Аномальная зона

– Смешно, да? – Он повалился третьим и сразу начал рассуждать: – Вот так извивы сюжета... Топорков, мать его... разве возможно такое, командир?.. Как ты узнал, скажи?

– Наблюдательность... – простонал я, – интуиция... Ты должен был слышать про эти вещи...

– Дьявол... – Шафранов поднялся, уставился плавающим взглядом на заросли в сорока метрах – они не подавали признаков жизни. – Ну, и где теперь искать этого засранца?

– Нигде, – отозвался я. – Проспали предателя. Далеко он уже. Не волнуйтесь, мужики, бонусов Топоркову это бегство не прибавит... Куда он денется? Вернется в Мерзлый Ключ – загремит, как член нашей группы. Ах, скажет, я не только член группы Лугового, я еще работал на заговорщика Стрижака... Ему пойти просто некуда. Свяжется с подельниками Стрижака – так на хрена им этот засвеченный живчик? Убьют и в лесу закопают. Он сам это понимает. Сгинет в тайге Топорков – дело времени. Ему застрелиться даже не из чего...

– Жалко, что мы этого не увидим, – посетовал Корович.

Анюта и Степан бежали так же дружно, как пили виски намедни вечером. Едва не пробежали мимо. Мы окликнули их. Они упали, подползли. Анюта плакала, Степан, отфыркиваясь и повизгивая, счищал с себя мозги Хижняка. Все были здесь. Нет, не все! Арлине осталась со Стрижаком, а где-то там же – связанные бойцы Крупинина... Чертыхаясь, я наполнил обойму патронами. Мы ползли обратно по склону – бежать не было сил. День разгорался, солнце прорывалось сквозь шапки листвы, озаряя лес...

Сюрпризам в это утро не было конца. На полянке, где мы чинили допрос, осталась только Арлине. Стрижак развязался и пустился в бега. Она лежала, обняв пенек, и смотрела на нас ополоумевшим взором. Голова Хижняка плавала в луже крови. Я бросился к девчонке – слава богу, не пострадала, не считая синяков, ушибов и «легкого» психического шока.

– Со мной все в порядке... я немного ушиблась... я прекрасно себя чувствую... – Она говорила так, словно перед фразами расставляла запятые.

– Где этот тип?! – Я сунул стволом в валяющийся на земле обрывок веревки.

– Он... ушел... – спотыкаясь, говорила Арлине. – Когда вы убежали... он извивался... развязался... а я боялась к нему подходить... Постоял около меня, я думала, убьет... а он только посмотрел, плюнул... и ушел... вон туда...

– Полундра! – вскричал я. – У землянки куча оружия! А ну, к бою! Всем рассредоточиться!

Но люди только метались, не зная, куда бежать.

– Подождите, не надо! – кричала Арлине. – Мне кажется, он уехал... На вашей машине... Я слышала шум...

Час от часу не легче. Мы высыпали на поляну. Кретином Стрижак по жизни не был, кто бы сомневался. Вступать в бой с тремя вооруженными специалистами было несколько нерационально. Джип пропал.

– Тварь позорная! – схватился за голову Шафранов. – Там же самогонка была!

Куда мог податься Стрижак? Да, возможно, связи с законспирированной публикой у него более тесные, нежели у Топоркова, но захотят ли товарищи терпеть провалившегося соучастника? Я бросился к землянке, передергивая затвор. Бойцов Крупинина мы вязали тщательно, но двое уже почти развязались. С досадой сплюнули, когда я возник на пороге.

– Давайте обратно, – я мотнул стволом. – Торопливые какие...

Один связал другого, первому помог Шафранов.

– Луговой, ты еще не образумился? – вздохнул Крупинин.

– Отнюдь, Юрий Власович. Весь на пике, сам видишь. Кстати, встретите Топоркова, спуску ему не давайте. Доложи начальству, что этот малолетка связан со Стрижаком... хотя не знаю, поверял ли тот ему свои заговорщицкие тайны. Не кривись, не кривись, минут через двадцать развяжетесь. Две просьбы у меня к тебе, Юрий Власович. Можно?

– Валяй...

– Похороните достойно Хижняка, договорились? Хороший был мужик... Ты же знал его. И вторая просьба: ключики от вашей машинки, пожалуйста.

