Аномальная зона

– Есть...

Не знаю, как насчет пищевых достоинств у местных пернатых – полагаю, они были невкусные и несъедобные, – но вот насчет яиц имело смысл попробовать. Корович забросил на скалу пустой мешок и полез помогать возбужденному Степану. Тот сгружал в мешок яйца, поражаясь их прочности (для убедительности постучал о голову)...

Возмездие за разорение гнезда последовало стремительно. Я ожидал, что кому-то из птиц наше поведение не понравится, но чтобы такая массовая возмущенная реакция... Раздался гневный курлыкающий крик, и со скалы слетела птица – упитанная, с разинутым мощным клювом. Очевидно, «мама». Особого впечатления своими габаритами она не производила, но быстроты и решимости ей было не занимать. Она спикировала к своему гнезду, забились крылья на узкой террасе. Птичьи и человеческие крики слились в нестройный хор. Птица билась отважно. Корович схватился за пробитую голову, не удержался на террасе, оступился и с отчаянным ревом покатился вниз. Серьезных повреждений он, кажется, не получил, пополз за отлетевшим автоматом. Коротышка орал дурным голосом, молотил ручонками, но птица присосалась к нему, хлопая крыльями. Кричали люди, оставшиеся внизу. Я вскинул ружье, ловя в прицел дурную птицу, однако не стрелял – я мог попасть в коротышку! Но вот слетел на землю мешок, за ним – Степан с примкнувшей к нему «мстительницей». На выручку коротышке бросился Корович, стал колошматить птицу по башке казенником.

И тут начался натуральный ад! Небо потемнело от слетевшихся пернатых тварей! Их было десятка два, не меньше. Маленькие, средние, несколько здоровенных с уродливыми клювами и мощными когтями. Вились над нами в безумном хороводе, вниз срывалась то одна, то другая. Метались женщины, закрывались руками, падали, катались по земле. Мы с Шафрановым успели выстрелить. Я сбил какого-то полосатого монстра. Он плюхнулся на брюхо в паре метров от меня, распростер крылья, беззвучно шамкая клювом, а в глазах металась ярость. Тень закрыла небо; я отшатнулся, но тварь уже спикировала на голову и вцепилась изогнутыми когтями в плечи. Боль была нестерпимая. Я выронил ружье – пришлось мочить зверюгу вручную. Я мотал головой, резонно догадываясь, что, если она клюнет в голову, мне будет достаточно. Я рвал ее жесткое оперение, мял бока, а она орала надтреснутым голосом и била крыльями. Я сел на колено, вывернул ей лапу – кость оказалась не такой уж прочной. Птица упала, заполошно вереща; я вонзил ей пятку в шею, она подпрыгивала, мотала головой, но опасности уже не представляла. Я схватил помповик, перекатился. «Ну и ну, – мелькнула мысль, – сходили за пропитанием... Картина маслом, глаза бы мои не видели».

Шафранов сбил какого-то общипанного мелкоголового наглеца и теперь прыгал взад-вперед по площадке, увертываясь от такого же. Птицы вертелись над нами каруселью, не давая вырваться из порочного круга. Их становилось больше – слетались новые, носились, бились друг о дружку. Корович, обливаясь кровью и исторгая какие-то булькающие крики, поливал носящихся тварей из «кипариса». Хищники падали ему под ноги, набралась уже изрядная куча из шевелящейся трепещущей плоти. Кончилась обойма – птицы словно того и ждали. Заорали на все голоса, кинулись рвать Коровича в клочья... Степан подобрал массивную палку и начал крушить крылатых тварей, как Спартак римских гладиаторов. Я невольно восхитился этой беспримерной удалью. Сверкали выпученные глаза, кровь текла по сплющенному черепу, дубина мелькала, как волшебный меч Эскалибур. Он отступал к скале, бил направо и налево, отгоняя птиц.

Бросилась бежать Арлине, но оступилась, спрыгивая с площадки, упала, стала подниматься, как ее с разгона клюнула в попу белокрылая тварь... Вертелась, как юла, Анюта, оглашая пространство протестующими криками. Закрывалась локтями, пиналась. Я пробивался к ней на помощь. Два выстрела в небо – и что-то, кувыркаясь, обрушилось за спиной; затрещали, ломаясь, крылья. Я успел как нельзя кстати. Анюта поскользнулась, хлопнулась на спину, и тут же на нее спикировала пара крупных птиц с размахом крыльев не меньше двух метров! Анюта извивалась, выгибала спину, царапала землю. Назревало похищение. Я был далек от мысли, что у этой летающей пакости имеется разум, но что-то в их куриных мозгах определенно происходило... Одна из птиц схватила Анюту за ногу, вторая вцепилась острым клювом в плечо, оттянув куртку… Какое-то мгновение, и моя Анюта уже висела в воздухе. Сообразив, что ее собираются умыкнуть и жизнь с этого момента может кардинально измениться, она забилась, как раненая птица, закричала с таким тоскливым надрывом, что у меня сердце обмерло. Птицы старались, лихорадочно хлопали крыльями, к ним на помощь летела еще одна. Я подпрыгнул, обнял Анюту за талию, но почувствовал предательский клевок в спину – словно сверлом продырявили! Я не отпускал свою девушку, пусть нас обоих уносят... Она вцепилась мне в шиворот, но тут затрещало – Корович строчил из «кипариса». Птицы падали, бились в падучей, перья летели в разные стороны, как из разорванных подушек. Анюта упала мне на грудь, я машинально обнял ее – не отдам никому эту злючку...

Плохо помню, как мы вырвались из адского вихря. Перестрелять всех тварей было нереально – слишком много их тут собралось на кубический метр пространства. Мы бежали, закрываясь руками, истекая кровью. Влетели в лесок, но и там не было покоя – птицы ломились между деревьями, атаковали сверху – с веток. Мы неслись по каменистой дорожке, стреляли, орали как полоумные. Они летели за нами, метались в воздухе, срывались вниз – по двое, по трое, – как штурмовики, атакующие вражеский объект. Клевали в незащищенные места, хватались за одежду. «Что им надо? – недоуменно думал я. – Ведь мы ушли с их территории, почему не оставить нас в покое? Позднее стало понятно – коротышка прихватил мешок с яйцами, вместо того чтобы оставить его под скалой. Тащил, атакуемый со всех сторон, отдувался, защищался локтями. Я обнаружил это слишком поздно – когда мы подбегали к плоту.

– Степан, выбрось, на хрен, свои яйца! Ты сдурел?! – отчаянно орал я.

– Не выброшу!!! – орал коротышка, увертываясь от жалящих укусов. – Это не мои яйца, Михаил Андреевич! Сами выбрасывайте свои яйца! Если выброшу, ради чего тогда страдали?!

Я волок спотыкающуюся Анюту. Корович с Шафрановым вбежали в воду, сталкивая плот. Корович перерубил «швартовый». Люди прыгали с берега, как танкисты из горящего танка. Прочертилось стройное тельце Арлине – легко в полете, тяжело в приземлении; она ударилась плечом о короб и взвизгнула от боли. Ее утрамбовала Анюта, рухнувшая сверху. И над ними зависла, хлопая крыльями, орущая птица. Прогремел выстрел, и гадина, теряя перья, тоже повалилась в короб, где началась яростная возня...

– Это динамит, стреляйте в него! – Сообразительный коротышка вытряхнул из штанов «эскимо», бросил на кромке берега, раскрутил мешок с добычей, швырнул в короб, добавив веселья царящей там суете, а сам кинулся в воду и ловко перекатился на бревенчатый настил.

Я уходил последним. Бросился в воду, но плот ускользнул из рук. Я швырнул на настил карабин, прыгнул еще раз. Снова неудача – плот уже уплывал. В голове царили густые сумерки, картинка расплывалась и рябила. Я задыхался, брел по пояс в воде, ко мне тянулись руки Шафранова... Последняя атака была самой яростной. Тяжелая тварь буквально свалилась мне на голову. Я чуть не утонул, брыкаясь и хватая воздух. Тварь рвала меня, я рвал ее. Боль уже не воспринималась. Ярость мутила рассудок. Когда же это кончится?! Я отыскал на ощупь шею этой гадины и с хрустом переломил. Раздался визг, я еще подумал – разве существо со свернутой шеей может визжать? Болезненный укус в районе предплечья – выдрала, тварь, кусок материи с куском кожи! Но голова безвольно висела, и я решил, что начинаю сходить с ума. Но нет, все было «нормально» – у птицы оказалось две головы! Тот самый «герб», что видела Арлине... Я колотил ее кулаками в мясистую тушу, она наконец отвалила, и я увидел это чудо. Налитые кровью глаза, щелкающий клюв размером с добрый гаечный ключ. А вторая голова словно отдохнуть прилегла... Короткая очередь из «кипариса» – и поникла, обтекая кровью, «запасная» головушка. Птица превратилась в экзотическое чучело, а Шафранов схватил меня за воротник и заволок на плот...

А твари все кружились между нами и берегом. Орали, надрывая глотки, и перестраивали боевой порядок, чтобы разделаться с нами окончательно. Шафранов бил навскидку по отдельно мечущимся особям, громко сетуя на нехватку боеприпасов. Корович приник к борту, стрелял прицельно одиночными патронами по брошенному коротышкой динамиту. После каждого выстрела он грязно ругался, клял свое потерянное зрение, косорукость Степана, бросившего взрывчатку не так и не там...

В мощном взрыве потонули причитания, крики скапливающихся птиц. Яркая вспышка, хлопок, сноп огня – и пространство буквально разлетелось вдребезги! Кружились перья, плюхались в воду обгорелые туши. Оставшиеся в живых испуганно улепетывали. Образовалась упругая взрывная волна, которая подхватила верхние слои воды и обрушила на уплывающий плот. Суденышко отбросило, захлестнуло водой. Мы остались на плаву, но качка была такая, словно рядом проплыл разогнавшийся «Титаник». Кричать больше не было сил, люди сбились в мокрый комок, дрожали, ждали, пока все само пройдет...

Победа была из разряда «пирровых». Все забыли, что хотели есть. Отправиться в погоню желающих не нашлось, в противном случае нас бы окончательно уделали. Наша команда превращалась в стонущий, грязно матерящийся лазарет, в котором много больных, но не было лекарств и практически не осталось перевязочных средств. Кровоточили укусы, трещали головы, все болело и зудело. Стонала и извивалась Анюта. Я перевернул ее на спину, задрал куртку, водолазку и хваленое термобелье, от которого остались одни ошметки. Птица продрала ей спину когтями, хорошо, что не до кости; потную глянцевую кожу украшали кровоточащие борозды.

– Что там, Луговой? – стонала Анюта, вертелась, как на сковородке, пытаясь взглянуть на свою спину.

– Все нормально, дорогая, – приговаривал я, гадая, из чего бы смастерить бинт. – Две полоски, всего лишь две небольшие полоски...

– О, боже, я беременна...

