Аномальная зона

– А кто... не живой? – всполошились мы.

– Шафранов умер, – надтреснутым голосом сообщил коротышка.

Сердце рухнуло в пятки. Покойник, укрытый листьями лопуха, лежал в сторонке. Рядом с ним на коленях сидела потрясенная Арлине, смотрела на нас невидящими глазами. Похоже, у девочки в голове протекали необратимые процессы. Мы упали на колени, отгребли листву с тела. Глаза у Вадика Шафранова были закрыты, лицо перекошено, изъедено свинцовыми пятнами. Его искалечила предсмертная гримаса. Пальцы скрючены и тоже серые – в последние мгновения жизни он царапал землю. Ногу, в которую его тяпнула речная гадина, пытались перебинтовать – в ход пошла пропотевшая майка коротышки, но пользы от этого «медицинского» вмешательства не было. Вся нога от кончиков пальцев до бедра превратилась в черную сморщенную корягу, казалась обугленной...

– Мы не могли ничего сделать... – всхлипывала Анюта. – Это сука речная виновата, последствия ее укуса... Яд она выделяет, который разрушает ткани... Он сначала держался, шутил, прихрамывал взад-вперед, беседу поддерживал... Потом его вырвало, он лег и больше не вставал... Нога чернела, и по телу гной расползался... Он еще смеялся, Степана подначивал, шутил, говорил, что все образуется, эка невидаль, главное, что не триппер... Мол, люди и со СПИДом живут, и с лихорадкой Эбола, и с болезнью Альцгеймера... Потом он заговариваться стал, сознание терять... – Анюта утопила лицо в ладошки, зарыдала. – Я знала, что так будет... мы все умрем... боже, почему нам так не везет...

Потрясенные, раздавленные этой внезапно навалившейся смертью, мы отнесли тело товарища к реке, втиснули в расщелину под обрывом, завалили тяжелыми камнями, чтобы падальщики не добрались; сверху разложили травку, чтобы красиво было. Первая смерть в нашей группе – после того как Топорков прострелил голову Хижняку. Был еще Стрижак, но Стрижак не из наших, он не в счет... Я уж думал, что обойдется, очень на это рассчитывал. Но не обошлось... Мы сидели перед могилкой, угрюмые, окаменевшие, курили заначку, найденную в кармане у Шафранова, и молчали – каждый о своем...

Ночью было холодно, муторно, страшно. Мы спали тесной кучкой, все пятеро в одной «постели», согреваясь друг о дружку. Анюта плакала, шептала молитвы тому самому – всевидящему, милосердному, справедливому, в которого я навсегда зарекся верить и другим бы не советовал. Она была уверена, что мы не выживем, и разлагала мой моральный дух. С чего она это взяла – ведь не обладала экстрасенсорными способностями! Она шептала, что мы с ней странно встретились и странно расстанемся, что она помнит каждый прожитый со мной день – хотя лучше бы забыла. Что любит меня, ненавидит, готова убить или жизнь за меня отдать, и это вовсе не диагноз, а скорее приговор... Я успокаивал ее, как обычно, что-то шептал о том, что план идеального побега практически готов, нужно утром лишь чуть-чуть напрячься, хорошенько и слаженно поработать, а панические настроения в нашем деле неуместны, поскольку погибать никто не собирается... Кончилось тем, что проснулся коротышка и пообещал, что, если ему не дадут поспать, он треснет кого-то тапкой по морде, а утром никуда не пойдет, поскольку всю жизнь мечтал пожить первобытно-общинной жизнью. А если уж мы хотим его развлечь, то лучше бы сексом занялись, чем лежать без дела и нюни пускать...

* * *

Этот день каленым железом выжжен в памяти. Девять утра – пока доберемся, «рабочий день» на базе будет в разгаре. Люди передвигались, как инвалиды, – бледные, изможденные, с обреченностью в потухших глазах. Возврата не было. Никто не вспоминал про еду, хотя больше суток в организме и крошки не было. Какая тут еда... Коротышка судорожно ощупывал одеревеневшее лицо, шептал, что он сегодня... какой-то ненастоящий. Корович делал зарядку. Анюта улыбалась, просила простить за вчерашнее – пропало, дескать, предчувствие, все в порядке, мы лишь немного поработаем... и будь что будет. Арлине шаталась призрачной зыбью – легкая, как перышко, ужасно бледная. Нет, она очень хочет попасть домой, но... она уже ничего не хочет...

