Помоги проекту - поделись книгой:
Я на четвереньках куда-то подалась, волоча за собой спальник. Борька наступил на него – он отцепился.
По тайге действительно кто-то шел. Незнакомец не таился – производил при ходьбе демонстративный треск. Борька пальцем показал на сосну у края полянки. Тем же пальцем изобразил полукруг: «огибн
Я затаилась. Неуютно тут было. Нога вошла во что-то мягкое, податливое, но времени подумать, куда я попала, уже не было. Я подняла пистолет...
На поляне появился Турченко. Я так и думала. Вошел по-свойски, без опаски. «Каштан» висел на плече стволом вниз. Оглядел полянку, сбросил оружие, мешок, присел у костра. Сдержанно кивнув Липкину, повернул голову. Глаза насмешливо заблестели.
– Даша, не сиди в муравейнике. Укусы муравьев не всегда полезны.
Я пронзительно заверещала, выдернув ногу. Не переставая голосить, заметалась по полянке, стряхивая с ног невидимых монстров. Сбросила сапог, принялась выколачивать его о землю.
Борька с Турченко смотрели на меня почти серьезно и... как-то одинаково. Когда я перестала отплясывать и, тяжело дыша, плюхнулась к костру, Липкин без тени юмора заметил:
– Сдурела баба.
– Венгерский танец, – добавил Турченко. – Послушайте, господа, я, может, не в той плоскости соображаю... Ваша пальба – это плановый семейный скандал или приглашение?
Нас интересовали две вещи: почему распалась группа и при каких обстоятельствах Турченко начал мое преследование в ущелье.
На каждый вопрос он давал ясный, исчерпывающий ответ. Членство в группе Турченко прекратил по причине недостойной, но уважительной. Из страха. В один прекрасный миг он отстал от отряда, свернул в ложбину и некоторое время двигался параллельным курсом. На «одиночное плавание» его подвигла моральная обстановка в коллективе.
– Это и вправду «Последний герой», ребята, – жаловался очередной изгой. – Интриги, клубы по интересам... Тихушники, блин. Вас утопили качественно. До меня позднее дошло, что топить вас оснований не было. Что с того, что вы присоединились последними? В любом деле есть последний, все не могут быть первыми. Невзгоду словно подменили. Столько грязи вылить на каждого из вас! Все припомнила: и как ты, Борис, выносил Дашу из вертолета, и перешептывания по углам, и явную выдумку, по ее словам – так называемый телефонный разговор перед рассветом... Больше всего ее возмущало, что ты не узнала голос говорящего. И смерть Боголюбова припомнила – дескать, только медик мог вкатить командиру отравляющее вещество в такое место, что тот и не пукнул...
– Да любой мало-мальски подготовленный мог, – буркнул Борька, – невелика наука.
– ...А Усольцев – тот еще подпевала! То ли заклеить ее собрался, то ли нутром подхалимским старшую почуял. Ваши косточки перемыли, так он на меня наехал. Рожу хитрую сделал и говорит: «Ты, Сашок, я слышал, в Камнегорском отряде числишься? Под руководством Белова Иван Иваныча?» – «Не Иваныча, – говорю, – а Игнатьича. И не Белова, а Б
На месте крушения Турченко не был, хотя искал он его дотошно. Пошатайся еще минут двадцать, глядишь, и выбрался бы к самолету – уже стоял на краю оврага, когда увидел в придонных зарослях идущего человека (при этом он выразительно перехватил мой взгляд). Обрадовался, но природная осторожность настояла – дал мне пройти, спустился по откосу и пристроился сзади. Правда, мистика пошла: то была баба, то вдруг пропала. Он помчался бегом, но никого в пади уже не было, прямо наваждение какое-то.
– Ты куда подевалась, Даш? У меня аж волосы дыбом...
– А вот, – гордо сказала я. – Сквозь землю провалилась.
В итоге измотанный горе-спасатель предпочел не выяснять, где кончается овраг, а, ненормативно выражаясь, полез в гору. Уснул он в гигантском дупле уродливо-сказочной сосны, где было тепло, сухо, по размеру, и не принимай его периодически жуки-короеды за дерево, все было бы терпимо. В дупле он и проснулся, когда на востоке стали бесшабашно палить. Доведенный до крайности, спасатель быстро сообразил, что двум смертям не бывать, и, не скрываясь, побрел на восток.