Я обнимал ее, целовал вокруг носа, слизывал с нее пот, грязь; мы нервно хихикали, и наше непонятное веселье непостижимым образом передавалось коллективу. Люди судорожно хрюкали, усмехались, прыскали с оглядкой на окружающих, начинали тупо ржать. Повод для веселья был, конечно, знатный: мы все живы, нас дерут, а мы крепчаем, мы добыли немного еды (если коротышка там не все побил), вокруг нас такая сказочная природа, а раны зарубцуются – руки-ноги целы, глаза на месте. Главное, убраться из зоны обитания этих мерзких созданий. Почему-то никому не приходило в голову, что птицы правы: кому понравится, когда с гастрономическими целями воруют твоих детей?

* * *

Мы не успели отдышаться и зализать раны – события накатывали, как волны прибоя. Мы вовремя уловили этот звук. Треск мотора вертолета! Паника. Нас окружали высокие скалы – возможно, только это нас и спасло. Мужчины выпрыгивали из короба, хватались за шесты. До берега было метров пятнадцать; мы гребли одновременно, слаженно, загоняя плот в продолговатую полость под скалой, где плескалась вода. Над стремниной, навстречу течению, прожужжал небольшой «полицейский» вертолет. Он летел практически над водой, едва не касаясь ее полозьями. Мы не разглядели ни марки, ни количество человек в застекленной кабине. Нас укрыли ивовые заросли, окаймляющие вход в пещеру. Плот ткнулся в каменную «пристань», встал. Люди напряженно молчали, вслушивались. В гроте царила тишина, звенел воздух, где-то капала вода, щелчками разбиваясь о камень. Никто не комментировал – без слов понятно: не подвернись нам эта пещера, и путешествие можно считать оконченным.

Через несколько минут вертолет прожужжал обратно. И снова мы его не рассмотрели.

– Рядом Бурундус... – прошептал Корович. – Это патруль. Услышали выстрелы, решили полюбопытствовать... Они ничего не поймут...

– Если не увидят птичьи перья и тонну свежего мяса, – возразил Шафранов. – Но вряд ли что-то сделают, ты прав. Прочесать здешние лабиринты – занятие трудоемкое. Однако бдительность они усилят.

– Подумают, что браконьеры... – то ли в шутку, то ли всерьез прошептала Анюта.

– Не уверен, что до Бурундуса ближний свет, – поразмыслив, сказал я. – От пункта наблюдения мы удалились верст на десять, причем изрядно петляли. Патрули летают по большому радиусу – объект, что ни говори, ответственный. Здесь такая акустика, что за двадцать верст по прямой услышишь. Оглашенная пальба, взрыв... Держу пари, какое-то время они будут перед нами мельтешить. Но вряд ли поднимут тревогу. Никто не знает, что мы отправились в восточном направлении на поиски параллельного мира. Нас ищут по всему Каратаю. Если ищут, конечно. Мало ли кто тут стреляет и взрывается...

– Тогда шабаш, приплыли, – шумно выдохнул Корович.

Вариантов не было – остаток вечера и ночь нам предстояло провести в пещере. Мы выбрались из плота и обследовали окрестности. Грот, по счастью, никуда не проваливался, ровная площадка метров через десять закруглялась и переходила в обросшую минеральными отложениями стену. По краям пещеры тянулись каменные отмостки, что позволяло пешим ходом выбраться наружу. Часть команды (теперь без Степана) удалилась на поиски дров, и вскоре в пещере весело потрескивал огонь, пахло травой, и народ усердно ломал голову, из чего соорудить сковородку, чтобы пожарить глазунью. Из дюжины яиц четыре разбились. Судя по растекшемуся содержимому, внутри скорлупы нас не поджидали удивительные сюрпризы. Пахло, в принципе, не отталкивающе...

Несколько раз мы слышали вертолетный треск, железная стрекоза кружила неподалеку. О маскировке позаботились – соорудили между входом и костром стену из камней высотой около метра. На всякий случай мы решили с огнем не злоупотреблять и ночью потерпеть без подогрева. Сушили одежду. Полуобнаженные девицы ажиотажа не вызвали, что говорило о том, что люди еще не оправились. Степан, заявив, что у нас ни ума, ни фантазии, убежал из пещеры (никто не успел схватить его за пятку) и вскоре вернулся с сияющей физиономией и увесистым плоским камнем, похожим на лепешку. Мы смастерили для «сковородки» четыре ноги и установили сию шаткую конструкцию над костром. «Глазунья» выходила горьковатой, пресной, жесткой, невкусной: белок пузырился и покрывался шершавой коркой, желток протестующе шипел, распадался на пористые комки. Но не есть мы не могли. Глотали за милую душу. Расправившись с очередной яичницей, выливали на камень содержимое другого яйца (пить их сырыми я запретил категорически; не хватает нам тут еще закукарекать), с нетерпением наблюдали за его метаморфозами, резали на шесть относительно равных лохматых частей...

– Видите, как трудно добывать в наше время пропитание, – назидательно заметил коротышка, сыто икнул и отвалил от костра. Исходя из размеров желудка, он был самым «наедающимся» в нашей компании.

– Степан молодец, – похвалил коротышку Шафранов. – Имеется в нем склонность к авантюре, но все равно он молодец. Четкий пацан. Ну, бросил бы он свой мешок. Все равно бы нас покусали, а так хоть знаем, за что мучились.

– Вот-вот, – бормотал засыпающий коротышка, – рано или поздно вы научитесь меня ценить. Надеюсь, это произойдет до моей смерти... – Он отключился и захрапел на всю пещеру.

