Аномальная зона

– Да, без крепкого слова не жизнь, – согласился Корович. – Но, видимо, как-то выкручиваются. А то, что мат на нашу чистую землю занесли поганые орды Батыя и тому подобных, – пошлый миф, даже обсуждать не хочется. Русский мат придумали исключительно наши люди, но им и в голову не приходило, что это мат.

Тут они начали упражняться в изящной словесности. Каждый вспоминал, что когда-либо слышал, читал или слямзил из телевизора. Анюта пустилась разглагольствовать про речку Смородину, Соловья-разбойника на тридевяти дубах, про Калинов Мост, по которому можно прогуляться из мира мертвых в мир живых, или из одного параллельного мира в другой – кому как угодно. Топорков заявил, что русская мифология не имеет к происходящему никакого отношения. Существует лишь один реальный мир – Амбер, а все остальные – его отражения. Причем обольщаться не стоит: мир, в котором мы родились и выросли, есть такое же отражение. Корович рассуждал про теорию мультивселенной – о бесконечности миров, отличающихся друг от друга тем, что в них определенные события имели разные исходы. Мол, каждая возможность в каком-то из миров непременно реализуется. А наш мир отличается от прочих только тем, что в нем воплотился лишь один набор возможностей. Не прочесался швед под Полтавой, накостылял Петру, и вот, пожалуйста, – нынче в каждом доме «Электролюкс» и «Вольво». Шафранову же больше импонировала теория движения атомов. Дескать, атомы непрерывно колеблются, у колебаний разная частота, она зависит от вида и структуры атомов. А если мы начали бы колебаться с той же скоростью, что мелькают сны и видения в нашем подсознании? Тогда посторонние нас не увидели бы – органы чувств не в состоянии уловить такие движения. А для тех, кто колеблется с нами в одном ритме, мы были бы нормальными людьми. А вдруг так и есть? Рядом с нами такой же мир, но движется с другой скоростью? Сознание его не фиксирует, а вот подсознание чувствует. Отсюда сны с непонятными видениями, дежавю, ложная память...

Я не верил в эту чушь. Из последних сил, как упрямый баран, – не верил. Да, это Каратай, где невозможное возможно, а вот возможное – не часто, но ведь до известных же пределов! Врата в параллельное измерение – это перегиб. Но если вспомнить все, что хочется забыть... Ущелье Айгарач, где нас с Анютой трепали разъяренные духи, а Корович тупо пропал, а впоследствии нашелся – седой, потрясенный, познавший «истину», в которой ни черта не понял. Спасли нас женщина с мужчиной – явно не от мира сего, увешанные оружием и нездешней аппаратурой. Спасли – и бросили на солнышке. Ерофей из «деревни олигофренов» уверял Коровича, что далеко на востоке, в распадке Бушующих Духов, есть тропа в мифическое Беловодье – страну вселенского счастья, мира и гармонии. Олигофрены, дауны и прочая уважаемая публика – они не столь уж сумасшедшие, они другие, знают то, чего иным не дано... А все эти бесчисленные запретные зоны, аномальщина, чертовщина… И ведь целые отделы в структурах Благомора занимаются данной тематикой (не изучают, а противостоят)? А постоянные командировки сотрудников отдела «Ч»? Трое за последний год погибли «в обстановке строгой секретности»...

Молчание в землянке становилось неприличным. Рассвет набухал, природа открывала глаза, отряхивалась от ночного паралича. Что-то частенько я стал испытывать сомнения и нерешительность. А ведь пощипывало что-то под черепушкой. Должно быть что-то еще. Нужно лишь подумать. Имелась сила, стремящаяся нагадить Благомору и свалить меня. Не убить (это скучно, я всегда на виду), а именно свалить, унизить, раздавить, получить удовольствие от топтания моих косточек, а потом уж можно говорить и о физическом устранении...

Люди расползались по углам – сказывалась усталость. Степан забрался в угол, укрылся шерстяным одеялом, звучно захрапел. Анюта стала подлизываться – сообразила, кто в этом мире единственный, на кого она может положиться. Мы сидели у сырой стены и мирно существовали: я наводил порядок в голове, она дышала мне в ухо.

– Ты веришь в это?

– Нет... Соколова, не мешай, я думаю...

– А я верю... Мы должны во что-то верить, так проще... В Бога больше не верю, в удачу не верю... Слушай, а тебе эта женщина нравится?

– Соколова... давай договоримся на будущее – мне никого не нужно, кроме тебя. Понимаешь? Имея тебя, больше никого не хочется, это доходчиво?

– Подожди, я что-то не пойму, это похвала в мой адрес или...