Проложенный с вечера маршрут по теснинам и завалам. Пробежка по открытому пространству с задранными головами. Снова лабиринты скал. Противный треск «Ми-8» – вертолет заходил на посадку. Не стоило тянуть резину. Нервы натянуты, тела сжаты, страх вокруг пятерых густой аурой... Мы ползли по камням, перебегали от укрытия к укрытию. Петляющий проход между громоздкими скалами, и вот оно...

План был дикий, но ведь сработало! Мы встали и пошли, не таясь. Все равно здесь негде было спрятаться. «Ми-8» приземлился посреди площадки, из него высаживались люди, бежали, пригнувшись, к двухмоторной вертушке. Я насчитал восемь человек. Они передвигались рваной колонной, придерживая шапки. Один не удержал – ветром от пропеллера сорвало головной убор, он кинулся его ловить. Мы отмечали точки, к которым следовало приложить усилие. Часовой у барака – рослый крепыш в подпоясанной ремнем «защитке». Страж у вертолета, двое на периметре – они обнаружат нас через считаные мгновения, а пока они праздно пялились на «туристов», среди которых была одна женщина...

В этой наглости и было наше счастье. Мы не прятались, оружие держали под полами. Потом перешли на бег. Сосредоточенно пыхтел коротышка, замыкающий процессию, сдавленно хрипела Арлине, ни разу в жизни не посещавшая спортзал и беговую дорожку. «Туристы» практически погрузились в маленький вертолет; один из пилотов полез в кабину, второй удивленно смотрел в нашу сторону. Очнулась и охрана – уставилась на нас выпученными глазами.

– Подождите! – Я призывно заулыбался, замахал рукой. – Не улетайте! Мы с вами, мы потерялись, мы из сектора «Каппа»!..

Я нес какую-то чушь – не с тем расчетом, что нам поверят, а что на время впадут в ступор. И они впали – застыли, сильно удивленные.

– Мы свои! – вторила Анюта. – Подождите минутку!

Унести такую толпу вертолет не мог. Из барака выбежал подтянутый мужчина с загорелой физиономией, помчался наперерез, протестующе махая руками. Крепыш у барака выбрался из задумчивости и на всякий случай развернул автомат, болтающийся на плече. Три-пятнадцать! Мы с Коровичем одновременно открыли огонь, когда до вертолета оставалось шагов тридцать. Крепыш схватился за простреленное бедро, завертелся, как придавленный таракан. Охранник у барака получил в плечо, споткнулся на крыльце, ударился головой и потерял сознание. Двое на периметре начали стрелять, но одного я загнал под камень, где он благополучно подвернул ногу, второй схватился за простреленное ухо (ювелирно, нечего сказать, хотя мне кажется, Корович просто случайно попал в ухо, а не в голову). Бежавший нам навстречу запнулся, проворно заработал всеми конечностями и по-тараканьи пустился обратно, поднимая пыль. Озирался – черную икру поедал, икринка к губе прилипла... А мы уже подбегали к вертолету, стреляя во все стороны. Усатый пилот судорожно рвал пистолет из кобуры. Я сделал скачок и треснул его казенником по шлему.

– Даже и не думай! – Тот плюхнулся в пыль, завертел контуженой головой.

Второй пилот порывался выбраться из машины. Винт уже вращался. Я мельком отметил, что вертолет не так уж и плох. «ЕС-145», детище франко-германского концерна «Eurocopter», его используют спасательные службы и армия США. Вместимость, если не ошибаюсь, до девяти пассажиров.

– Сидеть! – рявкнул Корович, втыкая в пилота помповик. Летчик мертвецки побледнел, потрясенно смотрел, отвесив губу, как Корович избавляет его от необходимости носить табельное оружие. Публика в вертолете возилась, галдела.

– Карета подана, господа! – хохотал я. – Все внутрь, все занимаем места!

– Полетели, сука! – тряс Корович пилота.

Женщины забирались внутрь, срываясь с подножки. Запрыгнул коротышка, кинулся в нутро, расталкивая всех локтями.

– Мы же не взлетим... – сдавленно хрипел пилот, которому Корович сжал горло. – Как я взлечу... это же перегруз...

Я выпустил две пули из помповика – за камнем кто-то целился в меня. Из барака выбегала полуголая толпа. Вышвырнул к чертовой матери помповик – отслужил свое, хватит! – нырнул в вертолет. А там царила суматоха. Пассажиры кричали, кто-то лез через голову соседа. Я не всматривался в их лица, отмечая машинально, что практически все – мужчины, одеты в легкие куртки, холеные, в глазах страх.