Мы натаскали травы, соорудили душистые спальные места на прогревшемся от огня камне. Временами пинали Степана, чтобы имел совесть и потише храпел. Все были готовы к дальнейшим неприятностям. Покалывало под лопаткой предчувствие чего-то гадкого, но мы не говорили о плохом. Женщин положили вместе – они обнялись и мгновенно заснули.

– Не ревнуй, – ухмылялся Шафранов. – Если женщина спит с другой женщиной – это не измена, а самовыражение. Вернется, куда денется. Не прокормит ее другая женщина...

Мы подсчитали оставшиеся боеприпасы. Оружие уцелело, но нуждалось в чистке и смазке. Два помповых ружья, один «кипарис», три «стечкина» с парой обойм на каждого. У Коровича остался запасной рожок и восемь патронов в пристегнутом магазине; он их извлек и аккуратно пересчитал. У меня двенадцать патронов к помповику, у Шафранова – шесть. Еще два ножа и «обмылок» динамита, подпорченный в воде. Не бог весть какой арсенал...

– Повоюем еще, – неуверенно сказал Шафранов.

– В голове не укладывается, – проворчал Корович – Мы воюем с кем угодно, только не с тем, с кем должны. Мы воюем с плавучей глиной, с бездонной пропастью, с течением, с хулиганствующими дикарями, с птицами... – Он выжидающе посмотрел на меня.

– С холодом, льдом и вымершими мамонтами, – подумав, добавил я.

– О боже... – схватился за голову Корович, а Шафранов невесело засмеялся. – Самое смешное, Михаил Андреевич, что я готов поверить в твою историю о мамонтах – на сочинителей вы со Степаном не тянете, да и байки травить не время, но никогда не поверю, пока сам не увижу. Так и знай. И почему-то мне сдается, уж прости за откровенность, что с обученными парнями в Бурундусе нам не справиться. Спалят нас. Посмотри на нас – какие мы, к черту, вояки...

– А до Бурундуса еще хлебать и хлебать... – меланхолично пробормотал Шафранов.

Капитулянтские настроения и предчувствия следовало ломать через колено. Я уверил ребят, что ближе к делу мы непременно поменяем тактику, будем действовать осторожно, в режиме абсолютной секретности, но пока у нас нет другого плана, кроме как тащиться дальше по Шалдону. А если не подфартит, то незачем погибать – мы можем сдаться людям Благомора, что не означает автоматический расстрел или отправку на рудник к центру земли. Я сам не верил своим словам, но должна быть у людей какая-то надежда!

С наступлением темноты мы погасили костер и расползлись по нагревшимся лежанкам. Я блуждал на границе сна и яви, пытался разобраться в своих предчувствиях – пусть не разумом, хотя бы рассудком. Когда я начал подмерзать, ко мне приползла Анюта, прошептала, что не умеет спать с женщинами, и растянулась у меня на груди. Потом, когда я только начал засыпать, она проснулась, стала шептать, что ей был вещий сон, в котором ясно сказали: все произойдет совсем не так, как мы хотим. Она не поняла, как именно, но ей уже грустно, и кошки скребут на душе, и удалить этот «файл» она не может. Она и раньше что-то чувствовала, а теперь ее дурные мысли только обрели «серьезную» базу. Ей тоскливо, она не хочет умирать, не хочет, чтобы нас разлучили, не хочет, чтобы погиб кто-то из нашей шестерки... У меня сжималось сердце, обливалось кровью – я чувствовал то же самое! Эта ночь не должна была кончиться – за ней густел мрак...

* * *

С ослиным упорством мы продолжили наутро свой скорбный путь. Вертолеты не летали, но не меньше часа мы сидели в пещере, навострив «радары». Отправили Коровича на разведку – последить за небом. «Чисто, – вернувшись, резюмировал Корович. – Над Испанией безоблачное небо. Можно выдвигаться». Мы вывели плот из грота и поплыли, прижимаясь к правому берегу. Инструкции усвоили четко – если спалят, пристаем, рассредоточиваемся и прячемся. Далеко не разбегаться. Мы плыли мимо каменных пещер, заросших ивняком, мимо изрезанных пещеристых бухт, мимо сосен-крепышей, растущих на обрывах. Местами заросли ив склонялись к воде, и нам приходилось приподнимать ветки, чтобы проплыть. С определенного момента появилось чувство беспокойства. Испытывал его не только я – люди тоже что-то чувствовали. Это не было связано с присутствием людей или птиц. Это было что-то другое, не находящее объяснений, за гранью разума. Мы пытались понять, с чем оно связано, и сошлись на коллективном помешательстве. «Боги речного мира за нами наблюдают», – туманно выразился Шафранов.

Мы загребали шестами, как веслами, не давая плоту выйти на стремнину. Стало тихо, пропал ветерок, еще недавно чертящий на воде легкую рябь. Люди примолкли; даже Степан, успокаивающий себя перевиранием песен из репертуара советских ВИА, прикусил губу и словно бы растворился в дымке. Заерзала Арлине, приподнялась, повела плечами, словно прогоняла прилепившуюся к спине пиявку. Я наблюдал за ней. У девушки из другого мира была болезненная чувствительность к определенным вещам, не имеющим объяснения. Возможно, мозги у них там устроены как-то иначе, восприимчивость не та... Ее глаза затянула туманная пелена, грудь вдруг стала вздыматься. Потом замерла... Но Арлине стряхнула оцепенение, облизала израненные губы и на коленях подобралась к борту короба. Слегка приподнялась, уставилась на воду. Я проследил за ее взглядом. Даже думать не хотелось, что таится в этих мутных глубинах...