– Да, это признание в любви... Но ты должна понять. Я буду с ней разговаривать, мы будем много разговаривать; возможно, какое-то время мы будем тереться в одной компании – это не повод для ревности. Арлине – часть работы, и давай не возвращаться к этой теме. Никаких «понятливых» взглядов, холодного презрения, задирания носа и тому подобных ревнивых штучек – договорились?

– Ты просто не оставляешь мне шанса...

– От этой девушки нам требуется лишь одно – информация. Это та штука, благодаря которой мы еще живы.

– Знаешь, дорогой, а я вот подумала, что информация вполне передается половым путем...

– О, боже, дай мне нервов... И как ты уживаешься сама с собой в одном теле, Соколова? Все, хватит! – Я стряхнул с себя Анюту. – Погружаетесь в спячку, господа? Осоловели от удивления? Хижняк, поднимай фигурантку! Корович, что из оружия у нас тут затырено?

Чувство опасности усиливалось. Мое возбуждение передавалось окружающим. Даже Степан при звуках «набата» не рискнул качать права, сгреб в охапку одеяла и пустился вслед за остальными. Девица терла глаза, испуганно смотрела на окруживших ее людей. Мы спустились в овраг, проходящий поблизости, выставили оцепление. Девица съежилась, напряглась; сидела, закутанная в тряпки, смотрела жалобно. Я предложил ей поесть. Она сказала дрожащим голосом: «Большое спасибо» – и покачала головой.

– Тебя зовут Арлине, все правильно? – строго спросил я.

Она решительно закивала, сделав большие круглые глаза.

– Допустим, – сказал я. – Ты находилась в подвале почти двое суток?

– Да, сударь... – У нее был приятный мелодичный голос. Нахмурилась Анюта, облизнулся спец по женской линии Шафранов, мечтательно вздохнул оседлавший гребень оврага Топорков.

– Давай без церемоний. Исходим из того, что ты девушка умная, наблюдательная, сообразительная.

– Я девушка испуганная...

– Мы все испуганные девушки. Твоих врагов здесь нет, Арлине. Собрались исключительно твои друзья – посмотри в их доброжелательные, приветливые лица. Помоги нам. Согласна? Если поможешь, мы вернем тебя домой... где бы он ни находился.

– Хорошо... – Она смотрела, не моргая, пыталась улыбнуться.

– Меня не волнует, что ты наговорила моим товарищам. Вернее... пока не волнует. Поговорим об этом позднее. Ты помнишь лица похитивших тебя людей?

Я заехал издалека. Лица людей, умыкнувших из дома Арлине, меня не очень волновали. Она должна была вспомнить все. Я не обращал внимания на ее речь, хотя и следовало – она была плавна, необычна... я бы даже сказал, сексуальна. Я формулировал вопросы лаконично, «членообразно», общедоступным языком, заставляя ее сосредоточиться, отвлечься от обстановки. Да, Арлине довольно долго держали в подвале. «Опекунов» было двое – серые такие, плохо запомнились. Оружием не бряцали, но под куртками у них что-то оттопыривалось. Вели себя относительно сдержанно, играли в карты и еще в какую-то азартную игру, связанную с расчерчиванием бумаги и азартными криками «попал, сука!», «промазал, сука!», «трехпалубный, б...!». Руки не распускали, но посматривали скабрезно и отпускали похотливые шуточки. На вопрос, чего от нее хотят, отделывались несущественными замечаниями. Попыток сбежать Арлине не предпринимала ввиду полной бесперспективности этого занятия. Изнутри крышка люка запиралась, ключ хранился в кармане одного из охранников. Временами они выходили, запирали снаружи. Приносили ей еду – вареную картошку, воду и грубый ржаной хлеб. Однажды спустился тип в прорезиненном плаще – с отчетливыми симптомами простуды. Стащил с головы капюшон, визуально ознакомился с похищенной. Простое невыразительное лицо – натуральный флегматик. Филиппыч собственной персоной. На вопрос, где она и что происходит, бесцветным голосом сообщил, что все в порядке и скоро она вернется домой. Может быть. После этого повернулся, поднялся по лестнице и пропал.

– В подвале не было туалета, – подметил я. – Ты же не из тех людей, что не посещают отхожие места?

Разумеется, нет. Но клиническим недержанием Арлине не страдает. И ела немного. Два раза ее поднимали на поверхность, выводили из дома и доставляли к обвалившемуся зловонному сортиру. В «заведении» ей приходилось проявлять чудеса эквилибристики, чтобы сделать задуманное и устоять на ногах. Таких отхожих мест она еще не видела и была безмерно удивлена. В чем соль данной дизайнерской задумки? Как живут здесь люди? На ее исторической родине туалеты блистают чистотой, унитазы светятся ярче солнца, а техника настолько совершенна, что сама за тобой убирает и насыщает пространство ароматными благовониями. На этом месте я тактично прервал ее и посоветовал не отвлекаться. Что она видела по дороге до сортира и обратно? Я был уверен (но не мог понять, в чем причина моей уверенности), что она должна была что-то видеть. В первый раз за соседским забором мелькнуло женское лицо. Дама в платочке собирала дрова, разбросанные у поленницы. Покосилась, зашла в сарай и больше не высовывалась. На обратном пути Арлине заметила, как пацан по дороге гонит гусей. Махнула, чтобы привлечь внимание (охранники как раз отвернулись), малец испугался, стал хлестать гусей веточкой и побежал, поддерживая падающие штаны. Ближе к вечеру, когда ее выводили во второй раз, осанистый старик в обносках медленно вел корову по деревне. Посмотрел в ее сторону, но она уже не махала. Сообразила, что пейзане не отличаются отвагой, а похитителям, в принципе, все равно, увидят ли ее местные...

Заворошились извилины в голове. До характерного щелчка. Щелкнуло. Девочка глазастая и наблюдательная. Я просил ее вспомнить ВСЕ об этих троих: баба в платочке, пацан с гусями, дедок с коровой... Первые двое – чушь. Осанистый старик... Ну, конечно. Обычное дело для замордованных аборигенов Каратая, доживших до преклонных лет, – офицерская осанка! Уж коль дожил, будь добр сутулиться, ходить с одышкой и палочкой... Я умолял ее вспомнить лицо «старика». Отбросить лохмотья, бороду, парик – все это мастерили на скорую руку. Она закрыла глаза, сказала, что лицо старика стоит у нее перед глазами. Большая родинка на щеке, оттопыренные уши, которые не могли прикрыть даже волосы, торчащие паклями, глаза – ищущие, пристрастные, глубокие...

– Спасибо, Арлине... – Я плохо справлялся со своим голосом. – Ну, что, коллеги? Это Стрижак... Александр Викторович Стрижак, ответственный офицер из отдела «Ч». Не хотелось мне его подозревать... Дьявол! Держу пари – один из недобитых участников заговора. Но что я сделал ему плохого, непонятно... Работаем, господа! Имеется подозрение, что Стрижаку известно про нашу «блат-хату»...

Мысли роились, но картина не выстраивалась. Недобиток? Вероятно. Провернуть диверсию против Благомора по приказу выживших боссов – всегда пожалуйста. Но меня-то за что подставлять? Стрижак – доброжелательный, спокойный, приветливый. В работе не скрещивались, дорогу я ему не переходил. Нормальные ровные отношения. Соберись он меня устранить – какие проблемы? Почему так сложно и опосредованно?

Повторно портачить я не собирался. Бежать бессмысленно – нас найдут по свежим следам автомобильных шин. Мы работали в темпе – кто-то уходил в тыл, другие занимали позиции. Нашествие состоится, я не сомневался. Задержка объяснялась просто. В тюрьме меня не убили. Пока осмотрели тела погибших в ходе бунта, прошло время. Дома захватить не удалось. Как бы быстро ни работал Стрижак, а информацию он получает не от Господа Бога. Пока сообразил, куда мы направляемся, обрел информацию об отсутствии людей из моей группы, сопоставил факты, приложил сюда «блат-хату» на Оюше, доложил формальным властям...

Я догадывался, что роты автоматчиков не будет. В противном случае мы растворились бы в лесу и всплыли бы в совершенно ином измерении (к сожалению, не параллельном). Топоркова я отправил с глаз долой – охранять женщин и Степана, впиться в них клещами и никуда не отпускать. Парень пытался возражать, ссылаясь на свою «крутизну». Нервничал, бледнел, кусал губы. Молодость в данном случае была отягчающим обстоятельством. Я прикрикнул на парня, напомнил, кто здесь старший.

Подержанный микроавтобус «Мицубиси», оснащенный мощной вездеходной резиной, остановился в ста метрах от Данилкиного омута, лаконично информировал по коммуникатору Корович. Восемь рыл, в том числе два офицера. Вооружены «кипарисами» и помповыми ружьями «Моссберг-500». Элита Благоморова воинства. Спецназ, аналог «краповых беретов». Обучены, тренированы, каждый стоит взвода. Командует группой Крупинин Юрий Власович. Крупинина я знал.

– Крадутся в колонне по одному... – возбужденно шептал Корович. – Иду за ними девятым. Будем через пару минут...