– Взлетай, падла! – заорал я, хватая за шиворот скулящего толстяка. Пинком спровадил его из вертушки; тот покатился, взметая облако пыли.

Кто тут еще с избыточным весом? Выхватил пистолет, наставил на приземистого русоволосого мужика, у которого от страха отвисла губа, мотнул стволом – сам выйдешь? Тот понял, кинулся к выходу, спрыгнул. Вертолет уже отрывался от земли – тяжело, с натугой. Я вышвырнул еще двоих – и как-то не задумывался, чего они там себе переломают. Машина заметалась по кругу, казалось, вот-вот она ударится о землю.

– Рулить разучился?! – Я чуть не треснул пилота по шлему. Но тот уже справился с управлением, машина легла на бок, поднималась по широкой дуге.

Народ повалился к правому борту. Я держался за поручень в средней части салона. Мелькали перекошенные лица. Коротышка вцепился мертвой хваткой в запястье Анюты, что-то шептал – и этот апеллировал к всевидящему и милосердному. Корович, чертыхаясь, перебирался на «вакантное» место усача, держа под прицелом пилота. Арлине едва не вывалилась в открытый проем – двери этот тип геликоптера не предусматривал. Я схватил ее за шиворот – она была ни жива ни мертва, пихнул в толпу.

Снизу затрещали выстрелы. Полуголый люд метался по площадке, беспорядочно строча из автоматов. Что-то орал, размахивая кулаками, старший: не стрелять, мол, не в тех попадете! Снова крутой вираж – вертолет носило, как перышко. Люди покатились на другой борт. Возникла куча-мала, снова кто-то вытолкнул Арлине. Блеснула гладь Шалдона – она стремительно приближалась. А по прямой тут совсем рядом... И снова я поймал девчонку – она была практически мертва от страха. Вертолет завис над водой. Пилот трясущимися руками передвигал какие-то рычаги на приборной панели, вроде бы поехали... И снова у кого-то чесались руки. Пули застучали по обшивке вертолета. Закричала Арлине, ее вырвало мне на грудь. Я машинально отпустил ее. Это было не убийство, она уже была мертва. Пуля крупного калибра проделала дыру в спине... Вертолет накренился, девушка выпала в открытый проем, в последний раз мелькнули ее распущенные волосы...

Я тупо смотрел, держась за поручень, как она летит, расставив руки и подогнув красивые ноги. Ударилась о воду, погрузилась, но вынырнула, поплыла по течению. Блестели остекленевшие глаза, плескалась грива волос...

Вертолет подрагивал, уходил на восток, смещаясь от речной долины. Под нами громоздились горы, блеснуло и пропало извилистое ущелье. Пилот хрипел, что не дотянет, обшивка повреждена; Корович тыкал ему в висок стволом и уверял, что если не дотянет, то огребет по полной. В салоне зависло потрясенное молчание. Люди смотрели то на меня, то на мой пистолет. Скулил мужчина средних лет, сломавший руку. Худосочный тип с холеной мордой и удлиненным черепом Шерлока Холмса старательно прятал глаза. Украдкой посматривал в мою сторону представительный породистый тип со старомодными бакенбардами и густыми бровями, живописно ниспадающими на подвисочную часть черепа. Икала женщина лет тридцати – она была бы миловидной, кабы не татарские скулы и отсутствие шеи. Забились в угол Степан с Анютой, смотрели на меня с ужасом и оба что-то шептали. Я не возражал, пусть молятся...

– Долго лететь, дружище? – Корович постучал пилота по шлему.

– М-минут двенадцать... Послушайте, вы что задумали? Это глупая затея...

– Заткнись!

– Все в порядке, господа, – прохрипел я, озирая честную компанию. – Вы попадете именно туда, куда рассчитывали. За исключением... тех, что остались, но они прибудут позднее. Ничего страшного. Однако имеется ряд вопросов.

«Стечкин» совершил многозначительное колебание. Породистый субъект задрожал, начал нервно мять ухоженные руки с аккуратно постриженными ногтями.

– Послушать... Я не знать, чего вы хотеть...

«Иностранец?» – озадачился я.

– Но у меня в России... как у вас это говорить... бизнес... Я часто сюда приезжать из свой мир, решать вопросы... Я просто бизнес, не надо нас убить... Мы не преступные, у нас есть деньги... вы хотите деньги? У нас есть связи... мы очень важные люди...