* * *

Мы неслись по дороге, подгоняя женщин. Микроавтобус группы Крупинина стоял в кустах на обочине – японское изделие средней степени потрепанности, способное вместить в салоне восемь пассажиров, а в багажном отделении, связанном с салоном, – небольшое фортепиано. Я прокричал, чтобы занимали места согласно купленным билетам, и сделал виток вокруг машины. Проколоть колесо, проезжая мимо, Стрижак не догадался. Спешил, наверное. А может, и не ехал мимо – другой дорогой ехал... Я гнал на восток, но чисто условно – дорога петляла, забирая то влево, то вправо, то назад. Я зажимал зубами панику; мне казалось, нас уже настигают – еще чуток, и начнут стрелять по колесам... Мы давно покинули окрестности долины Черного Камня, ехали по незнакомым местам. Дружно молились, чтобы не кончилась дорога. Мы катили мимо нависающих утесов, вгрызались в девственный хвойный лес, проносились по «альпийским лугам», громыхая расхлябанными рессорами. Объехали стороной опрятную деревеньку, притулившуюся под холмом, заросшим можжевеловым лесом...

Когда стрелка указателя горючего сравнялась с последним делением, под которым оставался только «ноль», я остановил машину. Мы находились в звонком березняке. Дорога представляла едва различимую в чертополохе и папоротнике колею. За последние полгода по ней, похоже, не ездили. Я выключил мотор и принялся ощупывать салон на предмет «жучков», «клопов» и прочих вредных насекомых. Горький опыт уже имелся. Никто не комментировал мои попытки превратить окружающее пространство в рваную труху. Только сзади что-то позвякивало и перекатывалось. Степан, как любопытная кошка, проводил раскопки в багажнике. Бросался какой-то ветошью, плесневелыми емкостями от машинных масел и что-то при этом сварливо бормотал.

Следящих устройств в машине не было. Я откинул голову. Корович, сидящий слева, укоризненно покачал сединами и тяжело вздохнул. Я повернулся на сто восемьдесят, обвел туманным взором свое потрепанное войско. Люди угрюмо молчали. Анюта смотрела на меня, как Сталин на Троцкого; мятая, со свежей царапиной на подбородке, с зеленой веточкой, застрявшей в голове, – вроде как корона победительницы конкурса красоты. Дрожала Арлине, «не приходя в сознание». С напускным спокойствием смотрел мне в глаза Вадик Шафранов – дескать, что имеем хорошего сообщить...

– Находка! – возвестил Степан, и над Анютой угрожающе зависла канистра с, предположительно, бензином. Та завизжала, отпрянула вбок. Степан удержал свою находку, с гордым видом поставил на место. От удара в плечо очнулась Арлине. Посмотрела вокруг себя зачумленным взором, глянула в окно, где мирно кружились хороводом березки.

– Послушайте, – пробормотала она, – а где я, извините, нахожусь?

Мы смеялись – злобно, истерично, с надрывом. Смеялись все, и даже Арлине стала робко улыбаться, хотя вряд ли понимала, что это значит.

– Одно скажу наверняка, дорогуша, ты не дома, – отсмеявшись, сказал Шафранов. – Ты находишься во враждебном жестоком мире. Тебе еще повезло, что окружают тебя не отмороженные придурки.

– А тот мальчик... Он был такой славный, волновался, правда, сильно... Что вы с ним сделали? Почему он убил вашего товарища?

– Какая любопытная... – крякнул Корович. – Почему, почему... Кстати, Михаил Андреевич, ты поступил по меньшей мере гениально, когда отправил Топоркова в тыл с девчатами и Степашкой. И наша пришелица так удачно на нем повисла... Впрочем, будь он порешительнее, все равно бы нас перестрелял. Ты уже тогда что-то чувствовал?

– Ни хрена я не чувствовал, – проворчал я. – Везение нас спасло, друзья мои, чистой воды везение. Степан, ты что там, до подвески уже добрался?

Коротышка целенаправленно проводил ревизию в багажнике. Гремели коробки, банки, склянки, что-то скрипело под сиденьем у Анюты. Загремело железо, он выволок ящик. Анюта втянула голову в плечи. Шафранов перегнулся через сиденье.