– А вертушку из болота, между прочим, выковыривали два дня, – не в строку заметил Борька, вороша палочкой пунцовые поленья, – пока не пригнали «Ми-12» из Троицкого. Приподняли над болотом, трупики вынули и обратно опустили. Вот и не осталось одаренных детишек в Ытык-Кюеле.
Турченко помрачнел. На приятном открытом лице судорожно шевельнулись скулы.
– Но ты и вправду, Сань, смотрелся неубедительно, – хрипло раздалось из кустов. – Лично мне по барабану, но Усольцев поймал тебя конкретно...
Экая неожиданность. Я осталась сидеть, замороженная, вытаращив глаза. Борька с Турченко вскочили, единовременно взметнув стволы.
– Ко мне! – рявкнул Борька. – И без глупостей!
– Обнажи личико, Гюльчитай, – хмыкнул Турченко.
Ветки затряслись, и на полянке появился самый незаметный в нашей компании – Сташевич.
Жизнь не баловала нас. Физиономически Сташевич узнавался, но при этом возникало чувство жалости. На лице, точно камуфляж, цвела грязь. Мокрый, как водяной, уделан всем, на что щедра тайга: от уснеи и хвои до жухлой ромашки. Сутулился, смотрел исподлобья.
– Бодался с кем-то, – предположил Турченко, с подозрением разглядывая прибывшего.
– Мир входящему, – приветствовал Борька. – Ты один?
– Один, – прохрипел Сташевич, выдвигаясь к центру поляны. Вид у него, конечно, был возмутительный. – Сама ты страшенная, – огрызнулся он, предвосхищая мой робкий вопрос, снял с плеча и бросил к костру набитый чем-то мягким мешок. – Держите, коллеги. От нашего стола вашему.
– Голова Невзгоды? – пошутила я.
Все рассмеялись, громче всех Борька. Напряжение, сковавшее людей, ослабло.
– Рыба-сом, – объяснил Сташевич. – Они по дну обычно лазят, хрен доберешься. В Сибири вообще редко встречаются. А тут бреду по мелководью, смотрю, змеюга из глубины хвост кажет. Пожрать, наверное, поднялась. Я пулю не пожалел, а потом вытаскивал ее, гадину, полчаса, наверное. Оттого и мокрый. Она скользкая, вся в соплях – у сомов ведь чешуи нет.
– Молодец, – похвалил Липкин. – А ты точно один?
– Да точно, – сплюнул Сташевич. Купание в холодной воде (даже не само, а прогулка в мокрой одежде) не замедлило сказаться – он надсадно хрипел и с болью сглатывал.
– Я так и знал, что это Невзгода, – возбужденно защелкал пальцами Борька. – Она не придет. Я сразу ее, стерву, раскусил. То прозорливой прикидывается, то паинькой, то никакой, то власть узурпирует, когда ее вакуум образуется... А что в этом странного, мужики? Мы живем в эпоху, когда происходит стирание граней между мужской и женской работами. Серьезно, коллеги, недалек тот день, когда баба и коня с мужиком на скаку остановит, и в горящий Госдеп США войдет, положив охрану...
– А чего ж ты за ней приударить хотел? Вона как обрабатывал – издалека, – ехидно заметила я.
– А чего тут стремного? – расширил глаза Борька. – У меня основной инстинкт работает, между прочим, как часы. Гормоны в крови бушуют. За кем мне ударять, за тобой, что ли? Да мне твой муж такой основной инстинкт промеж рогов покажет, что я навеки дорогу к вашему брату позабуду... Но согласись, Дашок, и отдай мне должное – я недолго этой ерундой занимался. Воскресенье, понедельник – не больше. А потом – как отрезало.
– Ладно, заткнись, – сказала я. – Вся твоя трепотня – пустые звуки «му». По спутниковому аппарату разговаривала не женщина.
Борька обиженно надулся. Дескать, вечная история – только замыслишь выгодное дельце, как придет баба и все испортит. Пока он дулся, простуженный Сташевич описал свою часть приключений. У самолета он не был, труп Усольцева не видел и вообще пришел с другой стороны – с юго-западной. От Невзгоды с Усольцевым он не сбегал в отличие от Турченко. Просто обнаружил в один момент, что находится в лесу в гордом одиночестве. Что этому предшествовало, он помнил неотчетливо. Был момент, когда зацепился курткой за сучок, перелезая через поваленное дерево. Была лисья нора, из которой блестели глаза. Густой частокол волчьего лыка, опасный торфяник, поросшая мхом яма, в которую он по неосторожности свалился. Но все это время где-то неподалеку различал голоса спутников. То впереди, то справа. А потом вдруг перестал. Не в привычках Сташевича кричать «ау». Он продолжал идти сквозь ельник, по дороге переждал короткую, но бурную грозу, а когда вышел из темного леса в светлый, то понял, что произошло одно из двух: либо он сам потерялся, либо ЕГО «потеряли»...
