Помоги проекту - поделись книгой:
Побег откладывался на неопределенное время. Ограду и бультерьеров здесь не держали, но имелась тюрьма, похожая на настоящую. В теории вырвемся, а дальше? Стрелков полный поселок – а эти «ворошиловцы» не упустят шанс поразмяться на бегающих мишенях.
Оставалось ждать. Нас сводили в туалет – грязный закуток с тремя живописными отверстиями. Потом мы валялись на матрасах, отходя от побоев. Прослушали лекцию Сташевича о наличии и путях развития тоталитарных сект в Сибири. «Сахаджа-йога» – специализирующаяся на убийствах собственных детей; «Фалуньгун» – известная массовыми самоубийствами адептов; «Аум-сенрикё» – успешно переименованная в «Алеф»; «Трансцендентальная медитация» – замедитировавшая народ до того, что люди забывают собственные имена; «Мертвая вода» – полный бред о «раздробленном теле единого русского народа»; «Дети бога» с добрым дядюшкой Мо и его идеями «любить» всё, что шевелится, в том числе двухлетних детей; «Церковь последнего завета» – под руководством сержанта милиции; дианетики, мормоны, иеговисты, секта Муна, Акбашева, неопятидесятники... Турченко дополнил лекцию конкретными примерами о «религиозной» деятельности упомянутых – с леденящими кровь подробностями. Борька Липкин облек это дело в рамки сатиры. Невзгода рассказала об институтской подруге, доведенной сайентологами до состояния зомби, а далее подвергнутой страшному наказанию – исключению из организации, когда объект уже не в состоянии прожить без накачки и сходит с ума. Я вспомнила про коммуну знаменитого доктора Столбака, классического недоучки с теорией «трудотерапии» – воспитания детей адскими побоями, унижениями, работой с утра до ночи и лечением всех болезней хлорэтилом в анус (потом ученые-медики возмутились, накатали «телегу» – он сменил метод: стал лечить электротоком, но туда же).
Звякнули запоры – принесли еду. Двое скромных юношей внесли увесистый чугун, пять ложек и похожую на лаваш пережаренную лепешку. Третий скромный юноша, стоя в дверях, держал нас на прицеле. Приятного аппетита не пожелали, отделались молчанием.
– Хай, избранные, – приветствовал сектантов Борька. – Есть желание поговорить со старшими. Пришлите-ка нам апостола... или кого-нибудь из замполитов.
Ответом послужил лязг замков.
В чугуне присутствовала желтоватая жижа с запахом фасоли, гнилой картошки и совсем немного – мяса.
– Я бы поостерегся, – задумчиво выразил свое отношение Турченко. – Могу представить, какая доза химии в этом, с позволения сказать, блюде.
Но есть хотелось зверски. Приняв на веру заверение Невзгоды, что от одного раза не зажужжим, мы застучали ложками. Суп оказался худо-бедно съедобным – общепитовский вариант: жирности ноль, соли мало, зато фасоли – на три поноса.
Опять загремели засовы. Молчуны забрали посуду, бросив на тряпище стопку воняющей дезинфекцией спецодежды – что-то наподобие комбинезонов с лямками (в таких пластаются грузчики и маляры в солидных конторах).
– Переоденьтесь, – бесцветно вымолвила стража. – Вам же будет удобнее. А сапоги оставьте свои.
– Серьезная заява, – прокомментировал Борька, когда дверь закрылась, а к нам вернулся дар речи. – Что делать-то будем, а, коллеги? Бунтуем на корабле?
– Мне кажется, рано, – качнул головой Турченко. – Не надо злить братву по мелочам. Чего вы дергаетесь? Наше рванье никто не конфискует. А тут новое, ненадеванное...
Но это унижало морально. Я даже не помню, отвернулись ли мужики, пока мы с Невзгодой влезали в пыльную брезентовку. Лично нас это не смущало, их – не знаю.
В третий раз открылась дверь. Я ощутила дрожь в коленках – в проеме, набычась, стоял «Кудеяр»...
Абсолютно жуткое создание. Хрестоматийный злодей. Тело крепкое, волосы гривой (не сказать, что грязные), борода скрывает пол-лица. Глаза пронзительные, со слепящим блеском гипнотизера. Шрам на месте...
– Вы будете наказаны, – процедил он сквозь бороду, – за нападение на наших людей. А ну, живо выходи на улицу!
Он отступил, освобождая проход. Каков нахалюга! Мы напали на его беззащитных людей?!
В коридоре стояли два цербера с автоматами на изготовку.
– