Здесь стреляют только в спину

Я в полезных ископаемых не спец. Для меня и медь, и платина блестят одинаково, если вообще блестят. Но не станут серьезные спецслужбы гонять без причины самолет с образцами пород, а потом устраивать истерику по поводу банального (страна такая) крушения. Значит, стоящая вещь.

В бумагах я прочла немногое. Перелистала несколько страниц. «Описание месторождения «4W-25» (чертова терминология...), отчет неких Прудникова и Листвянского о характере, концентрации залегания и количественном составе элементов «М», «G» и «Q» – обширный, на семи сколотых листах, с малопонятными расчетами и специфическим жаргоном; докладная записка Кащеева – начальника службы безопасности фирмы «Север» – некоему господину Аверьянову о том, что...

В этот момент южнее озера, метрах в пятистах, бабахнул выстрел. Словно эхо от моего «макарова» докатилось до далеких скал и ударило по камню...

За первым выстрелом прозвучали еще два.

Докладная записка господина Кащеева осталась неизученной. Я насторожилась. В этом лесу, кроме меня, в живых осталось только пятеро, так что... Хотя, возможно, уже и меньше – тремя выстрелами при желании можно убить трех зайцев...

Я закрыла папку, закрыла сундучок (замок висел, но края сходились) и стала искать, куда бы его сунуть. Тайничок нашелся в трех шагах. В этом месте завершалась полоска намывного берега с темным таежным песком и начинался обрыв высотой в полметра. В нем зияла то ли трещина, то ли нора, куда я и отправила чемоданчик. Придвинув к обрыву здоровый камень, заслонила тайник, забросала сухой травой. Затем извлекла из-за пояса на спине пистолет, с ужасом обнаружив, что тот снят с предохранителя (чуть ползадницы не отстрелила, кулёма!), поправила рычажок и стала выбираться из озерных красот.

Приключения продолжались. Я обязана была пойти на выстрел. Бегать от людей в моей ситуации было как-то глупо. Можно и не афишировать свое присутствие, залечь где-нибудь в укрытии, а там уж по обстановке...

Обстановка, как всегда, ужасала. Трех зайцев не положили, но с одним расправились жестоко. Тело в защитном одеянии лежало посреди поляны, в трех шагах от самолета. Поза лежащего не вызывала сомнений – человек не спит. Он лежал лицом в траву, разбросав конечности и неестественно вывернув позвоночник.

Я не стала спешить. В Царствие Небесное никогда не поздно. Я наблюдала за оврагом. Но все было тихо. Тайга скрывала присутствие разума. На месте крушения никто не проводил «спасательных» работ. Лежало одинокое тело и белели ромашки...

Я скользнула из расщелины и, перебегая от дерева к дереву, спустилась на дно оврага. Тело не шевелилось. На спине выделялись два кровавых пятна – одно в районе сердца, другое чуть правее. Еще одно пятно красовалось под кепкой, ниже затылка. «Мастер летального исхода» выстрелил человеку в спину, а когда тот упал и продолжал подавать признаки жизни, произвел еще два выстрела – в сердце и в голову. Потом куда-то смылся.

Я знала этого человека. Но чтобы окончательно развеять сомнения, наклонилась и перевернула. Подо мной лежал Усольцев. Лицо в крови вперемешку с грязью, челюсть всмятку, зубное крошево по всему лицу... Глядя на эту кашу, я, кажется, начинала понимать, чем выходное отверстие отличается от входного.

В глазах Вадима царило вселенское изумление – за что? Умирать сегодня он явно не собирался. Я тоже пока не спешила. Сжала пистолет и принялась в сотый раз озираться. Никого. Густые ели каскадами вздымались на склоны, хмуро наблюдали за моими фигурными метаниями. Дул ветерок, теребя рваную обшивку самолета. Неторопливо покачивались жгуты проводки. В продуваемом фюзеляже что-то ритмично поскрипывало – словно маленький леший разгуливал по салону...

Я была измотана до предела. Думать не могла. А ведь пища для ума – колоссальная!

Нужно было уходить, но куда? Обниматься с сундучком уже не прельщало. Он неплохо устроился под обрывом, пусть и продолжает. Душа с телом молили об отдыхе. Опустошенная, я побрела на запад – по пади оврага. Уйти километра на два, забиться в какую-нибудь щель, обложиться пахучей травой...