Обезвреживать противника предстояло «в комплексе» – чтобы не гоняться по лесу за каждым. Мы лежали на ключевых позициях, замаскированные ветками и листвой, и ждали. Выдержка – половина успеха. Они подкрадывались к землянке с трех сторон. Перебегали, подавали сигналы ползущим сзади. А в землянке преувеличенно громко хохотал Шафранов – отдувался там один за всех. Нес какую-то чушь, смеялся, менял интонации, гремел ржавым чугунком, в котором мы кипятили воду. Начал громко рассказывать анекдот с окладистой бородой, чем и был, вероятно, вызван смех единственного «слушателя». Подвоха бойцы не чувствовали. Легкая вибрация коммуникатора сообщила, что Корович уже здесь и готов поддержать товарищей. Люди в камуфляже подползали к землянке. Замыкали офицеры. Сердце екнуло – в последнем я узнал Стрижака. Просто праздник! На ловца и зверь... Он не командовал, просто присутствовал – как присутствуют посторонние учителя на открытых уроках. Командовал Крупинин – бывший командир воркутинского ОМОНа. Временами я ему завидовал – человек, начисто лишенный любопытства. Он поднял руку – готовность. Боец в авангарде начал приподниматься...

Хлопок – и в метре от входа в землянку расцвел цветок: это Шафранов выбросил гранату. Парень рисковал – могло и завалить. Впрочем, граната была слабенькая, осколочная противопехотная «РГД-5». Дальность разлета осколков значительно меньше дальности броска. Землянка устояла, обвалилась пара кругляков, не отвечающих за устойчивость конструкции. Боец повалился обратно. Офицеры попятились, но и у них за спинами на безопасном удалении рванула граната. Стрижак и Крупинин дружно зарылись в землю. Бойцы катались по траве, кто-то бросился бежать. Вспышка слева, вспышка справа... Вполне достаточно для паники.

– Вы окружены, мужики! – крикнул я. – Ногами к взрыву, и лежим, не шевелимся! Сами сдадитесь или повоюем?

Самый отчаянный вскинул «моссберг», собираясь выпалить на крик. Шафранов выстрелил из землянки. Ружье запрыгало, боец схватился за обожженную руку. Стрижак кинулся прочь – пули из «стечкина» вспахали землю, офицер повалился, закрыл голову руками. Командир спецназа бросился вправо – взрыв! Осколок порвал предплечье, он с воплем рухнул в траву, схватился за пострадавшую конечность. Не летально. Двое на левом фланге предприняли попытку – попытка провалилась.

– Мужики, не испытывайте терпение! – крикнул я. – Убивать не хотим, все мы публика подневольная! Оружие в кучу, руки за спину – и лежим, размеренно дышим!

Они ворчали, чертыхались, но умирать в этот день (как и в любой другой) не хотели. Отбрасывали оружие, укладывались на животы, грызли землю. Хижняк и Корович ходили по поляне, вязали им руки, собирали оружие, боеприпасы, а мы с Шафрановым держали вояк на прицеле. Я вооружился элегантным помповым «Моссбергом 500-А» с 20-дюймовым стволом и пистолетной рукояткой вместо приклада, набил карманы патронами и с ехидной улыбочкой отправился к Стрижаку, который корчился в траве и смотрел на меня без всякого дружелюбия.

– Доброе утро, Александр Витальевич, – поздоровался я.

– Виделись, – буркнул Стрижак. Он хотел добавить что-то матерное, но сдержался, отвернулся. Этого субъекта я сам собирался «стреножить». Щелкнул пальцами Коровичу, он бросил мне обрывок веревки.

Из леса медленным зигзагом выбирались «штатские» – испуганная Арлине висела на руке у бледного Топоркова, топталась Анюта, не зная, куда пристроить руки, деловито семенил Степан.

– На живот, Александр Витальевич, если не трудно, – попросил я. Стрижак, скрипя зубами, вроде бы начал переворачиваться... и вдруг тугая пружина выгнула его дугой – подлетел, и носок сапога вонзился в мой больной желудок. В глазах потемнело от такого «несварения». Первая же мысль: эх, на семь сантиметров бы ниже... Удачный он выбрал момент: все при деле, а у Топоркова на плече столько тяжести, не разгуляешься... Я упал, но ружье не выпустил. А Стрижак уже уносился в лес, петляя как заяц. Я побежал за ним, пересиливая боль. Вскинул ружье, грохот на весь лес, отдача чуть без зубов не оставила. Стрижак нырнул за бугорок, подпрыгнул, помчался дальше, виляя между деревьями. А я уже летел за ним – след в след.

– Помощь нужна? – запоздало крикнул Корович. – Или сам справишься?

– Постараюсь!

Я снова вскинул ружье. Пуля сшибла ветку. Стрижак споткнулся. Я прибавил прыти, помчался как косуля. Мох пружинил под ногами, корявые сучья бурелома тянулись ко мне, как атрофированные ведьмины конечности. Я перелетал через них, хватался за деревья, чтобы не упасть. У Стрижака не хватало выдержки, он начал озираться, злоба блестела в глазах. Движения становились неверными, он споткнулся о коряжину, поднялся, прихрамывая, побежал дальше. Я выстрелил в воздух. Ноги у Стрижака заплелись, он повалился, что-то провыв, а в следующее мгновение я уже обрушился на него, отбросив ружье. Мы мутузили друг дружку, нанося беспорядочные удары. Он порвал мне кожу под глазом. Я рассвирепел, стал наращивать частоту ударов, но быстро выдохся, откатился. Лежал, хватал воздух. Добрался до карабина, передернул отполированное деревянное цевье, отправляя патрон в ствол, и сел на колени.

Он стонал, царапал ногтями землю, хотел встать, но ноги разъезжались. Злоба из глаз буквально вываливалась сгустками. Я никогда не видел Стрижака в таком состоянии. Он поднял на меня глаза...

Я застыл, онемев от изумления. Неоднократно по мере общения с этим парнем я ловил себя на мысли: его лицо мне кого-то напоминает. Но правильный ответ найти не удавалось. Виной всему – как я сейчас понял – были глаза! В нормальном состоянии у Стрижака были другие глаза, обычные, не злые, они сбивали с толку. А вот теперь – пронзительные, колючие. И дежавю из всех отверстий...

Он хрипло засмеялся:

– Прозрел, Михаил Андреевич? Долго же ты шел к этой мысли...

Бешено рыча, я вскинул казенник, чтобы вбить ему челюсть в мозг. Он даже не шелохнулся, смотрел на меня с насмешкой, и взгляд его просто выкручивал... Ругнувшись, я опустил ружье и схватил его за шиворот. Уж теперь у меня достаточно сил, чтобы дотащить этого «мстителя» до «базы»...

Когда я пинками выгнал Стрижака на поляну перед землянкой, измазанного, со связанными за спиной руками, там царила полная идиллия. Штурмовиков, скрученных по рукам и ногам, затаскивали в землянку, общались с ними почти дружелюбно. Все свои, друг друга знают; ну, оказались временно по разные стороны баррикад, бывает... Юрий Власович Крупинин, которому Хижняк бинтовал плечо, пытался убедить моего человека, что нам лучше сдаться. Хижняк придерживался иного мнения – пропасть никогда не поздно, а вот почувствовать себя свободным хотя бы на короткий срок... Степан усиленно мешался под ногами. Топорков, какой-то нервный и бледный, сгребал в кучу оружие. Женщины, обнявшись, сидели на бугорке и в унисон дрожали. Я умилился, глядя на эту картину. Так приятно, когда людей что-то сближает.

– Принимайте спринтера... – Я вытолкал Стрижака «под свет софитов». Он упал на колени, уткнулся носом в землю.

– Живой! – бросилась на шею Анюта (не к Стрижаку, понятно).

– Кто бы сомневался, – проворчал Корович. – Славное утро, Александр Витальевич... А вот ты, Михаил Андреевич, какой-то загадочный. Твои глаза так интересно блестят, аура от тебя исходит волнующая... Может, случилось чего, пока мы тут работали?

Теперь я многое начал понимать. Перманентное чувство, что за тобой наблюдают, мелкие пакости вроде спущенного колеса, неудачи последнего времени, подводящие Благомора к мысли, что, возможно, он не на того поставил... Просто выстрелить в меня было банально и скучно. Стрижак изводил меня исподволь, очень тонко и расчетливо. Люди недоуменно смотрели, как мы выясняем с Александром Витальевичем наши внезапно возникшие непростые отношения. Он лежал передо мной, спокойный, как удав, огоньки ярости затухали в глубине глаз.

– Поправь, Александр Витальевич, если в чем-то ошибаюсь. Кажется, все сходится. Ты вел себя со мной по-приятельски, проявлял завидную выдержку, учитывая твои глубокие чувства ко мне. Ты действительно потерял сестру два года назад. Сволочь одна в нее выстрелила, как ты справедливо подметил. Сволочь – это я, а сестру звали Маша Рыбакова, якобы корреспондент иркутского еженедельника «Байкал». Фактически – сотрудница спецслужбы, выполняющая в Каратае особое задание, связанное с поддержкой заговорщиков. Твой взгляд, обращенный ко мне, – это был ее взгляд, когда я всаживал в нее пулю... Одно лицо, одни глаза. Она талантливо маскировалась, мы провели с ней приятную ночь, и все могло закончиться мило – не случись того, что случилось. Кстати, душкой Мария не была – убивать солдата срочной службы Балабанюка и хорошую девушку Ульяну не было необходимости, однако она это сделала. Убила бы и меня, но я опередил. Как человек вменяемый и рассудительный, ты, Александр Витальевич, все прекрасно понимаешь, но от этого твои чувства ко мне мягче не становятся. Уж не Орлега ли шепнул о случившемся? Больше некому, только он и выжил. Непорядок. – Я раздосадованно покачал головой. – Дважды я сохранял Орлеге жизнь, и всякий раз мне это выходило боком. В следующий раз точно прикончу...

– Да шел бы ты, Луговой, – спокойно вымолвил Стрижак.

– Семейка заговорщиков, надо же... Династия, однако. Это не ваши пращуры царя Павла по башке табакеркой отоварили? Кружок декабристов, заговор Тухачевского, все такое...

– Эй, а ты не сочиняешь, Луговой? – донесся из землянки обеспокоенный голос Крупинина.

Стрижак досадливо поморщился.

– Не сочиняю, Юрий Власович, – повысил я голос. – Не тех ловили. Стрижак подставил нашу группу, а сам он не кто иной, как окопавшийся ренегат.

– Отпусти нас, Луговой, – возбудился Крупинин. – Ты же знаешь, я тебе не враг. Мы приказ выполняли. Доставим вас на базу, разберемся.

– Прости, приятель, поздновато уже... Вы, главное, там раньше времени не развяжитесь, хорошо? Шафранов, затяни-ка их покрепче...

Содержательную беседу мы продолжали уже в лесу, куда оттащили пленника. Дополнительные уши мне были ни к чему.

– Ты знал про нашу «блат-хату», Александр Витальевич, ты знал про моего информатора Плюгача, ты даже знал, чем занимается Филиппыч, и имел определенный интерес к его последней «разработке», связанной с похищением Арлине. Ты убивал двух зайцев – ублажал своих отцов-заговорщиков, стремящихся сорвать мероприятия, проводимые Благомором, и красиво подставлял меня. Все это тебе практически удалось. Задумка Благомора провалилась, группа Лугового уничтожает Филиппыча на глазах у свидетелей... Красота и безупречный профессионализм. Перевербовка Плюгача, выслеживание Филиппыча... Из тюрьмы ты под утро не уехал, отправился за мной, понимая, что зашел далеко в своих играх, а я вот-вот наткнусь на что-то интересное. Мир вентиляции ты знаешь наизусть. Проектировали эту штуку на совесть, воздухотоки мощные, по ним можно ходить, даже бегать. Ты знал, куда я направляюсь. Признайся, ты не стал бы искушать судьбу и наконец пристрелил бы меня? Вот только с линии огня я ушел. Пришлось довольствоваться Плюгачом. Ты не ожидал, что я наделаю такого шороха в тюрьме. Подтянул людей, но им не повезло... Твой единственный прокол, Александр Витальевич, – какого хрена ты в Торгучаке изображал маскарад? Корову у пейзанина реквизировал, вырядился, как хрен знает кто... Непростительная ошибка. Девушка тебя запомнила. Не надо самому затыкать все дыры. Задача руководителя – грамотно организовать и расставить людей...

– Хватит зубы заговаривать, – поморщился Стрижак. – Переиграл меня – молодец. Что дальше? Убьешь? Выпустишь?

– Мне смерть твоя не нужна, Александр Витальевич. И глумиться над тобой нет ни времени, ни желания. Крупинин все слышал, небольшая проверка – и тебе каюк. Остается в бродяги податься. Или пулю в лоб – это дело, как говорится, вкуса. Но ты не спеши, Александр Витальевич, мы еще не закончили. Давай-ка по-быстрому: кто такая Арлине, откуда ее привезли, чем занимался Филиппыч и что тут, собственно, происходит? Ты работник отдела «Ч», должен не только знать, но и участвовать. Расколешься?

– Не скажу я тебе ничего... – Пленный побледнел, глаза затянулись тоскливой поволокой.

Без благосклонного отношения допрашиваемого мы бы ничего не добились. У нас в землянке кое-что имелось для проведения продуктивных бесед. Бутылка водки – неприкосновенный запас (сущий пустяк в сравнении с запрятанным в багажнике самогоном), и вещество, облегчающее понимание, в одноразовом шприце. В комбинации оба компонента давали требуемый результат.

– Просим прощения за антисанитарию, Александр Витальевич, – вежливо извинился Шафранов, всаживая иглу в вену офицеру. – Так, еще секунду, умничка, потерпите... еще несколько секунд... молодчина вы у нас, Александр Витальевич. А теперь крепенькой – за маму, так сказать, за покойную сестрицу, не чокаясь...

Мы отвернулись, когда Стрижак замычал, задергался, давясь потекшим в горло пойлом.

– Чудак-человек, – пожал плечами Хижняк. – Лично я бы сейчас эту поллитру – с аппетитом, со свистом, без закуски...

Стрижак менял окраску, закатывал глаза; периоды покоя чередовались припадками, похожими на эпилептические. Веселья никто не испытывал. Арлине стошнило, она вцепилась в плечо Топоркову. Тот судорожно сглатывал, бледнел. Анюта смотрела на меня огромными выпуклыми глазами – словно только сейчас узнала, кто я такой. Корович и Хижняк нервно курили, Шафранов облизывал горлышко бутылки, зачарованно глядя на метаморфозы допрашиваемого.