Шафранов, орудующий шестом на корме, тоже насторожился. Отодвинулся на всякий случай от края. В воде ничего не было – насколько хватало нашего «обыкновенного» зрения.

– Оно снова здесь... – зачарованно прошептала девушка. – Я чувствую, оно плывет за нами...

Мы всматривались в воду, но хоть убей, если что-нибудь видели! Только ощущение, что здесь, в пяти метрах от береговых зарослей, неестественно большая глубина.

– Послушай, дорогуша, может, не стоит накручивать нас выше меры... – миролюбиво начал Шафранов.

– А то давайте к берегу пристанем, мало ли что, – предложил Корович. – Берег, в принципе, рядом.

Мы переглянулись и согласно закивали. Если нет причины для страха, это не значит, что страх беспричинен.

– Господи, да вот же оно... – ахнула Арлине, выбрасывая палец. Я повернул голову и уловил, как что-то серое, округлое, плавно проплыло в полуметре от плота и грациозно ушло на глубину....

Это была не рыба. Даже таймень не вырастает до таких размеров. И не похож таймень на гигантского червя без хребта и плавников... Люди заволновались. Я закричал Шафранову, чтобы рулил к берегу, но только он утопил весло в воду, как существо возникло по правому борту – изогнутое тело без морды и хвоста. Последовал глухой удар, плот качнулся, затрещал, подался на стремнину. Неужели эта тварь решила вытолкать нас на середину реки? Люди завопили: когда же закончатся эти потрясения? Не успеваешь пережить одно, как уже второе на блюдечке! На нас живого места скоро не останется! Шафранов перебежал на корму и ударил тварь шестом. Звук был такой, словно палка встретилась не с податливой губчатой плотью, а с огрубевшей кожей. Речное существо вильнуло, изобразив «восьмерку», ушло ненадолго на глубину. В обхвате оно было сантиметров сорок Возможно, даже чешуйчатое – просто чешуйки были мелкие, казалось, что это кожа.

– К берегу гребите! – завопила Анюта.

Шафранов чертыхнулся и схватился за шест. Мы с Коровичем выпрыгнули из короба, чтобы действовать по обстановке. Поднялась Арлине, вытянула шею, всматривалась в воду, вертела головой. Понравилось ей, что ли? Дурной пример оказался заразительным, коротышка тоже привстал, начал зачем-то выбираться из короба.

– Всем держаться! – прорычал я, словно чувствовал, что сейчас произойдет. – Никому не вылезать! Арлине, опустись! Степан, пшел обратно!..

Тварь была под нами, Удар – и настил плота начал разъезжаться. Заскрежетали бревна. Мужчины устояли – их учили этой нехитрой науке, – а Арлине и коротышка вылетели с плота, как из пращи. И вновь ад, грохот, отчаянные крики! Тварь возникла из воды – словно перекатилось что-то по кожистому телу – и с шумом погрузилась назад. Коротышка уже греб, надув щеки и выпучив глаза. Вот она, цирковая закваска, помноженная на инстинкт самосохранения. Он буквально колобком перекатился на плот, прыгнул в короб, забился в угол: «Ох, боюсь, боюсь...» А Арлине упала неудачно – прямо в объятия разбушевавшейся «Несси»! Вынырнула, колотя по воде, – ужас первобытный в глазах, тоска дремучая... И вот уже тело неопознанной речной змеи обвилось вокруг нее и потащило на глубину. Она сопротивлялась, колотила кулачками по сверкающей на солнце коже, била ногами. Корович скинул со спины автомат, начал строчить – чуть левее, правее. Я видел, что он не мажет – пули попадают в существо, но тому от этого ни холодно ни жарко: кусочки свинца всасывались телом, и даже рубцов не оставалось... Арлине захлебнулась, вновь возникла на поверхности, колотила ладошками. Какой-то хмарью заволокло сознание. Все, кто был способен держать оружие, все трое, не сговариваясь, выхватили ножи и бросились в воду, поднимая тучу брызг. А Шафранов еще и выкрикнул:

– Сейчас я из тебя шаурму буду делать!

Завертелась карусель. Мы били эту тварь ножами, резали, кромсали. Она извивалась, отшвыривала нас, мы плыли обратно, набрасывались на нее. Сомнений не было – нож в данном случае предпочтительнее пули. Та же кольчуга – чешуйки, – смыкаясь, выдерживают удар. Но если пронзаешь их острым лезвием, края чешуек расходятся, и острие проникает в тело. Мы бились, как берсерки, кромсая тварь со всех сторон. Я вонзил свой нож по самую рукоятку, провернул, начал вспарывать, медленно перемещая лезвие параллельно предплечью. Существо забилось, нож остался в теле, а меня куда-то отнесло. Я вынырнул, хватая воздух, поплыл вразмашку к плоту.

Змеюга выпустила Арлине; девица то выныривала, то погружалась, ее глаза уже мутнели. Я схватил ее за волосы, взгромоздил на плот. Из короба выскочила Анюта, не желающая оставаться в стороне, схватила ее за плечи, стала вытаскивать. Я забросил ноги девушки на настил, отдышался.