– Поздравляю, друзья. Степан нашел ящик динамита. Рисковые они, эти крупининские парни – на пороховой бочке ездили. Может, просто забыли про него?

– «Динамит не продинамит, автомат не утомит…» – как-то рассеянно пропел Корович. – А что такого? Подумаешь, динамит. Если не приделать к нему шаловливые ручонки, так он и не взорвется... Эй, Степан, – Корович напрягся, – а ну, не трогай эту штуку!

– На эскимо похоже, – буркнул Степан. – Вы посмотрите, что я еще нашел! В полушубок завернули, думали, не найду... – Некоторые нотки в голосе коротышки позволяли предположить, что находка стоящая. Резкий звук – словно синхронно откупорили несколько бутылок шампанского. Вздрогнули все присутствующие. Закричали с возмущением. Степан уселся прямо на пол и запрокинул огромную бутыль с самогоном... А потом, сыто икая, объяснял рассерженным и обрадованным товарищам, что продукт такого рода ему необходим просто жизненно – вследствие неумеренного вечернего потребления и последующих мрачных событий. Анна Дмитриевна, если есть желание, тоже может приложиться. Анна Дмитриевна только о том и мечтала! Пили все – из засаленной кружки с запахом мышиных испражнений. Потребили по разу, затем по второму, помянув добрым словом запасливых ребят Крупинина. Не одни мы такие умные – снимать ежедневный стресс первоклассным деревенским первачом. А то, что первоклассный, кто бы сомневался! Не подсунут запуганные крестьяне бравым воякам паленую сивуху...

– Хватит, – распорядился я, – пьянство не поможет... Да отберите вы кружку у этой алкоголички!

Степан отнял у Арлине кружку с недопитой самогонкой и ликвидировал ее в один присест. Мордашка коротышки сделалась счастливой и в меру умиротворенной. Арлине надрывно кашляла.

– Да как вы это пьете...

– Понимаем, барышня, – похлопал ее по спине услужливый Шафранов, – в ваших палестинах такого пойла не подают. В вашем мире потребляют исключительно «Хеннесси» и «Вдову Клико» тридцатилетней выдержки.

– Я половину слов не поняла из того, что вы сказали, – призналась девушка, настороженно поглядывая на нового покровителя. – У нас имеются крепкие веселящие напитки, отчего же. Отец любит принять у себя в кабинете после ужина рюмочку или две хорошего ликера...

– Аперитив, – кивнул Корович.

– Диджестив, – поправил Шафранов. – Дурында ты, Николай Федорович. Запомни – аперитив перед жратвой, диджестив – после. И никак иначе. Впрочем, если мы в России... то можно и иначе. Расскажи про свой мир, Арлине.

Нет, она определенно не была сумасшедшей. Рассказывать ТАКОЕ с серьезным лицом, захлебываясь воспоминаниями о счастливом прошлом... Впору лапшу с ушей снимать. Страна, в которой проживала Арлине, называлась Шибиром. Начитанная Анюта тут же принялась комментировать, что Шибиром звали хана Восточно-тюркского каганата в седьмом веке, и по одной из версий слово «Сибирь» именно оттуда и проистекло. Но комментарии «удалили», и Анюта обиженно замолчала... Безмятежная размеренная жизнь в предместье большого города. Там нет ужасных лесов, как в Каратае. Природа гостеприимна, рада человеку. Люди дружелюбны. По улицам бегают замечательные автомобили, работающие на солнечных батареях. «Варяжцы», «Коловраты», «Колонтари»… Иностранной техники в помине нет – только свое, отменного качества. Войны, насколько она знает, не было несколько столетий. Государства, в привычном понимании этого слова, не существует. Какой-то аналог регионального самоуправления с выбираемым совещательным органом («Анархия – мать порядка, – тут же вставил Корович. – А что вы так смотрите? Анархисты – это не те, что в рваных тельниках да с самогоном и бабами в обнимку. Их советская пропаганда такими сделала»). Жизнь патриархальная, с небольшими ограничениями, не особенно влияющими на «права человека». Очень спокойно, полиция на улицах не пристает с требованием показать паспорт и прописку. Никого не волнует, откуда ты прибыл. В деревнях чисто, тихо, культурно, красивые дома, опрятные фермерские угодья – сплошная пастораль с буколикой. Арлине обитает в просторном светлом доме, состоящем из шести комнат, у нее своя машина – желтая двухместная «Капля», новинка «отечественного автопрома». За домом по каменному руслу протекает речка, и вода в ней прозрачная, белая, звенящая...