Тот отвечал на вопросы, давясь и путаясь словами. Глаза его при этом были закрыты, жирный пот покрыл лицо, он часто дышал. И снова эта пурга о параллельном мире, я не мог больше о ней слушать. Не существует параллельных миров! Но именно этой проблемой и занимались режимные «отрасли». Аномальных мест в Каратае предостаточно, не исключено, что «дыры» имеются и еще кое-где – с исследованиями Стрижак не завязан. Обеспечение процесса доставки граждан сопредельных измерений – ближнего, в некотором роде, «зарубежья». Проверка, способствование «акклиматизации», отправка по предписанным маршрутам. В отличие от меня, он никогда не хотел знать больше, чем положено. Проявлял осторожность, в чужую епархию не лез. Шпионы из параллельного мира промышляют в нашем мире, шпионы из нашего мира промышляют в параллельном. Филиппыч контролировал процесс, был завязан на особо важных схемах. Плата принималась либо драгметаллами, либо услугами. Заключались «официальные» контракты, согласно которым людей готовили к «заброске», обеспечивали деньгами, документами, легендами. Трудно осмыслить, но у обитателей соседних миров масса интересов в нашем, и наоборот... Серьезный инцидент произошел недавно в штате Пенсильвания, недалеко от научного центра, занимающегося разработками «умной» пули по заказу Министерства обороны США. Неприметный киллер, прикинувшийся рыболовом, расстрелял машину с двумя пассажирами и скрылся. У убитых обнаружили дипломатические паспорта Российского государства. В списках значатся. А начали проверять – отпечатки пальцев у погибших господ оказались совсем другие. Нет таких людей – не существует в принципе. С трудом замяли, пока не пошла волна... Случай с Арлине – результат «непонимания» между нашими людьми, ведущими бизнес в отдаленном уголке, и крупным чиновником из «потусторонья», отказавшимся принять взятку...

– Давай без подробностей, – перебил я, – нам это не нужно. Где осуществляется переход?

Да, я слышал про это место. Распадок Бушующих Духов за долиной Ветров в Каскадных горах. «Дальний» восток Каратая, верст сорок от долины Черного Камня. В распадке – база отдела «Ч», территория охраняется, как Форт-Нокс, координаты Стрижак назвал на память. Я заставил его повторить, запомнил. До распадка проложен вертолетный маршрут с промежуточной базой в Бурундусе. База охраняется, но без особого рвения. Пеших путей до распадка не придумали, только по воздуху. «Прямого попадания» из долины Ветров в распадок нет. Отвесная горная стена. Если есть желание, можно пуститься вплавь по реке Шалдон, прорезающей Каскадные горы, но река петляет, путешествие может растянуться не на тридцать верст, а на шестьдесят или даже семьдесят. Места неосвоенные, злые, непредсказуемые. Ориентиров на суше дать никто не может. Координаты известны лишь специально обученным пилотам, имеющим соответствующие допуски... Что он может сказать о непосредственном процессе «перехода»? Лично не ходил, не знает, но вроде ничего запутанного – пещера, лифт, шлюз, спросить у отзывчивого «швейцара»...

– Ты так его расспрашиваешь, словно собрался переселиться в иной мир, – настороженно заметил Корович.

Голова кружилась от полученной информации. Я догадывался, что сказка иногда становится былью, но чтобы так обыденно! Летели минуты, действие «снадобья» проходило, Стрижак мучительно возвращался в нормальное состояние. Он уже не дергал плечами, физиономия цвела, он тяжело дышал, молитвенно таращился в небо. Люди выбирались из ступора, обменивались фразами. А я словно очутился в вихревом магнитном поле – происходило что-то в голове, вот только что? Я упустил что-то важное... вернее, я чуть не упустил что-то важное! Голова кружилась, рябь плыла перед глазами. Мне показалось, что Стрижак подает кому-то знак глазами. Быстрый жест, выразительное движение морщин в уголках рта – дескать, давай, не тяни, сколько можно тянуть? И вновь расслабленное лицо. И опять в следующий миг быстрый перевод глаз – не смотрю ли я на него? Я скорчил отсутствующую мину, уставился в пространство – и снова на него. Нет, уже не казалось. Он подавал кому-то знак – действуй, не тормози, еще не поздно. Тучи разлетелись в голове, ураган продул мозги... и снова все запуталось. Я чуть не задохнулся от волнения. Трудоемкое это занятие – задыхаться от волнения и не подавать при этом вида. Что это было? Кто за спиной? Да все у меня за спиной! Семеро или сколько их там... На кого смотрел Стрижак? Он понял по моим глазам, что я уже в курсе, заскрипел зубами. Второй укол – и пусть расколется? Поздно. Голова лихорадочно работала. Кого этот тип переманил на свою сторону? Или изначально мой человек был на той стороне, прикидываясь в доску своим?.. Корович? Мрачный Хижняк? Рубака парень и балагур Шафранов? Ох, как любят слуги двух господ выступать балагурами и душой компании... А почему именно свой? А вдруг... Анюта? Я похолодел от этой мысли. Так нечестно, не имел я права ее подозревать. Но... вдруг? А если не случайно оказалась она в баре гостиницы, где я ее впервые увидел?..