* * *

Овраг сужался. Склоны становились круче, деревья смыкались, висели над головой. Тайга мрачнела, давила на сознание. Поневоле заработала голова. В один из моментов просветления я поняла, что за мной кто-то идет. Не просто так шуршала осыпь за спиной и ветви ломались. Чудились шаги – словно кто-то нагонял меня, а потом приостанавливался, тянул резину, как бы размышляя, стоит ли раскрывать себя. Я заметалась на тропе – что делать?! Побежала дальше, до ближайшего изгиба, встала за поворотом, застыла соляным столбом. Ну точно, кто-то шагал, скрипя камнями. Убийца! Через двадцать секунд он впишется в этот же поворот, и тогда... Склон надо мной был крут, но неоднороден. Кривые сосны стояли на уступах, между каменными нагромождениями теснились кустарники. Узловатые корни плелись повсюду. Паника способствует совершенствованию физических навыков. Я забыла даже про пистолет. Вскочила на обросший лишайником валун, ухватилась за жилистый корень, вскарабкалась на уступ. Зарывшись в траву, откатилась из зоны видимости и заползла под дряхлеющую сосну. Сапоги уже скрипели где-то рядом. Я боялась оторваться от земли. Перископ бы не повредил. Но женское любопытство не то что страх – двадцать страхов победит! Когда человек проходил мимо, я подняла голову. Он все равно на меня не смотрел.

Я не сразу узнала Турченко. Этот человек больше походил на бродягу, чем на доблестного поисковика-спасателя. Одежда колом, штаны трубами, колени разорваны. Он шел сутулясь, и казалось, что в рюкзаке у него не полтора кило веса, а десятка два кирпичей. Щетина – сантиметровая, глаза мутны, походка твердая, но какая-то однобокая. Он не смотрел по сторонам, только вперед, не отвлекаясь на разные мелочи вроде торчащих голов. Упрямо глядя в одну точку, он прошествовал мимо меня и скрылся в кустах. Чем и поставил меня в затруднительное положение. Идти за ним? А вдруг повернет? Возвращаться обратно? А чего я там не видела? В третий раз любоваться обломками самолета?

Делать нечего – пришлось заняться нелюбимым делом. После краткого отдыха, скопив немного силенок, я встала и полезла в гору. Выберу пышную елочку, натаскаю под юбку лапника и – пропади оно все пропадом...

Дремучая тайга оказалась плотно заселена двуногими. Не тайга, а город какой-то. Гибкая фигура вынырнула из-за полы мохнатой шубки. Пока я решала, что делать, меня повалили в траву, и знакомый голос весело сообщил:

– Проверка паспортного режима! Лапы в гору, ксивы на бочку!

Тут я совсем ошизела. Борька Липкин – живой и невредимый! Охрип, но с чувством юмора по-прежнему в ногу. Я отчаянно замычала, замолотила руками – выражая протест против хамского обращения. Он поставил меня на ноги, отошел и с ухмылкой стал разглядывать. Значит, убивать не собирался. По крайней мере, сразу.

– Это ты? – с ужасом промычала я.

– Это я, – гордо ответил он. – Был, есть и буду быть. Советую присоединиться, Дашок. Мы с тобой таких дел наворочаем – чертям тошно станет!

Бахвалился он, в сущности, напрасно. Внимательно изучив его поближе, я констатировала, что выглядел Борька хуже Турченко. Весь бледный, под глазами синяки в пол-лица. Жилы на висках пульсировали. Голенище порвалось, и сквозь прореху в штанине топорщился грязный бинт вокруг ноги.

– Ты как выжил-то? – спросила я.

Он тяжело вздохнул, наложив на чело тень воспоминаний.

– Я бежал как конь, Дашка. Этот придурок Усольцев шарахнул над головой – я чуть не обделался. Пока он затвор передергивал, а остальные подбегали, я шмальнул в воздух и отвалил куда-то в сторону. Ты бы видела, как я несся, подруга... Я этого засранца, если встречу, точно замочу.

– Уже замочили, – сказала я, – пал Усольцев.

Борька сглотнул.

– Откуда знаешь?

– Видела...

– Расскажи.

Мы сели под дерево, лицом друг к дружке, определив каждому глазу сектор наблюдения, и я начала повествовать. Чистую правду и ничего, кроме правды. Кроме чемоданчика. С моих слов выходило, что я только заглянула в самолет и в ужасе умчалась. Ведь там столько покойников...

– Подожди, – перебил Борька, – не части. В котором часу ты вышла к месту крушения?

– М-м... в шесть, – вспомнила я. – Мужем клянусь, в шесть, Борька. Потому что в шесть-пятнадцать прибежала на озеро (а зачем я прибежала на озеро? Купаться!), а там глянула на часы. А что?

– Я вышел к самолету в шесть ноль-девять, – пристально глядя мне в глаза, пробормотал Липкин. – Я с Боголюбова часы снял, ему уже не нужны.

– Так ты там тоже был? – остолбенела я.

Он медленно кивнул.

– Совершенно верно. Но не нашел ничего утешительного. В шесть-двадцать я вернулся на южный склон оврага и отправился на запад – по обрыву. Глупо сидеть у разбитого корыта, Даш. Я всего лишь хотел осмотреть окрестности.