Схватка подходила к концу. Существо еще извивалось – потрясающе, оно так и не продемонстрировало свою голову! Но его движения уже слабели, из развороченного туловища сочилась кровь – слава богу, красная, хотя и смешанная с желеобразной желтоватой субстанцией. Корович, потерявший нож, тоже решил, что пора закругляться, отпихнулся и поплыл к плоту, закусив губу. Шафранов с явным сладострастием вонзил обеими руками нож в мелко подрагивающую тушу, погрузился в воду, но вынырнул, отыскал глазами плот и поплыл упругим брассом. Мы взбирались на наше многострадальное суденышко – общипанные, но не побежденные, нервно хихикали. Арлине выхаркивала воду вместе со съеденной намедни «яичницей». Анюта кричала, что все в порядке, что она будет жить и со временем даже улыбаться. Там, где была тварь, плавали пористые ошметки, прорывались пузыри. «Тоже мне бог, – бормотал, заикаясь, Корович. – Это не бог, это чмо какое-то речное. Червяк, блин, чернобыльский». Шафранов, морщась, растирал кровоточащую лодыжку – у твари, как ни странно, имелся рот, и она напоследок тяпнула его под водой – хотя и не сказать, что очень болезненно.

Коротышка схватился за шест, развернул плот к берегу. Перевязанная стеблями конструкция откровенно разваливалась. Бревна расползались по воде, трещал и гнулся короб, но мы уже заплывали под мощную раскидистую иву, разбросавшую ветви над водой. Плот уткнулся в глинистый берег, мы спрыгнули на отмель и кинулись ловить подвижные элементы конструкции. «Фигня, – бормотал, кривясь от боли в ноге, Шафранов, – мелкий ремонт, всего лишь стяжки порвались. Скрепим заново, отдохнем денек-другой, раны подлатаем, оправимся от собственного героизма...»

Нам удалось спасти практически все – лишь пара бревен уплыла по течению, и мы не рискнули за ними гнаться. Тварь еще могла быть жива, могла курсировать поблизости, поджидая момента для реванша.

Место, где мы высадились, было идеальным для укрытия. Могучая ива напоминала баобаб. С воздуха нас разглядеть было невозможно, с реки, наверное, тоже. Мощные ветви, опускаясь до воды, создавали непроницаемый экран. Внутри было сухо, а отсутствие травы компенсировали гладкие отростки корневой системы ивы, ползущие от ствола, как центробежные нити паутины. На них можно было сидеть, лежать, использовать в качестве подушек или ортопедических матрасов.

Но все не слава богу! Пространство огласил лающий рев вертолета. Он завибрировал, задребезжал, и... наступила тишина. Люди застыли со страдальческими лицами. Я приложил палец ко рту, хотя никто и не думал соревноваться в силе крика. Мы стояли и ждали, что последует дальше. Но больше ничего не было.

– Вертолет где-то сел, – прошептал Корович. – Будем надеяться, не по нашу душу...

Звук проистекал со стороны реки. Там же все и заглохло. Впрочем, чувства могли ошибаться – особенности акустики в данном районе пока не изучены. Свалка с участием «немного упитанной» речной змеи была, конечно, знатная, но сильно ли мы шумели? Корович выпустил несколько пуль из «кипариса» (незначительный треск, в отличие от уханья помповиков или, скажем, «калашникова»), а все остальное происходило без применения огнестрельного оружия. Могли, конечно, и услышать, особенно вопли некоторых дам, на которых лучше не показывать пальцем...

Я сделал знак своим коллегам. Корович понимающе кивнул, оставил на суше «кипарис» и вынул пистолет. Шафранов опустил на землю помповик... и весь позеленел от боли в ноге. Сел под дерево, посмотрел на меня с досадой – дескать, давайте сами. Мы с Коровичем разделись до трусов, тихо вошли в воду, обогнули полуразрушенный плот (проснулась интуиция и стала намекать, что он нам уже не понадобится), добрались до свисающих в воду ветвей и, привстав на цыпочки (глубина реки здесь доходила до горла), стали изучать ситуацию.

Метрах в ста – ста двадцати ниже по течению на реке покачивался, неторопливо смещаясь по течению, небольшой вертолет с обтекаемой кабиной. Ниже брюха он был оборудован специальными спонсонами для посадки на воду. Говоря автомобильным языком, обычная «малолитражка». Круглая стеклянная кабина для двух членов экипажа и небольшой закрытый задний отсек с двумя иллюминаторами – максимум на трех-четырех пассажиров. Беззащитной данная игрушка, впрочем, не была – по бокам от двух малосильных двигателей располагались пулеметы на поворотных консолях, управление которыми осуществлялось, судя по всему, по экрану из кабины. Вертолет спокойно дрейфовал, поворачиваясь то одним, то другим боком. За стеклянной кабиной просматривались белые шлемы пилотов. Головы не двигались, солнце отражалось от блестящего пластика.

«Идиллия» продолжалась минуты две. Вертолет успел отдалиться. В иллюминаторах ничто не шевелилось. Потом качнулся силуэт сидящего справа от пилота, видимо, радиста, штурмана и пулеметчика. Он куда-то потянулся, поднес что-то ко рту. Рискну предположить, переговорное устройство. Воспринял сказанное, сунул устройство на место. Через несколько секунд дробно застучал мотор, пришел в движение несущий винт. Медленно, словно нехотя, стал вращаться, разогнался, по воде побежали круги. Аппарат оторвался от воды и подался куда-то в южном направлении, пригнув нос. Вскоре шум затих. Мы с Коровичем недоуменно переглянулись: что это было? Если искали тех, кто шумел, то зачем лететь на юг?

Вероятно, экипаж выполнял текущее плановое задание, а если нас где-то и искали, то это были другие товарищи. «Почему бы нашей твари за вертолетом не поохотиться?» – раздраженно подумал я. Не дура, однако, понимает, что не конкурент увешанной пулеметами штуковине...