Нет, неправда! Предатель в группе, только так Стрижак мог следить за моими действиями и иметь информацию о нашей работе. О Плюгаче, о «блат-хате», о многом другом. Я стряхнул с плеча «моссберг» и резко повернулся:

– Все стоим, никто не шевелится! Молчим, смотрим мне в глаза, друзья и подруги!

Чего я хотел добиться? Провести психологический тест? Их лица вспыхивали в мозгу, как лампочки. Корович, облезающий от удивления – худой, как Кощей на диете, весь седой и щетина седая; Хижняк, озадаченно приподнявший бровь; Шафранов открыл рот. Коротышка Степан нелепо застыл в балетном «па». Окаменели Топорков и слившаяся с ним Арлине. Хлопала глазами Анюта и быстро покрывалась трупной сыпью...

– Проблемы, командир? – выдавил из себя Шафранов.

– Заткнись, – бросил я. – Один из нас не прост, не так ли, ребята? Оружие на землю – все!!!

В этот миг и сдали нервы у предателя. Отчаянный визг – и Арлине со скоростью, немного уступающей начальной скорости пули, проделала дугу, покатилась, пока не ударилась о пень. Дернулся Хижняк, развернулся, вскидывая руку со «стечкиным». Прогремел выстрел. Пуля предназначалась мне, но так некстати на линии огня оказался Хижняк. Брызнуло из черепа, окатив застывшего в «па» Степана. Хижняк, подозревать которого было глупо, рухнул как подкошенный. А Топорков, оттолкнув пустившегося наперерез Шафранова, проделал олимпийский прыжок и влетел в сомкнувшийся за его спиной кустарник. В траве остался пистолет, который он выронил, – больше никого не убьет...

– А что это было? – бормотал обтекающий органикой Степан. Столбовая болезнь сразила человечка – стоял ни жив ни мертв.

– Сука!!! – взревел Корович, бросаясь в погоню.

– Лови его!!! – закричал Шафранов и тоже метнулся – с высокого старта.

Излишне напоминать, что я тоже бежал, высоко подбрасывая ноги, едва различая мелькающую в кустах спину «малолетнего» негодяя.

– Подождите, я тоже бегу! – всполошилась за спиной Анюта.

– А я?.. – опомнился Степан.

Мы неслись, охваченные праведной яростью. Каков паршивец! Стреляли на бегу, но этим только придавали прыти длинноногому Топоркову. Молодость побеждала. А я уже чувствовал, что задыхаюсь, праздничные залпы плясали перед глазами, все труднее было перепрыгивать через горы бурелома, продираться сквозь глухой подлесок. Я уже не видел его спину. Остановился, выпустил все четыре оставшихся в обойме патрона, застыл, прислушиваясь. Ветки хрустели где-то впереди. Живой, подонок! Я побежал, тяжело переставляя ноги, отдуваясь. С воплем где-то сбоку повалился Корович – не удержала земля товарища. Грязно выругался оступившийся Шафранов – звук был такой, словно он лбом протаранил осину. Я вырвался вперед... и не заметил, как лес вдруг круто пошел вниз; я бежал по склону, заросшему редкими деревьями. Внизу – густые заросли ивняка, там трещали ветки и мелькала голова Топоркова. Вскинул по дури ружье, забыв, что оно пустое... и проворонил вьющийся под ногами корень!

Остаток пути я не бежал, а катился, вопя дурным голосом, отбивая бока, обрастая ссадинами и шишками. Взмыл с бугорка, как лыжник с трамплина... и завяз в молодом боярышнике.

Сознание оставалось где-то рядом. Все, закончил преследование. Я выбрался из «амортизатора» и начал вытряхивать звон из ушей. Прихрамывая, подбежал Корович, бросил под ноги потерянный мною «моссберг».

– Твоя клюка?

– Моя, спасибо...

– Ушел, гад... – Он свалился рядом, захлебывался кашлем, не в силах восстановить дыхание. – Нет уж, Михаил, уволь, такие пробежки уже не для нас... Старый конь, конечно, борозды не испортит... но, мне кажется, ты только что одну испортил...

Мы истерично хихикали, кашляли. Подбежал Шафранов – тоже на излете, хотя и помоложе нас с Коровичем. Бодание с осиной не прошло даром: на лбу у парня цвел шишак – словно вторая голова пробивалась из первой.