Итак, с 18-20 начинался досадный пробел. Я быстро прикинула. Чудно как-то вырисовывалось. Ориентировочно в 18-00 я свистнула штуковину. В 18-15 была на озере. В 18-35 произвела выстрел для принудительного открытия сундучка, а в 18-40 на месте авиакатастрофы трижды шарахнули в Усольцева...

– Ты слышал выстрелы? – спросила я.

Борька недоуменно пожал плечами.

– Возможно, мне послышалось... Но, знаешь, я довольно далеко ушел. А лес такой густой, что прочно гасит звуки... Мне не дает покоя твоя история с Турченко. Если это был он, а это вполне мог быть он...

– Мог, – согласилась я. – Но не факт. Если он кокнул Усольцева, а потом сидел в засаде у, как ты говоришь, разбитого корыта, то где тут логика? Зачем он меня преследовал? Если хотел убить, то кто не давал? Если хотел поговорить, то почему не окликнул?

Подумав, Борька признал, что в этом деле, как и раньше, остается много загадочного.

– Нас остается пятеро в этом лесу, – бесстрастно сообщил он, поблескивая глазами. – Пять-ноль, Аргентина – Ямайка. И если кого-то из них, Дашок, пучит от любви к ближнему, включая нас с тобой, то я готов съесть собственную руку. Что-то произошло в их стане, согласись. Раньше двигались толпой, а теперь каждый норовит прошвырнуться по тайге в одиночку. Хотел бы я знать, с какого перепуга их разбросало...

Я не стала выдвигать теорию, что отстать от толпы мог один Турченко, а остальным никто не мешал двигаться дружной ватагой, продолжая терять товарищей. Мне вообще нужно поменьше болтать. Если я буду чесать языком направо и налево, то рано или поздно проболтаюсь про чемоданчик.

Но Липкин все равно не поверил моим словам. По лицу было видно. Однако пытать, вырезая на груди звезды, он пока не спешил. Может, решил подождать, пока сама созрею?

Мы разожгли костер на полянке, и я с обидой в голосе поведала Липкину о непростой судьбе моего спального мешка. Он немедленно оживился.

– Отлично, Дашок. Будем спать в моем мешке.

– Да я лучше на дереве, – отпарировала я.

– Шучу я, Даш, не обращай внимания. Бери мой спальник, располагайся со всеми удобствами. А моя вечная душа неприхотлива – она клубочком свернется, на иголочках...

Пока он возился со своей амуницией, я рассказала ему об истлевших покойниках в зимовье. Борька сразу оживился.

– Оригинально, – заметил он, почесав ухо. – Ты просто создана для обнаружения разного рода уникальных вещей. Удивляюсь, почему ты не стырила груз. Полагаешь, зэки?

– Зэки, – кивнула я. – Причем лежат с сотворения мира.

– Возможно, – подумав, согласился Липкин. – Была на Хананге колония, мы с тобой тогда еще под стол пешком ходили. Ее закрыли году в восьмидесятом – за полной нерентабельностью. Рубили лес на лесосеках, возили в Магалай на ДОК, покуда не приехала комиссия. Вскрыли жуткие злоупотребления, в том числе приписки, и поняли, что показатели – чистый воздух. Там прибыль принципиально невозможна, дороги не позволяют. Короче, руководство дружно пересажали, а зэков перевели куда-то севернее. Представляю, как они вляпались, эти двое. Шли на юг, полагая упереться в жилье. А откуда здесь жилье? До одного Доброволина верст четыреста. А ведь до сих пор, поди, во всесоюзном розыске...

Прежде чем уложить меня спать, Борька вынул из мешка завернутую в туалетную бумагу ополовиненную тушку безымянной птицы, приказав есть и не кривляться. А сам открыл банку с гречневой «крупой», мимоходом заметив, что это последняя, и за две минуты умял.

– Я неприхотлив, – похвастался он, вылизывая ложку. – В армии служил подальше от кухни, поближе к начальству.

Птица счастья оказалась недожаренной, но в целом не ядовитой. На мой жалобный вопрос, не найдется ли у него в рюкзаке второй подходящей половинки, Борька развел руками – все в руках господа. А на сегодня рука дающая свою норму выполнила...

Я уснула в пропахшем мужиком мешке, но тут же он принялся меня тормошить.

– Проснись, засоня, проснись... – ворошил меня Борька, словно опавшую листву.

– Да отстань, – отбивалась я. – Иди к черту, противный... Который час?

– Полночь, Дашок, полночь. Поднимайся, дело есть.

– На луну будем выть?

Я открыла глаза. И сразу сообразила, что сморозила глупость. На луну в Якутии летом выть нельзя. Выть можно на солнце. Бедные волки...

Борька был скорее задумчивый, чем встревоженный. Неглупое чело бороздили вопросительные знаки.

– Дарья, ответь мне серьезно. Ты точно не брала груз с самолета?

– Не-е, – замотала я головой, – точно не брала. Мне этот груз – как корове словарь психиатрических терминов. Я посплю, а, Борь?

– Подожди, успеешь. Давай рассуждать. Ты не брала, я не брал. Турченко, по твоим словам, шел без груза...

– Он мог зарыть...

– Подожди. Зарыть могли и ты, и я. Не проще допустить, что груз слямзил тот, кто убил Усольцева? Свидетелей его кражи не остается, понимаешь?

– Точно, – я зевнула. – А тебе не все равно, кто его слямзил? Лично мне на груз положить и придавить.

Борька явно выходил на ложный след. Груз, если кто не помнит, сперла я, но, видит бог, я не убивала Усольцева. Я вообще по жизни никого крупнее таракана не убивала.

– Мне чихать на груз, Дашуля, – убежденно заявил Борька, – но я не хочу, чтобы из-за него нас переубивали, как гусей в камышах. Боголюбова убили, Усольцева убили. Блохов сам сыграл в ящик, но во имя чего? Кому-то этот груз ценнее всех наших жизней. Он не остановится, пока не останется один. А потом любыми способами будет искать связь со своими. Не заметят с воздуха – не беда. Он мог, например, запомнить место, где во вторник выбросил передатчик...

– Зачем ему наша смерть, Борис? Куда проще забрать груз и топать на все четыре. Или ждать вертолет с неба.

– Но в таком случае мы узнаем, кто он такой. Он убил двух человек. И нам плевать, что он всесильный агент спецслужбы, ставящий себя выше закона. Лично я его убью вот этими руками. Полагаю, остальные тоже не станут церемониться. Он не может не учитывать наши возможности, согласись. Он не безымянный агент. У него фамилия и конкретные координаты. Если их не знаем мы с тобой, знают другие люди, которых можно найти. У меня знаешь, какие связи?

– Ты хочешь его вычислить?.. Хм, Борька, не знаю, прав ты или нет, но мне это очень напоминает лекарство от скуки.

– Я хочу собрать до кучи разбежавшийся народ, – угрюмо поведал Борька. – Полагаю, тот из нас, кто тиснул груз, не придет. Он осторожный.

– Ну-ну, Борька, удачи, – я зарылась головой в спальник и неудержимо провалилась в сон. Он, кажется, продолжал что-то говорить, но уже не для меня.

Предметного разговора не получилось. Тогда Борька пошел ва-банк: зацепила его навязчивая идея (ложная идея: сундучок стащила я!). Под ухом прогремела автоматная очередь. Я вылетела из мешка с вытаращенными глазами.

– Ты что, свихнулся?!

Он расхохотался.

– Нормально вштырило, Дашок?

Поднял свой «Каштан» и выстрелил еще раз – в небо.

– Прекрати! – заорала я. – Зачем?!

Он нажал на крючок еще раз и выпустил длинную очередь. Потом покосился на мой пистолет, который я машинально выдернула из-за пояса (у меня скоро манеры станут, как у техасского рейнджера).

– Ты применяла пистолет?

– Однажды, – огрызнулась я.

– При каких обстоятельствах? – насторожился Борька.

– При невнятных. В медведя шмальнула, – соврала я. – К ручью выходила, а он там рыбу полоскал ко мне задницей. Или руки мыл, откуда я знаю? Пальнула, сразу на обрыв и бегом в лес. Даже не знаю, попала ли... Борька, ты чего в белый свет лупишь?

– Дай мне пушку.

Он протянул руку. Я покачала головой, убирая пистолет за пояс.

– Нет уж, Боренька, теперь он мой. Вот выйдем из леса, получишь свою игрушку. В коробочке, с ленточкой и поцелуем в щечку. А пока не приставай ко мне.

– Да больно надо, – он убрал руку и злорадно хлестнул затвором. Я заткнула уши. Заставь дурака богу молиться...

– А вот теперь костер пошире разведем, – удовлетворенно молвил Липкин, озирая безмолвный лес на предмет топлива.

Чудак, решила я. Ни ума, ни такта у парня – одна фантазия. Демонстративно простонав, я нырнула в мешок, где и уснула недолго думая.

...Снова толчок в плечо. Да что ты будешь делать, геноцид какой-то...

– Дашок, проснись, идет кто-то... Доставай ствол.

Я села, хлопая глазами, как осетр жабрами. Ничего не изменилось. Серая ночь оставалась за пределами полянки. Трещал костер, очерчивая окружающие деревья оранжевым кольцом. Борька Липкин с физиономией властелина этого кольца сидел на полянке и чутко водил ушами.

– Сработало, Даш... А ну, уползи от костра и держи его на мушке...