– Беловодье, ух ты... – Корович споткнулся, посмотрел на меня виновато – дескать, прости, командир, чушь сморозил.

– От це ж гарно... – бормотал Шафранов, покрываясь какими-то странными пятнами, – от це ще як гарно... Беловодье не Беловодье, но я бы там поселился... Пустишь в свой мир, барышня?

– Да я-то, конечно... я не против, мы всегда рады хорошим людям... – бормотала Арлине, покрываясь румянцем.

– Размечтались, – недовольно бурчал я. – Еще по одной – и не такое пригрезится. О наболевшем, господа, о наболевшем. Возвращаемся на грешную землю. Командовать парадом я больше не хочу, да и права уже не имею. Имеются идеи?

– Послушай, Луговой, – как-то глухо, еле слышно проговорила Анюта, – у тебя есть хоть одна исполненная мечта?

Я в упор не понимал, о чем она. Просто не хотел этого понимать!

– Предлагаю обсудить наши РЕАЛЬНЫЕ перспективы, – упорствовал я. – Исходя из того, что из Каратая нам не выбраться, а жить дикарями или на подпольном положении в какой-нибудь глухой деревне – вариант временный, пока не прикончат...

– Вот видишь, ты сам и ответил на свой вопрос, – прошептала Анюта.

Я чувствовал: еще минута в подобном ключе, и меня заколотит от злости.

– Вариант нереальный...

– Хочешь сказать, ты в это не веришь? – спросил Шафранов.

– Да!

– Что да?

– Не верю!

– Только не кричи, не дома, – одернула меня Анюта. – Я так и знала, Луговой, у тебя нет ни одной исполненной мечты. У меня, кстати, тоже.

– Вы не верите?.. – как-то приторможенно прошептала Арлине. Ее глаза наполнились слезами. – Так, значит, я никогда не попаду домой?

Загалдели все разом. Анюта кричала, что мое ослиное упрямство и неприятие элементарных (!) вещей загонят ее в могилу. Шафранов вторил, что да, клиника, но почему бы не попробовать? Вся наша жизнь – типичная клиника, чем мы рискуем, кроме своих жизней? Неужели я такой баран, что усомнился в «показаниях» Стрижака? Что мы знаем об окружающем мире, кроме того, что ни хрена о нем не знаем?! Корович кричал, что он готов пройти через все страдания, что работа на «дядю» и ночи в офицерском общежитии уже так обрыдли, что он согласен на все. И если уж умирать, то имея перед глазами ЦЕЛЬ. Степан кричал, что он меня, конечно, уважает, но, в сущности, я жалкая, ничтожная личность, не имеющая ни капли романтики за душой. Я кричал, что прогулки по Каратаю – никакая не романтика, мы не знаем, куда ехать, не знаем, где ЭТО место, не знаем, КАК ИМЕННО попасть в требуемые координаты, а не в какой-нибудь мир ядерной пустыни. Они кричали чуть не хором, что главное – начать, а там кривая вывезет, мир не без добрых людей, а терпение и труд...

Кончилось тем, что я тоже начал заражаться их безумными идеями. Что плохого в мечте? Только то, что иногда она сбывается?

* * *

Наше продвижение на восток напоминало фланговые маневры. Проселочные дороги плелись замысловатым образом. Классическую тайгу прорезали реки, небольшие кряжи. Пару раз мы проезжали по шатким мосткам, а через третью речушку переправы не было. Пришлось форсировать вброд, благо глубина была по локоть, а берег – относительно пологий. Я избегал населенных пунктов, съезжал с накатанных дорог, если впереди возникали крыши, искал объездные пути. И вновь не уставал поражаться: урочище Каратай – это сравнительно малая территория. Пролегай через него прямая автострада, мы бы пронеслись по ней за час. Почему же внутри все выглядит иначе? Несколько горных систем, долины, тайга, болота – все чрезвычайно запутано и закручено. Из пункта А в пункт Б, расстояние между которыми пара верст, можно добираться сутки – и это по кратчайшей дороге! Направления по сторонам света практически не работают, причины этого неизвестны. С попаданием в аномальную зону, которых здесь десятки, о метрической системе мер можно забыть и уповать токмо на интуицию и везение. Расстояния снаружи – одни, изнутри – другие; возможно, это связано с колдовством или еще какими-то чудесами, паранормальными явлениями, влиянием патогенных зон... Вот и сегодня: одометр показывал, что мы проехали двадцать километров, а такое ощущение, что топтались на месте.