– Ваше имя, сударь?

– Жан... Жан Батист Мерлен...

Хорошо хоть не Мольер. «А ведь и впрямь французы!» – поразился я. Ну и ну. Хоть смейся, хоть... не смейся. А почему бы нет? В параллельном мире не бывает французов? Они ведь такие же, как наши, эти параллельные миры!

– Из какой вы страны?

– Из Франции... Париж... мой офис у площадь Пигаль...

– Из какой вы страны прибыли?!

– Э-э... – «Предприниматель» начал растирать ладошкой лоб. Вопрос, конечно, сложный.

– Шибир?

– Нет, – покачала головой женщина. Она тоже была иностранкой, но русским языком владела лучше. – Не совсем так... Сибирь... – Она сделала ударение на последнем слоге, прозвучало как «Сибирррр».

– Это государство?

Пассажиры недоуменно переглянулись. Я начинал терять терпение.

– Столица Сибири?

– Что такое... столица? – Женщина облизнула губы и уставилась на пистолет так, словно это был не банальный «стечкин», а сорокасантиметровый член.

– Боже, какие бестолочи... Главный город, где правительство, парламент, суды!

– Мы не понимаем, о чем вы говорите, – пробормотала женщина, – но самый большой город в Сибири – это... – она помедлила, – Колываннн...

У нее были крупные проблемы с мягкими знаками в окончаниях. Я задумался: что за мир такой? Где отпочковался от нашего? Колыванские купцы преодолели свои мелкие распри и наскребли на взятку Гарину-Михайловскому, чтобы мост через Обь он построил не там, где ПОСТРОИЛ – у деревни Кривощеково, ставшей впоследствии Ленинским районом Новосибирска, – а немного севернее, у купеческого городка под названием Колывань? Туда и повернул Транссиб? А что дальше? Колчака турнули из Омска, покатились составы Белой армии по железной дороге, и у Колывани деморализованное войско смогло наладить сопротивление? Местность помогла? «Благодарные» колыванские купцы?.. И все переменилось девяносто лет спустя? Маленькая Советская республика захлебнулась в кольце Антанты и белых войск? Не было Второй мировой войны, население в России миллионов четыреста, бурный рост прогресса, а Сибирь – самое крупное на земле государство? Или нет там никаких государств?

Так можно было голову сломать. Разберемся.

– А теперь вопрос, господа французы. Как осуществляется переход в ваш славный мир?

Они заговорили хором, все четверо. Я многого не понял, но то, что уловил, взывало к сдержанному оптимизму. Пропускной пункт в зоне посадки, сверки документов там не бывает, поскольку сверка осуществляется на базе в долине Черного Камня. Все проходит очень быстро. В технические подробности эти люди не вникали, как не вникают обычно туристы в подробности конструкции, скажем, туристического автобуса, везущего их по интересным местам. Их сектор – 114MW, этого достаточно для путешествия. На базе в распадке знают, какая группа в данный момент направляется, и «коридор» уже отлажен. «Всего вам доброго, будем рады вас видеть в наших краях...» По прибытии также не задают лишних вопросов, прибывающих ждут автобусы из Марьяновска (от этого названия я чуть не облез, впрочем, Марьяновск – он и в Африке Марьяновск; сколько лет уже этому поселку!). Общество социально ориентированное, дулом автомата никто не пугает... Итак, пропускной пункт в распадке Бушующих Духов, тоннель, прорубленный в теле горы, – длинный, метров четыреста, выход в распадок, вход в пещеру – а туда нужно только войти... «А вы действительно, месье Мерлен, такой влиятельный господин? Вопрос не праздный, учтите: если это так, то местная охрана стрелять не будет, а если же нет...»

Он тряс головой, бормотал про «много денег, много влияния», про то, какие суммы выкладывал российским чиновникам за ведение бизнеса в России. А еще больше – властям Каратая. Они такие ненасытные. Последние не могут без него – он золотой телец, вернее, дойная корова, которую неустанно пользуют. Я хлопал его по плечу, шутил, что золотому тельцу в собственном мире не повредит, наверное, толковый спец по безопасности. Он смотрел на меня со страхом и затаенным интересом, а спутница – с нескрываемым интересом, который, кажется, не нравился Анюте...

