами, бегая от борта к борту и удерживая плот на стремнине. Остальные сидели в коробе. Анюта оправилась от испуга (чуть не потеряла надежного партнера по семейным скандалам), подремывала, свернувшись клубочком. Плавала в прострации между сном и явью осунувшаяся Арлине. Я развязал мешок, пересчитал оставшиеся патроны – порядка трех дюжин, затолкал семь штук в обойму, замкнул предохранитель.

– Я бы тоже научился стрелять, – пробормотал Степан.

– Научим, – отозвался Корович. – Только зачем это тебе, приятель? Либо помрем, либо попадем в такие края, где умение стрелять скрывают, как срамную привычку... Смотри сюда. – Он пересел поближе к Степану, извлек из «кипариса» магазин, передернул затвор, чтобы не осталось чего в стволе. – Даю первый урок. Это пистолет-пулемет «кипарис». Обучаться стрельбе из «моссберга» не предлагаю – он того же роста, что и ты; если выстрелишь, улетишь, как из пушки... Итак, запоминай: это ствол, это казенник – задняя часть, и ни в коем случае не наоборот...

Анюта выбралась из полудремы, обняла меня за поясницу, положила голову на колени.

– Какая идиллия, – восхитился «человек с шестом», – Ромео и Джульетта. Ваши скандалы только сплачивают ваш нерушимый союз, друзья мои.

– Ну, не знаю... – пробормотала Анюта. – Что-то мне не хочется, чтобы у нас все было, как у Ромео и Джульетты...

– Это точно, – согласился Корович. – Нет повести печальнее на свете...

– Решительно не согласен, – возразил Шафранов, – есть повесть печальнее. Называется повесть о пустом желудке.

– Вот только не надо наступать на больную мозоль... – запротестовала вечно не доедающая Анюта.

Животрепещущая тема вновь давала о себе знать. Когда солнце за спиной докатилось до гребней плавающих в дымке гор, мы решили сделать остановку и осторожно обследовать береговую линию на предмет съестного. «Фастфуд-тур», – пошутил Шафранов. «Определяющее слово – «осторожно», – акцентировал я. – Передвигаемся группой, куда попало не лезем и думаем прежде всего головой, а не желудком». Люди вроде бы согласились. Местность уже не казалась столь мрачной, зеленели островки растительности, скалы радовали причудливостью конфигураций. Птицы парили над речной долиной, вились кругами, перекликались, приземлялись в расщелины, орали оттуда. У местных пернатых хорошо были развиты голосовые мышцы: они издавали разнообразные звуки высокого тембра и словно демонстрировали друг перед дружкой мастерство полета – падали камнем с высоты, сопровождая падение криком, взмывали ввысь. Слишком крупных особей мы не видели, и это радовало.

Мы пристали в тихой заводи у травянистого обрыва, привязали плот к скале и со всеми мерами предосторожности, держа оружие наготове, стали продвигаться в глубь береговой полосы. Лесок в седловине между скалами был предельно символичным. Опасных растений мы в нем не обнаружили, но и еда там не росла и не прыгала. Степан наткнулся на грибную семейку, принялся ее обнюхивать, попробовал на язык – насилу оттащили, вдолбив в голову, что с грибами мы не дружим, поскольку в незнакомой местности даже знакомые грибы могут таить опасность. «Псилоцибинчику бы сейчас, – мечтательно вздохнул Шафранов. – Завалиться на дно колодца и забыться на недельку-другую...»

На обратной стороне леса начиналась горная гряда. В этом каменном бардаке не было ничего оригинального. Не думаю, что имело смысл углубляться в завалы. Но возвращаться с пустыми руками хотелось еще меньше. Мы поднялись на каменистую площадку, зависшую над местностью вроде подиума, и вплотную приблизились к разломанной скале. Корович подсадил коротышку на неровную террасу, вскарабкался сам. На скале тревожно закричала птица. Еще одна прошла на бреющем полете, уселась на покатом выступе и уставилась на нас, склонив голову. Черно-бурая, с мясистым туловищем, длинной дряблой шеей, похожей на гофрированный шланг, и практически человеческими глазами. Неясное чувство подсказывало мне, что данный вид науке неизвестен, хотя и принадлежало божье создание определенно к категории хищников. Гортанный крик раздался сзади, и что-то массивное с шумом опустилось на ветку. Встрепенулась листва в оставшемся за спиной лесу.

– А вот странно... – начала как-то механически Арлине. – Я не знаю, как здесь принято... Вот если у человека две головы, это... – Она замялась.

– Это плохо, – осторожно заметил я.

– Это очень плохо, – согласился Шафранов. – Это в некотором роде патология.

– А если у птицы две головы? – сглотнув, проговорила Арлине.

Сердце тревожно заныло. Я оглянулся, пристроив помповик на плечо, чтобы удобнее было прилаживать в боевое положение. В лесочке, где Степан нашел грибную семейку, было тихо. Птица, севшая на ветку, визуально не просматривалась.

– Герб? – подумав, предположил Корович.

– Чего герб? – не поняла Анюта.

– Ну, когда у птицы две головы...

– Я думаю, шизофрения, – предложил более продуманную версию Шафранов и снисходительно похлопал Арлине по плечу. – Кстати, дорогуша, давно собирался у тебя спросить, да природная порядочность не позволяла... Если мы доставим тебя к папаше в целости и сохранности, как ты думаешь – он в долгу не останется?

– О, он вас от души поблагодарит... – Девушка зарделась.

– Здорово, – вздохнул Шафранов. – Выходит, ты у него не самая любимая дочь. А как насчет чего-то более приземленного? Скажем, вид на жительство, или как там у вас называется? Неплохие подъемные – с возвратом, разумеется, когда встанем на ноги; с жильем у вас там как на первых порах – не очень напряженно? Опять же, работа не слишком пыльная, выгодная женитьба...

– Губу-то прибери, – проворчал Корович. – И не вгоняй девицу в краску.

– Она и половины слов твоих не поняла, – усмехнулась Анюта.

– А здесь гнездо, – крикнул откуда-то сверху Степан, – и кладка яиц! Смотрите, какие здоровые! – Он вырос с яйцом в поднятых руках на краю террасы. Яйцо и впрямь было внушающим – отливало сероватым блеском, по форме напоминало куриное, по размерам – страусиное. – Их здесь до этой самой матери!

– Берем! – возбудился я. – Николай Федорович, помоги парню! Мешок у вас есть?