Карта Каратая, которую я за год засмотрел до дыр, стояла перед глазами. Я мог бы ориентироваться, не будь так много белых пятен. Пассажиры спали, сон сразил их моментально – от потрясения, усталости, да и пить надо меньше. Временами кто-то просыпался, давал мне ценные указания, как надо ехать, и вновь засыпал. «Поаккуратнее нельзя? – бормотала Анюта, подлетая на корнях и ухабах. – Мы же не дрова, ей-богу». Временами пробуждалась совесть у Коровича и Шафранова – предлагали заменить меня за рулем. Я отказывался – не имел я права выпускать ситуацию из-под контроля, – и они засыпали с чистой совестью. Временами подпрыгивал Степан в багажном отделении, выдавал в пространство сложную руладу и затихал. Посапывала Арлине на коленях у Шафранова. На севере остались Танцующие Близнецы – две слипшиеся над местностью сопки. Кажется, я начал ориентироваться. Подняв машину на возвышенность, разглядел в тумане ломаную горную цепь. Это были, по всей вероятности, Каскадные горы, уходящие тремя грядами на восток. Места незаселенные. Интересы Благомора в этой части урочища практически не обозначены. Засекреченных объектов нет, и вероятность встречи с вооруженными людьми близка к нулевой. Никто, однако, не отменяет природные ловушки и негостеприимность местного населения...

Я медленно съезжал с возвышенности, смотря по сторонам. Тайгу сменяли можжевеловые леса. Диковато для Якутии, но я уже привык. В долине Черного Камня охотно произрастают магнолии, азалии и рододендроны, прекрасно уживаясь с кедрами и рябиной. Скалы вырастали, как грибы, и даже форма у них была грибообразная. Я свернул направо, поехал вдоль опушки. До реки Шалдон, по моим представлениям, оставалось немного. Есть участки, где она протекает по равнине – к одному из таковых мы, похоже, и приближались. Въехав на холм, я растолкал Степана и поставил коротышке несложную задачу. Поворчав для приличия, он ушел исполнять. Забрался на дерево и через пару минут свалился. Местность сложная, заявил человечек, сооружая озабоченную мордашку. По фронту – горы. Река петляет. Горы – на далеком берегу, на нашем их пока нет, рельеф – скалисто-лесистый и плохо читается. Правый берег Шалдона – голимые пустоши, заросшие кое-где кустами. Прямо по курсу просматриваются крыши крохотного хутора...

Спустя пятнадцать минут мы ехали вдоль покосившегося плетня, приближаясь к приземистой избе, крытой соломой, и кучке сараюшек. Без сюрпризов не обошлось. Из бурьяна на правой стороне выскочило колоритное существо в залатанных обносках, юрко перебежало дорогу и нырнуло в аналогичный бурьян. Я резко затормозил.

– Караул! – всполошилась Анюта. – Чудо-юдо трехглазое!

– Курица дорогу перебежала, – усмехнулся Шафранов.

– Опять начинаются приключения, полные веселых опасностей, – проворчал Корович, приподнимая на всякий случай «кипарис» (в отличие от меня, уставшего от автоматов, он выбрал именно это оружие).

– Ага, а помните, как круто мы в прошлом году... – вякнул с галерки Степан и заткнулся.

– А, что? Я что-то не увидела? – проснулась Арлине, но Шафранов на всякий случай закрыл ей глаза ладошкой.

– Эй, пацан! – крикнул я в открытое окно. – Не бойся, мы добрые, покажи личико!

– А может, не надо? – засомневалась Анюта.