Мы летели в кромешную неизвестность. Кто бы сомневался, что с базы в Бурундусе уже сообщили об угоне вертолета... Я приказал пассажирам снять верхнюю одежду. Мы натягивали на себя их элегантные куртки из мягкой немнущейся ткани, чтобы хоть как-то соответствовать обстановке, слиться с толпой. А коротышка ныл, что он такой маленький, нестандартный, грязный...

Этот день навек останется в памяти горящим пятном. Жесткая управляемая посадка, мало отличающаяся от падения. Падали в режиме авторотации, при свободном вращении несущего винта – мы действительно потеряли пару элементов обшивки. Звонкий удар по каске – Корович осуществил свою мечту, отправив пилота в богатырский сон. Их, естественно, предупредили, но и я предупредил пассажиров, что если хотят попасть домой, то должны вести себя адекватно и лояльно. Толпой мы вывалились из вертолета, закрывались «туристами»; хлопала глазами охрана, получившая приказ, но не имеющая возможности его выполнить. Кто здесь кто? Мерлен кричал, что он Мерлен, что его обязаны пропустить, а после уж решать свои проблемы. Он действительно был VIP-персоной, никто не стрелял у стальных ворот под черной отвесной скалой. Охранники нерешительно расступались. «А вдруг получится?» – зашевелилась мысль. Наша группа стала еще меньше, мы мобильные, маневренные. И – вот же совпадение! – мы те самые, что год назад вырвались из мрака северных областей Каратая, выбив право на приличную жизнь (и пусть не свистят некоторые, что плохо им тут жилось)! Анюта, Корович, Степан, я... Совпадение? Или знак? Я не мог допустить, чтобы кто-то из них погиб...

Отгороженный решеткой куб, каморка «дневального» с пультом управления. Разорялся на чем свет стоит месье Мерлен, шумел, что его должны немедленно отправить домой! И этой ярости неплохо способствовал пистолет под моей курткой, упирающийся ему в бок. Трое выскочили из комнаты дежурной смены, щелкая затворами громогласных «Бизонов». «Отставить!» – рычал бледнеющий дежурный. Автоматически открылась зарешеченная дверь – толпа хлынула внутрь...

Мы бежали по широкому бетонному тоннелю. Люминесцентные лампы мерцали под арочным потолком. Тоннель не был прямым, как проспект, он изгибался. За одним из поворотов нас догнали вооруженные «Бизонами» люди.

– Стоять! – орали они, не решаясь давить на спуск. Оно и правильно: на тот свет по приговору «самого гуманного суда в мире» – отправлять невыгодно...

Это было не очень здорово – они могли нас догнать, отсечь в рукопашной VIP-ов и пострелять, как цыплят. Неплохой ход. Мы с Коровичем засели за поворотом и, когда четверо или пятеро поперли из-за угла, стали палить из «стечкиных», не жалея патронов. Чего их жалеть – в следующей жизни не нужны, а на том свете тем более. Двое повалились. Мы бросились дальше, а в спины нам катился по стенам истошный вопль:

– Суки! Они Сережку порешили! Сережка, братишка, ты чего?! Вставай! Су-у-уки-и!!!

Загрохотал автомат. Очевидно, их «Бизоны» умели стрелять за угол. Невольная мысль закралась в голову: а какой смысл, интересно, вояка вкладывал в слово «братишка»? Если прямой... то что ж, нам очень жаль. Мы пробежали еще немного, сели на колени, выпустили еще по несколько пуль и помчались догонять своих и чужих – их пятки сверкали уже черт знает где. А у парня, похоже, крышу снесло от горя. Он лупил, не переставая. Пули рикошетили от стен, летели куда попало. Все это было из рук вон скверно. Если ярость застилает разум, какое уж тут неукоснительное следование инструкциям...

Корович, ахнув, повалился, покатился кубарем.

– Ты чего, Николай Федорович?! – Я бросился к нему с помертвевшим сердцем.

– Упал, чего... – Он встал на колени и начал искать в полумраке потерянный пистолет.

– Беги! – Я пнул его изо всех сил по заднице. – Беги, Николай Федорович, догоню!

Он умчался, а я пристроился на колено и вбил в обойму последний магазин. Шестнадцать патронов в «стечкине» – солидно. Из-за угла валила толпа. Я открыл огонь – методично, по два патрона в секунду. Выпустил штук десять, привел врага в замешательство, кого-то убил, кого-то ранил; они катались по полу, натыкались на стены, отстреливались наугад. Я помчался по своим делам. Когда же кончатся эти клятые четыреста метров?