– Взгляни-ка, Михаил Андреевич, на ту сторону реки, – каким-то странным глуховатым голосом произнес Корович.

Я приподнял ветку и обозрел панораму. Холодновато было голышом стоять в воде. Да и неуютно – в связи с известными событиями с участием неизвестного существа. В панораме не было ничего необычного. Нечто подобное мы лицезрели уже два дня. Скалистый берег, изрезанный бухтами, ивы склонялись к воде. Один лишь элемент выбивался из контекста – весьма, впрочем, значительный. На заднем плане, примерно метрах в двухстах от берега, выделялся высокий скалистый холм. Он возвышался над местностью, давил на нее, доминировал над невысокими скалами. Весь изрезанный, состоящий из выпуклостей и впадин, кое-где заросший хилым кустарником.

– И что? – не понял я.

– Видишь гору?

– Ну.

– Не ожидал от тебя, Михаил Андреевич... Рассеянным ты стал. А ты представь, какая она в натуре – спящая рысь?

Дыхание перехватило, я чуть не захлебнулся. Забыл уже про эту неясную примету... Разумеется, только скала или гора, выбивающаяся из ландшафта, может служить ориентиром! Не дерево, не памятник неизвестному таежному первопроходцу, не одиноко висящее облако... Гигантская таежная кошка разлеглась над Шалдоном, сложив голову на лапы и чуть приподняв заднюю часть туловища. Я бы эту гору обозвал не Спящей Рысью, а Рысью, Выслеживающей Добычу. Но тут, как говорится, дело вкуса. Кто ее видел, эту пресловутую спящую рысь?.. Округлые, сведенные вместе лапы, чуть выше – голова с небольшой вытянутостью в передней части, символизирующей нос, сверху бугорки, похожие на уши, а в бугорках – ну, надо же, какая ирония – островки растительности, вылитые кисточки в ушах у рыси...

– Ни хрена себе, Николай Федорович... Ты прав, нет мне прощения в этом мире. А ты молодчина, видят еще глаза... И что в остатке? Наш вертолет имеет отношение к базе в Бурундусе? Выходит, база... она здесь?

Сердце бешено застучало. Пора выбираться из воды, пока не подхватили тут чего-нибудь зловредного...

– Правильно, Михаил Андреевич. Осталось выяснить сущий пустяк – на каком берегу расположена база.

Рановато нам было завершать закаливающие процедуры. Послышался неясный гул. Мы затаили дыхание. Звук принадлежал вертолету. Ни поезда, ни автомобили в данной местности не курсируют. И с посадочными полосами, думаю, не очень здорово. Трескучий звук повисел в воздухе и затих. Послышался еще один – его производила другая машина. Звук был настырнее, вгрызался в уши, щекотал ушные раковины; хотелось сунуть палец в ухо и содержательно там поковыряться. Машина пролетела где-то неподалеку, и звук растаял – ушла за скалы.

– На этой стороне стрекочет, – задумчиво вымолвил Корович и посмотрел на меня с вопросом – не возражу ли.

– Факт, – согласился я, – точно на этом.

Наши новости только испугали людей. Коротышка лупал глазами, нервно чесался, цокал языком. В глазах Анюты застыла мировая тоска. Арлине не уставала плакать, откуда в ней столько слез? Могла бы и порадоваться, что почти не пострадала. Шафранов грустно сообщил, что рад бы нам помочь, да нога побаливает – можем на него не рассчитывать. И у этого парня в глазах было что-то нездешнее. Мы оделись, разобрали оружие, приказали всем оставаться на месте и отправились в путь.

Наш путь был долгим и трудоемким. Мы взбирались на скалы, обходили суровые пропасти и заросли стелющегося можжевельника. Прятались в расщелины, когда воздух оглашал треск работающих двигателей. Однажды прямо над нами пролетел вертолет, покачивая грязно-зеленым брюхом, из чего мы сделали вывод, что движемся в правильном направлении. Прошло не меньше часа, пока мы взобрались наконец на господствующую над местностью высоту, нашли укрытие и по достоинству оценили то, что называлось «засекреченным объектом тактического назначения в Бурундусе». База была как на ладони: круглая низина, окруженная каменными изваяниями. Бурундусом, судя по всему, называлось скопление сереньких домишек в южной части местечка. Исходя из степени сохранности, в них давно никто не жил. В восточной части стояли несколько вытянутых бараков; было слышно, как там работает, потрескивая, дизель-генератор. Натянутые маскировочные сети, какое-то складированное оборудование, копошились фигурки людей в камуфляже и рабочих комбинезонах. Мы насчитали несколько вертолетов: парочка легкомоторных на полозьях и четыре многоцелевых «Ми-8» – проверенные временем рабочие лошадки малой авиации (что не мешает им с завидным постоянством падать). Техника стояла практически на открытом месте; в одном из вертолетов копошились механики, у другого курили пилоты, посматривая на часы.

– А ведь охрана не ахти, заметил? – проворчал Корович. – Не вижу ни одной вышки, и проволоки под током нет. Много электричества наработаешь с одного генератора? Да хотя бы и с двух... Бродит по периметру шпана с автоматами, но сколько ты насчитал – троих, четверых?