– Усольцев не приставал к тебе с вопросами? – спросил Турченко.
– Еще как, – оживился Сташевич. – И меня поймать пытался, детектив хренов. Он информацией владеет на любой вкус – даром, что ли, пасется при республиканском оперативном штабе? Но я ему не дал порезвиться. Я прекрасно помню, зачем в августе в Таманган доставляли аэромобильный госпиталь – сам же его и доукомплектовывал.
– Ты врач? – удивилась я.
– Я грузчик, мэм, – с достоинством ответил Сташевич. – Но я знаю, сколько гектаров китайцев приходится на полезную площадь Сибири; сколько детей у командира поисковиков в Тамангане; какова допустимая концентрация углекислого газа в атмосфере; почему волки не оглядываются и сколько наших погибло при эвакуации жителей поселка Каргыт, окруженного горящей тайгой. Об этом не писали и не показывали по ящику. Это в Москве поднимают вой по каждому горящему торфянику – мол, надо же, задымленность... А у нас сие в порядке вещей – такая задымленность, что люди пачками гибнут. И никому не интересно. А еще я знаю, как с двадцати шагов пробить человеку ножом яремную вену, – добавил Сташевич немного не в тему, но с гордостью.
– Ха, – сказал Борька. – Охотно бы с тобой перекинулся. Я тоже с двадцати шагов щепку разбиваю.
Наступила тишина. Где-то крикнул филин, растревожив сонных обывателей леса. Птица пересела с ветки на ветку, кто-то пробежал по стволу...
– Выходит, Усольцев с Невзгодой остались вдвоем, – как бы сам про себя зловеще бурчал Борька. – Хм, ну что ж. Это кое о чем говорит, не правда ли, коллеги?
Я не могла избавиться от неприятного ощущения, что Борька Липкин решил восстановить историческую справедливость. Он целенаправленно и мстительно топил Невзгоду – ровно так же, как она, тасуя факты и измышления, топила его. Окружающие не могли этого не заметить.
– Попалась Невзгода, – скептически хмыкнул Сташевич.
– Конкретно, – согласился Борька. – Где двое, там и труп.
– А кто же тогда идет по лесу? – вдруг вполголоса заметил Турченко, и все замерли, как парализованные.
«Китайский перебежчик», – подумала я. Заблудился.
Человек шел с юга. Оттуда ухал филин и стучали лапки по стволу – верный повод насторожиться. Но мы его проигнорировали. Но теперь бурелом хрустел просто неприлично – кто-то брел на свет, словно переросший мотылек с обломанными крыльями.
Борька и Сташевич опомнились одновременно. Переглянувшись, подняли стволы и стали расходиться. На поляне остались я и Турченко. Очень мило.
– Я, кажется, догадываюсь, кто это, – равнодушно сообщил он.
Я, кажется, тоже. Китайский перебежчик.
Когда из кустов появилась Невзгода, Турченко не выдержал и захихикал с каким-то параноидным надрывом. Посмотреть там, конечно, было на что. Зрелище бесподобное. Вы когда-нибудь видели лешего (или лешую, как ее там)?
– Доброй ночки, госпожа Штыкман, цел
– Она не Штыкман, она Невзгода, – напомнил Сташевич.
– Скорее приблуда, – внес поправку Турченко.
Тут уж и я не выдержала – захохотала как подорванная.
– Ну-ну, смейтесь, смейтесь, – проворчала Невзгода, с кряхтением садясь у костра. Вытянув руки, она стала греть их над пламенем. Если эти опухшие конечности, густо вымазанные зеленью, собрался целовать Липкин, я бы с удовольствием посмотрела.
Она вся, с ног до головы, была уделана грязно-зеленым мхом. Похоже, девочка хорошо упала и долго катилась. Щеки обвисли. В потухших глазах не было ни злости, ни решимости, только усталость да познание истины, что мир – полная хренота. С этой верой она и пришла к нам – сдаваться на милость.
– Поесть дайте, ироды... Сутки ж не ела... – прошептала она, не отрывая глаз от костра.