Они закончились внезапно. Яркий свет за поворотом, безоблачное небо... Я вылетел из пещеры, завертел головой. Ну и местечко! Остроконечные скалы вздымались почти до неба – бурые, страшные, неприступные. Относительно широкая падь – метров восемьдесят – между бугристыми отвесными стенами. Дно распадка устилали груды камней. Напротив – черная дыра пещеры, спасительная, манящая. Мощная скала, словно слепленная из комьев серого снега, зависла над пещерой. Вычищенная дорожка, обрамленная белыми «разделительными» полосами. Стрелочки для непонятливых и новичков. Люди уже пробежали половину расстояния. Неслась Анюта, оборачиваясь через каждые несколько метров. Коротышка двигался скачками – словно по воздуху летел. Бежали те четверо. Их догнал Корович, остановился, стал махать мне руками. Я помчался, не разбирая дороги. Корович заулыбался, рванул, в несколько прыжков обогнал коротышку...

– Луговой, ты скоро?! – истошно орала Анюта.

– Давай, погружайся, я уже здесь!

Я видел бездну облегчения на ее измученной мордашке, глаза горели жизнерадостным огнем. Свершилось! Два шага осталось. «Туристы» уже ворвались в пещеру – один за другим. Дама – последней, джентльмены, чего уж там. Анюта растворилась в черной дыре, и меня затопила волна облегчения. Корович влетел за ней – правильно, Николай Федорович... Коротышка замешкался, делал мне знаки короткими ручками, намекая, что можно и побыстрее. Куда уж быстрее, Степан, как вас там по батюшке...

Адский грохот за спиной. Охранники вырвались на белый свет и одновременно ударили из «Бизонов». С ума сошли? Нельзя здесь стрелять! Я споткнулся, закатился за какой-то камень. Не самое совершенное оружие – этот «Бизон». Мощность приличная, но кучность никакая, пули веером летят. Охнув, повалился Степан, заткнул уши пальцами.

– Не стреляйте, идиоты, что вы делаете?! – подпрыгивая, выкрикивал старший группы. Но эти парни были взбешены нашей наглостью и смертью товарищей. Много лет они несут тут службу, все тихо, сонно, сущая синекура – и вдруг все рушится в один миг, когда являются какие-то неопознанные... Эти кретины совсем головы потеряли!

– Михаил Андреевич, убьют же... – хрипел Степан.

– Ты почему здесь, а не в пещере? – негодовал я, ползя по-пластунски.

– Да вас жду, мать вашу перемать!

– Бежим!

Они как раз перезаряжали. Мы понеслись. Но пули снова прижали нас к земле. Я вытянул руку со «стечкиным» и стал стрелять наугад – выпустил все оставшиеся шесть пуль. Мои выстрелы потонули в грохоте автоматов. Шум стоял такой, что закладывало уши. А до пещеры оставалось двадцать метров...

Это было полное безумие. Сколько раз твердили миру: нельзя шуметь в распадке Бушующих Духов! Здесь духи бушуют, и если их сильно потревожить... Словно ветром подуло, а может, воистину подуло. Он гудел, но не чувствовался. И вдруг воздух завибрировал, покрылся волнистой рябью. Зафонило в ушах. Сломалось что-то в окружающем пространстве. Вздрогнула земля. С горы покатился камень. За ним еще один, третий... Гул нарастал, делался настырным, вгрызался в уши, нервировал барабанные перепонки. Затрещало что-то в горах, обрушилось. Целая терраса на соседней возвышенности вдруг осела, переломилась пополам; полетели вниз, словно игрушечные солдатики, приплюснутые сосны. Нарастал камнепад немного в стороне от нас. Камни выкатывались на дно распадка, стали превращаться в небольшую баррикаду...

– Что вы наделали, кретины?! – взвыл начальник караульной команды.

– Степан, в пещеру, бегом!!! – взревел я, отжался от земли и схватил за шиворот скулящего коротышку...