Заколыхались колосья бурьяна, и явилось нечто. Я даже бровью не повел. Насмотрелся на уродцев, их в Каратае – как таджиков на стройке. Пацаненку было лет двенадцать, но выглядел он чертовски «своеобычно». Ноги худые, как щепки, выгнуты колесом, тельце прямоугольное, как у Самоделкина, нос напоминал расколотую пополам лучину, лицо сплюснутое с «полюсов», и лоб располагался примерно там, где должна была быть макушка. Иллюзию третьего глаза создавало уплотнение над переносицей – практически черное, в форме горизонтального овала. И только глаза у пацаненка были настоящие, человеческие – огромные, реально детские, живые, с густыми ресницами.

– Детский сад, – вздохнул Корович.

– Пацан, мы с миром, – сказал я. – С кем из взрослых можно поговорить?

Разговаривать этот несчастный, разумеется, не умел. Промычал что-то формальное, показал крючковатым пальцем – туда. Вышел на дорогу и смотрел нам вслед – эдакая помесь кузнечика и Буратино.

– Ума не приложу, как он ковыряет в носу, – задумался Степан. – Я тоже испытываю неудобства: нос маленький, пальцы толстые, но как-то выкручиваюсь. А вот он – как?

Это был «обыкновенный» хутор, живущий отшельнической жизнью. Мы вышли без оружия, показывая руками, что явились с мирными целями (Корович, вооруженный до зубов, остался в машине и вертел головой). Нам тут не обрадовались. На хуторе жили несколько многодетных семей. Из лабиринтов подсобок возникла, условно говоря, женщина с умопомрачительными параметрами 60-90-120. Она напоминала грушу. Массивные ноги растекались по земле, а кожа со скул сползала на плечи. Руки были сильные, мускулистые. В руках она сжимала вилы. Из уголков двора к ней бросились дети – один другого колоритнее и живописнее, обступили мамку, вцепились в нее. Пятясь, женщина со всем своим выводком отступила за сарай. Сильно прихрамывая, показался еще один обитатель хутора – его лицо казалось расколотым пополам, а с левой щеки свисала гигантская опухоль. Особой храбростью данный экземпляр не отличался – шмыгнул в пристройку к сараю. Мелькнул еще один – безрукий, безногий, передвигающийся по двору с помощью нижней культяпки и двух верхних. Что-то выкрикнула женщина с вывернутым плечом и куриными ногами – очередная «поросль» прошуршала по траве за домом и затихла.

В соседнем «атриуме», образованном амбаром и монументальной скалой, рубил дрова совершенно нормальный дряхлый старик – в ватных штанах, стеганой жилетке, с бородой ниже пояса. Деду Морозу он годился бы в отцы, но силушку в руках сохранил.

– Бог в помощь, почтенный, – поздоровался я. – Не бойтесь нас, мы просто любители поговорить.

– А чего мне вас бояться? – дряблым голосом приговаривал старик Силантий, кромсая осиновые чурки. – Ну, убьете вы меня – так давно уже пора... Все живу, живу, и конца тому не видать... Уже и сам не помню, сколько лет прожил и который год нонче на дворе...

Он все подмечал, смотрел на нас цепко, из-под плеча, косил по сторонам и топор взял поближе к обушку. Мы поспешили успокоить дедушку – только информация. Старичок оказался разговорчивым. Лет двадцать, а то и побольше, проживает дед Силантий в этом паноптикуме. Нормальных людей, почитай, год не видел. Приезжали прошлым летом на джипе – вроде как охотники, оружием увешаны, поддатые. «И чего мы забрались в такую даль? – возмущались. – Ни хрена себе нас леший запутал». Особого вреда не причинили, хотя и была у одного из охотников «светлая» идея: перестрелять уродов, сжечь хутор вместе с дедом. Обычные развлечения местных «отпускников». Но был среди кодлы кто-то здравомыслящий, отказался от этой затеи. Мол, патронов мало, да и грешить без особой нужды... Супруга деда Силантия, благословенная Блажена Стояновна, скончалась годков сорок как тому. А вслед за ней и обе дочери. Куковал он тут один-одинешенек, покуда не заявились на хутор «божьи люди», сбежавшие из «оздоровительно-трудового» заведения. Их было человек двенадцать – изможденные, обремененные физическим «несовершенством». Несколько мужчин, несколько женщин. Умоляли о крове и пропитании. А дед Силантий, не сказать, что человек души необычайной, но так устал от одиночества...

Приютил он сирых и убогих, дал им крышу над головой, а о пропитании наказал заботиться самим. Так и соседствуют теперь на одном хуторе: один нормальный с кучей уродов. Да нормальные они... просто судьба такая злодейка, да и Бог от них еще в младенчестве отвернулся. В первый год многие умерли, остальные выжили, окрепли, потомство пошло. А чего ему еще делать на старости лет – сиди да любуйся на эти «картинки с выставки», да учи малолеток уму-разуму... Окрестные места дед, в принципе, знал, но в последние годы предпочитал далеко от хутора не ходить. «Нелюдимые здесь местечки, подловатые», – приговаривал он, но слова свои не расшифровывал. Распадок Бушующих Духов?... Э-э, сынки и дочки, куда вы замахнулись... За нынешнее не сказать, но раньше не было дороги в те края. По суше-то уж точно нет. А по Шалдону... Хрен его знает. Речушка – вон, под боком. Если плыть по течению, то рано или поздно, может, и приплывешь. Бурундус-то? Да, имелся такой поселок по течению Шалдона, но, сказывают, опустел он давным-давно. Да, информация верна – Бурундус, он где-то перед Бушующими Духами, у Спящей Рыси... Через долину Ветров туда не добраться, по реке он никогда не пробовал – ему это надо? Чтобы смельчаки какие туда рвались – ни разу не слышал. Если есть нужда, то попробуйте – до реки отсюда саженей шестьсот. Только дорога обрывается, на машине не очень-то. Да и по пустошам до берега лучше не ходить, от греха подальше, всякое может случиться. Что именно дед имел в виду, мы не поняли, но он твердил, как заевший попугай: подловатые здесь места, подловатые, лучше обойти их или объехать...

* * *

Не забыть мне этот день. Всякое бывало со мной в Каратае, но такого... Мы объехали хутор деда Силантия, потряслись по склону, заваленному камнями, и выехали практически к Шалдону. До воды было метров двести пустого пространства, заросшего кое-где колючками да какими-то шарообразными одиночными растениями. Серый глиняный покров, иссеченный трещинами, обыкновенная пустошь, а то, что мало здесь растительности, так исключительно из-за бедности почв.

– Вроде не советовал дед Силантий сюда ездить, – вспоминал как бы между прочим Корович. – Хрен его знает, почему, но вроде так сказал.

– Хорошо, – пожал я плечами, – поедем в объезд. К вечеру будет вам река.

– Хотя с другой стороны... – Корович задумчиво почесал родинку на подбородке. – Стоит ли плутать по этим буеракам...

– Да не парьтесь вы, – подал голос Шафранов, – поехали уже.

– Хорошо. – Я пожал плечами.

Что-то чмокнуло под колесами, когда я съехал с косогора. Но должного внимания важному событию я не уделил, включил вторую передачу и от души ударил по газам.

Мы проехали метров десять – и началось! Колеса стали вращаться вхолостую, мы никуда уже не ехали! Я почувствовал неладное, до упора выжал газ, но машина стояла. Спохватившись, я включил заднюю – с тем же результатом. Движок ревел, колеса вращались, но если куда мы и двигались, то только по вертикали. Мы тонули! Зыбучая глина, сообразил я, плавун! Штука помрачнее болотной топи. Так вот что «поганенькое» имел в виду дед Силантий... Горячая кровь ударила в голову.

– Все из машины! – взревел я.

Команда была дурной и хорошо, что неисполнимой. Мы просто погибли бы раньше времени. Нас все равно бы всосало. Мы не могли открыть двери – их просто сдавило. Люди кричали, а машина погружалась в вязкую кашу – с чмоканьем и свистящим завыванием.

– Закрывайте окна! – вопил я.

Поверхность земли какое-то время мерцала перед глазами. Я видел скалистые горы на обратном берегу Шалдона, перистые облачка, птиц, летающих кругами... А потом весь вид перекрыла бурая масса, облепила лобовое стекло. И по бокам, и сзади... Стекла держали, не лопались, они у Крупинина были прочные. Но в нескольких местах их уже покрывала паутина трещин...

Трудно сказать, на какую глубину мы вляпались. Возможно, и небольшая была глубина, но здесь достаточно любой... Зыбун сомкнулся над крышей. Мы оказались отрезанными от мира. Все.