– В этом нет ничего удивительного, – отозвался я. – Местечко уединенное, люди здесь не живут, опасное зверье, полагаю, не водится... много ты видел живности, пока мы сюда добирались? Штука, атаковавшая нас в воде, не в счет – она исключительно в воде и обитает. Нападения не ждут – кто, скажи на милость, нападет на базу, а главное, как злоумышленники сюда проберутся? Наш случай – исключение. Нагнетание чрезмерной таинственности и секретности способно породить только лишние вопросы. В должной мере охраняются конечные пункты – в долине Черного Камня и распадке Бушующих Духов, а в Бурундусе всего лишь перевалочная база, не имеющая стратегического значения...

Мои слова, похоже, находили подтверждение. С ревом пролетел вертолет – мы успели забиться в щели, – завис над посадочной площадкой, снизился и вальяжно опустился на укатанную бетонную поверхность. Встречающих было двое – подбежали, придерживая головные уборы. Из вертолета выгрузилась компания – преимущественно штатские, в основном мужчины. Ни лиц, ни одежд мы не могли разглядеть. Один из встречающих махнул рукой, обозначив направление, что-то выкрикнул, и компания, растянувшись в колонну, потопала к легкомоторному вертолету, оснащенному развитым крылом для увеличения путевой устойчивости. Пилоты готовили машину к старту. Пассажиры загрузились, завертелся винт, машина медленно поднялась, развернулась и потрюхала куда-то на восток. Ни переклички, ни проверки документов или еще какой-нибудь процедуры идентификации...

Прошло минут тридцать. Застрекотало на востоке, и спустя пару минут подобная, но уже другая легкая машина опустилась на площадку. Процедура повторилась, но в обратном порядке – из вертолета выбрались человек восемь, прослушали инструкции встречающего и, наступая друг другу на пятки, засеменили к уже разогретому «Ми-8», поджидающему на другой стороне пятачка. Процедура была отлажена, и даже на случай поломки имелись резервные машины разного типа. Обстановка прибывшим была в диковинку – они озирались, оживленно переговаривались. «Впервые в гостях», – подумал я. Пассажиры расселись, вертолет взлетел и подался на запад...

– Система бесперебойная, Михаил Андреевич, – подтвердил мои мысли Корович. – Допускаем по умолчанию, что параллельные миры существуют. Народ таскают туда-обратно. Туристы, шпионы, бизнесмены, киллеры, все такое... Конвейер отлажен. Массовость – сам видишь, какая. То есть бабки крутятся немереные. Алмазные прииски нервно курят в сторонке. В распадке Бушующих Духов новоприбывших – а с ними, безусловно, заключается контракт – сажают в легкие вертолеты... причина, думаю, в том, что они не так шумят, как кондовая российская техника...

– Да, я слышал, что в распадке лишние шумы не поощряются, – пробормотал я. – Но они ведь не бесшумные, ей-богу, эти вертолеты...

– Допускается определенный уровень шума, – подумав, предложил версию коллега. – Да и вот еще вопрос: где сажают и где осуществляется непосредственно переход? Эти точки могут быть разбросаны в пространстве – то есть нас поджидает очередная проблемка... Здесь новоприбывших пересаживают в типовые «Ми» и везут в долину Черного Камня, где с ними работают инструкторы, проходит осваивание с нашим миром, а потом уж традиционными путями осуществляется переправка на материк. Отбывших свой срок в нашем мире доставляют в Бурундус на грохочущих развалюхах, пересаживают на «малую авиацию» – и вперед, на встречу с родиной... Полагаю, тут лету минут десять. Количество легких машин, должно быть, ограничено, да и не ближний свет – налаживать прямой перелет на хрупких моторчиках – это опасно в первую очередь для туристов. Тем и обусловлено наличие промежуточно-перевалочной базы. Нормально я рассуждаю?

– Нормально, Николай Федорович. Только не уверен, что правильно. А теперь давай-ка наберемся терпения и посмотрим. А заодно прикинем, на что мы можем рассчитывать.

Не меньше пяти часов мы провели на вершине горы. Терпели раскаленное солнце, заговаривали голод, мысли о товарищах, брошенных где-то у реки. Солнце прочертило свой путь, потускнело, готовясь к «посадке». Выкладки Коровича, кажется, подтверждались. Система работала без пробуксовок. График полетов выполнялся – с интервалом от часа до полутора. Невольно охватывала мысль: какой же масштаб, какое же количество спецслужб работает по данной теме и ею же кормится... Не в этом ли истинная причина возни в ветвях власти и попыток скинуть Благомора? Тяжелые вертушки прилетали с запада, пассажиры пересаживались в компактные аппараты и отправлялись на восток. Та же процедура – в обратную сторону...

Я всматривался в лица пассажиров, но что я мог увидеть с такого расстояния? Люди как люди. Все без багажа. Охрана вертолетной площадки не была усиленной. Четверо или пятеро ходили по периметру, иногда взбирались на окрестные возвышенности, смотрели по сторонам. Менялись через два часа – аналогичная группа выбиралась из барака, дожевывая и потягиваясь, а отдежурившие удалялись отдыхать. В отдельной избе, закрытой сеткой, располагался диспетчерский пункт – щетинились антенны, туда периодически забредали пилоты в шлемах, прочий обслуживающий люд...

– Ну, все, довольно, Николай Федорович, – решился я. – Последняя миссия у нас с тобой на сегодня – посмотреть, как можно безнаказанно подобраться к базе...

* * *

Мы вернулись в восемь вечера – усталые, но довольные. Нырнули под исполинскую иву, укрывшую товарищей. Нас встретил сдавленный женский плач. Мы встревожились: что еще случилось? Ведь предупреждали же, чтобы не теряли нас...

– Живые... – зареванная, осунувшаяся Анюта бросилась мне на шею, стала яростно целовать в щетину. – Хоть вы живые...