Трудно описать такое словами. Это нужно чувствовать. Хотя нужно ли? Мы и метра не пробежали, когда все вокруг стало рушиться. Камни катились с гор нескончаемым потоком, переламывались отдельно стоящие скалы. Пыль взлетала столбом – то здесь, то там. Каменной крошкой засыпало ущелье. Мы пятились. На нас катилась, подпрыгивая на острых кромках, гигантская глыба, отвалившаяся от скалы. Мы кинулись прочь – она промчалась мимо, в сторону парней, которые метались на выходе из тоннеля. Увернулись от осыпи, побежали от рассыпающейся в прах остроконечной скалы... А потом случилось самое страшное. Груда камней свалилась с оглушительным треском на массивный карниз пещеры, ведущей в параллельный мир. Стены скалы, обрамляющей «врата», стали покрываться трещинами и морщинами, крошиться, расслаиваться. Покачнулась одна из отколовшихся частей. За ней другая, третья... И вот уже подломились каменные опоры, разрушились, и многотонная скала, венчающая вход в пещеру, просто рухнула, навсегда отрезав от людей коридор в иные измерения...

Пыль стояла столбом до неба. Видимость не больше метра. Мы кашляли, трясли головами. Уже не стреляли – отстрелялись, черти. На этом разрушения, возможно, закончились – или мы оглохли. Дошло не сразу. Отчаяние, тоска, от которой невозможно дышать... все это будет потом. Крохи благоразумия я, кажется, сохранил. Схватил Степана за руку и потащил по пади распадка – куда-то вбок, в пыль, на баррикады, подальше от этого ада, в который превратился несостоявшийся рай...

ЭПИЛОГ

Осень в этот год в стране, о которой говорить не принято, была не хуже предыдущей. Мягкая, солнечная, ласковая, изобиловала красками. Солнышко заглянуло в избушку на болоте, побегало по бревенчатым стенам, заткнутым соломой, добралось до топчана, мазнуло обросшее лицо. Я проснулся. Встал – привычкой нежиться в кровати за последние три месяца не обзавелся. Постоянно чудилось, что корячится что-то страшное, а встречать это дело в кровати было верхом неразумия. Но ничего не корячилось – жизнь тянулась размеренная, спокойная. Возможно, скоро я научился бы начинать день с отдавливания боков...

Выбрался из-под вороха мешковины, натянул ватные штаны, засаленную жилетку. Потрогал бороду – длинная, зараза. Я дал себе зарок, что когда она защекочет солнечное сплетение, то сбрею к чертовой матери. Нашел на подоконнике огрызок зеркала, посмотрел на свое «мужественное» отражение. Можно представить, почему меня на этих болотах сторонились лешие и кикиморы. Из зазеркалья угрюмо взирал кудлатый, бородатый мужик с похмельными тусклыми глазами. У него тряслись руки... Я добрался до колченогого стола, отыскал глиняный кувшин, потряс его, рискуя оторвать ручку. Бражки не было. Всю вчера выпил. Опять был приступ ностальгии, сто чертей в мою душу... Я добрался до корчаги, в которой мы настаивали бражку, снял крышку, постучал черпаком по сухому дну. Неплохо поупражнялся. Ведь корчага – не просто так емкость, это целых двадцать пять литров...

Голова трещала, как дрова в печи. Пошатываясь, я выбрался на крыльцо, съехал с единственной ступени и уселся на завалинку. Раскатал огрызок желтой, слоящейся бумаги, насыпал на него махорку из кисета, непослушными пальцами стал крутить цигарку. До болота от нашей избушки было рукой подать. Я знал там каждую тропку, каждую трясину, способную всосать и не выплюнуть. Такое ощущение, что за последнюю неделю болото подъехало. Последствие глобального потепления? Придется скоро избушку переносить поближе к деревне...

Наутро, слава богу, ностальгия поутихла. Куда пропал Степан? Позавчера собирался в деревню, сделать ставку на петушиный бой – одно из развлечений сельской публики. Вчера, насколько помню, его еще не было – пьянствовал в гнусном одиночестве. Снова придется этого человечка из неприятности вытаскивать?

Я часто вспоминал потерянную жизнь, представлял, как бы все сложилось, кабы все сложилось иначе. Пытался представить, как живется там Анюте в параллельном мире, вспоминает ли она меня. Они с Коровичем успели проскочить – я почти не сомневался. Исчезли в пещере, а светопреставление с завалом случилось минутой позднее. За эту минуту их унесло в такие дали... А нам с коротышкой, стало быть, не судьба. Не отпускает Каратай. Уже три месяца я сжимал тоску зубами, грыз ночами набитую соломой подушку, глушил бражку или самогонку, а иногда одной запивал другую, добиваясь потрясающего «изменения сознания».

Несколько дней мы со Степаном выбирались из распадка Бушующих Духов – оборванные, голодные, без оружия. Как случилось, что выжили, – ума не приложу. Очень жить хотели, не иначе. Покинули горную местность, увязли в восточных землях. Знающие люди сказывали, что выбраться с этой стороны из урочища невозможно. Завязнешь либо в горах, либо в болотах. В деревеньке с чудным названием Опричинка нас встретили дружелюбно. Нормальные люди с нормальным, хотя и несколько замшелым мировоззрением. Власть сюда не забредала в связи с отдаленностью. Люди помогли с инструментом, не дали пропасть на первых порах. В рекордно сжатые сроки мы построили избушку у болота, обосновались. Не хотелось мне иной жизни, вполне удовлетворяла текущая. За неделю обзавелся охотничьим ружьем, боеприпасами. Постреливал живность в лесах, обменивал мясо у деревенских на нужные товары. Степан в свободное время постигал тайны блуждающих огней на болоте – каждую ночь там светились пресловутые «свечи покойников» на высоте человеческих рук, доносились зловещие звуки, чавкала трясина. По ночам, впрочем, ходить на болота он боялся, делал это днем, и то ненадолго. Местные духи пакостей не чинили, и мы относились к ним с уважением. Я частенько вел беседы с бывалыми охотниками из деревни, со старожилами из окрестных поселений. Брал ружье и уходил в тайгу – на три-четыре дня. Первое время сознательно искал опасностей, но они обходили меня стороной. Как-то по секрету некий дед, которого я поил упорно и осознанно, рассказал, как можно выбраться из Каратая. До границы всего-то верст шесть. Он подробно описывал, как идти через Мышиное болото, на какие складки местности ориентироваться, где пролезть через Волчью Гриву, а наутро ничего из этого не помнил, поскольку я знал, чем, в какой последовательности и в каком количестве его поить.

На следующий день я оставил коротышку на хозяйстве, забросил ружье за плечо и зашагал в режиме полной секретности по означенному маршруту. Мостил гать через Мышиное болото, двигаясь строго по ориентирам, нашел карстовую промоину под Волчьей Гривой, по которой пришлось передвигаться ползком не меньше часа – в темноте, тесноте и обиде... Я вывалился, весь сплющенный, в тайгу, а наутро, к вящему изумлению, выпал на дорогу, мощенную приличным гравием. Километровый знак – я чуть не обалдел! Милицейская машина – развалюшный, побитый «УАЗ»; я шарахнулся от него, как от холеры. Заправочная станция, пивная палатка. Грибник, собирающий грузди под осинами, объяснил доходчиво: слева – Антохино, справа – Драчёво. До райцентра, где какая-никакая жизнь, верст двадцать киселя хлебать. «А страна-то какая?» – тупо брякнул я. Он посмотрел на меня как-то испуганно, сослался на важные дела и заковылял подальше в лес. А я прошел еще пару верст... и понял, что это не мое. Отвык, отстал от жизни, одичал. Местность чужая, какие-то люди... Хоронясь от двуногих и «телег самобеглых», я чуть не бегом припустил обратно, благо помнил дорогу. Полз по карстовой промоине, а на следующий день уже глушил бражку с коротышкой в нашей избе на болоте. Но тема, что ни говори, интересная... «А ведь ты можешь экскурсоводом работать, – поймал я как-то не вполне сформировавшуюся мысль. – Или сталкером – как угодно. Неужели не найдутся в России экстремалы, готовые окунуться за большие деньги в мир опасностей, мистики и ужаса?»

...Коротышка возник, как всегда, внезапно. Вынырнул из-за угла как ни в чем не бывало и, независимо насвистывая, засеменил к крыльцу. Колбаса деловая, царь царей, король джунглей... Карлик тоже изменился за последнее время. Возмужал, окреп, обзавелся мускулами на цепких ручонках. Сшил себе жилетку, модные галифе, отпустил усы, как у запорожского казака. Все же климат Каратая действовал на людей чудотворно: на лысом черепе коротышки кое-где пробивались волосы – вернее, отдельные волосинки, но сама тема ему очень даже импонировала. «Будем ждать», – любил он говаривать, вертясь перед зеркалом.

– Здравствуйте, ясный свет Михаил Андреевич, – иронично раскланялся Степан. – Надо же, ни свет ни заря, а вы уже на ногах, и все в делах, делах...

– Не хами, – прохрипел я. – Тебя не было два дня. Между прочим, я волновался.

– Ага, волновались они, – фыркнул коротышка. – Не тем местом вы волновались, Михаил Андреевич. Снова пьянствовать изволили?

– Ладно, – отмахнулся я. – Где был-то?