– Я понимаю, мадам, вы питались исключительно «Орбитом», – встрепенулся Борька. – Вам как накрыть – с сопроводительным коньячком или без? Не знаю, как у вас, мадам, но у нас на Колыме принято к чужому столу приходить со своим угощением. Вот берите пример с господина Сташевича...
– Слушай, артист погорелого театра, перестань изгаляться, – перебила я. – Перед тобой больная голодная женщина, ты пытался за ней приударить, помнишь? А ну, давайте, мужики, у кого чего не съедено...
Она не говорила – нашептывала. Самолет она не видела, про Усольцева не знала. Пару раз ей чудилось тарахтение вертолета – на звук и шла. Лейтмотив повествования Невзгоды сводился к следующему: «Это не Сташевич потерялся, пусть не свистит, это Я потерялась!» По ее мнению, дело происходило так. К утру четверга их осталось только трое: Люба, Усольцев и Сташевич. Поначалу двигались цепочкой, Люба замыкала. Когда пошли торфяники и бурелом, они растянулись в шеренгу – каждый сам выбирал дорогу. Обычно осторожная, в этот день Любаша дала промашку: не заметила коряжину под ворохом прелой листвы и упала, подвернув голень. Кость осталась целой, но боль ниже колена была такой, что слезы брызнули из глаз. Кожу рассекло, нога вокруг ранки посинела. Пришлось остановиться и обработать повреждение перекисью. О помощи она никого не просила, в чем и заключалась ее ошибка. Товарищи ушли вперед – в этом не было ничего странного: на опасных участках внимание концентрируется, человек сосредоточен на своем, он напряжен и не видит, что происходит рядом. Люба ковыляла на север, догоняя своих. Началась гроза – ливень хлынул яростно и густо. Тут она и почувствовала себя в полном дерьме. Дороги нет, спрятаться негде. Плюс новое падение – поскользнулась на сыром мху и скатилась в овраг. Пыталась выбраться на четвереньках, но снова сорвалась: нелегко передвигаться по пересеченной местности, когда по спине хлещет, словно розгами. Она поняла, что это бог ее наказал. Свернулась клубочком и лежала, пока не кончился дождь. Только крепкий организм да занятия аутотренингом не дали ей загнуться. Когда закончилась гроза, никого из своих она уже не нашла. А потом начались мучения посильнее каторжных. На ходьбе ушиб не отражался, но прикосновение к ране любого предмета рождало дикую боль. На болотистом участке она застряла. Напрямик не пошла, долго искала обходную дорогу. В результате к первому оврагу, рассекающему долину от Хананги до кряжа, она вышла лишь к половине четвертого дня, а к шести добрела до третьей расщелины, где и упала замертво, не найдя в себе сил совершить подвиг...
В доказательство своих слов она закатала штанину и показала сгусток ниже колена. Мы молчали. У каждого выжившего в этой группе имелась своя правда, объясняющая суть вещей, однако чья-то правда была чересчур уж поддельной.
– Какие мы все ангелы, – вздохнул после долгого молчания Борька. – Крылышки не чешутся, нет? Лично у меня, кажется, чешутся. А ведь кто-то из нас кокнул Усольцева и прикарманил перевозимый из Тикси груз...
Об этой новости до сей минуты знали только мы с Борькой. Реакция последовала незамедлительно. Сташевич открыл рот и заболел столбовой болезнью. Невзгода выронила ложку, которой выскребала остатки каши из банки Сташевича. У Турченко по-стариковски наморщился лоб (слишком рельефно для одной лишь задумчивости).
– И вовсе не факт, что груз прибрал к рукам заинтересованный в нем человек, – дополнил Борька. – Любой мог. Например, Дашка – из вредности.
Моя голова превращалась в чугунный котел. Нужно было что-то сказать. Или спросить. Но что?
– Ума не приложу, как можно прикарманить груз целого самолета. Он маленький? Или похититель подогнал подводу? – брякнула я.
Осталось выдержать их взгляды. Я выдержала, не развалилась. Уж если я выдержала взгляды тех парней в зимовье...
Утром ели рыбину, добытую Сташевичем. Ее мясистая, плоская морда с запорожскими усами очень напомнила мне физиономию начальника тренировочного лагеря Рахманова. Вот кого бы я с удовольствием съела! Половину рыбины мы оставили на светлое будущее, остальное посекли на куски, которые Сташевич со знанием дела насаживал на края заостренных прутьев, а сами прутья вкручивал в землю с наклоном к огню.
– Старый таежный способ, – похрипывая, разъяснил он. – Колья называются рожнами. От них и пошло выражение «лезть на рожон». Вкуснятина, коллеги. К сожалению, полить рыбку нечем, придется сухую есть; но ничего, сладим...
На гастрономические изыски сегодня никто не претендовал. Ели жадно, обсасывая кости. У кого имелась вода, выставляли для всеобщего пользования – с водой в тайге не проблема, наберем у первого же ключа (а пить придется много – рыба водичку любит). Закончив трапезу, Сташевич закурил. Смолил он уже не свои, а командирские – у покойного Боголюбова имелся стратегический запас «Престижа».
Остальные не курили. Турченко с Невзгодой исподлобья рассматривали Липкина. Борька делал вид, что это его не касается, и ковырял в зубах травинкой. Затем они дружно, словно сговорившись, посмотрели на меня. Я опустила глаза. История с подозрением повторялась по спирали. Не знаю, в виде фарса или трагедии, но на душе опять заскребли кошки. Причина была ясна: из обобщенной версии случившегося, сотканной из «показаний» всех фигурантов, выходило, что только мы с Борькой побывали на месте крушения. А в версию о пропаже груза они обязаны верить лишь с ЕГО слов – поскольку я стояла на своем, как монумент на постаменте: на борт не поднималась, груза не видела. Зато одна я видела труп Усольцева, что с некоторых позиций моей безопасности тоже было не очень хорошо.
– Так, – сказала я, исполняясь решимости, – хватит. Натерпелись. Полагаю, никто не оспорит мои слова: мы – спасательная команда. Спасать некого. О грузе мы не информированы, особых указаний не имеем, а потому его наличие или отсутствие нам глубоко фиолетово. Если у кого-то особые указания есть, но он молчит, – это его трудности. Мое предложение таково: снимаемся с якоря, оккупируем ближайшую сопку и привлекаем к себе внимание. Вертолеты летают. Если нас не заметят, стараемся определить, откуда они взлетают – у них имеется посадочная площадка. Если и здесь терпим неудачу, продолжаем движение на север – до Хананги. Рубим плот, спускаемся по течению – до первого населенного пункта, – где и напиваемся в стельку. Ведь Хананга не ручей, на ней должны быть поселения?
– Магалай, – пробормотал Липкин, – зверовая ферма. Километров семьдесят сплава. А то и девяносто...
– Десять часов работы, – фыркнул Сташевич. – Ерунда.
– Но там ни транспорта, ни почты, – предупредил Турченко. – Вертолет два раза в месяц. Бани нет. У них еще Советский Союз не кончился.
– А он там был? – съехидничала Невзгода.
– Мы начинаем привередничать? – удивилась я. – Или кому-то очень не хочется отсюда уходить? Я вас внимательно слушаю: КОМУ не хочется?
Попробовал бы кто возразить. Молчали как убитые.
– Молодец, Дашок, – похвалил Борька. – Считай, как мужик ты состоялась. Многоликая ты наша.
– Принимается, – согласился Турченко. – Слушали, постановили. Предложения?
– Есть такая сопка, – задумчиво изрек Сташевич, – около мили на запад. Высокая, зараза... За ней еще речка протекает, где мы с сомом сцепились.
– Молоток, Сташевич, – заулыбался Липкин. – Послушай, а как тебя зовут? А то мы всё «Сташевич» да «Сташевич». Мамка-то как тебя нарекла?
– Да господи... – вздохнула Невзгода. – Олегом его мамка нарекла.
– А ты откуда знаешь? – нахмурился Турченко.
– А чего я только не знаю...
Скала являлась фрагментом ущелья, метров на двадцать возвышающимся над местностью. Она напоминала выбритую макушку католического попа – при условии, что поп стар, бугрист и страдает асимметрией теменной части черепа. Подножие сопки с трех сторон замыкали кривые сосны, четвертая сходила в обрыв, сливаясь с кромкой внушительного оврага. Путь к вершине был тернист и небезопасен.
– Без страховки трудновато, – оценил высоту Турченко. – Со студенчества не занимался барранкизмом, не уверен, что восстановлю навыки.
– Попрошу не выражаться, – хмыкнул Борька. – Это из области сатанизма, что ли?
– Это из области лазания по замерзшим водопадам. В Дагестане в начале восьмидесятых мы проделывали смертельные номера: карабкались, как по сталактитам. Но при обязательном участии страховки и ящика «Мартовского» по возвращении.
Поделиться книгой: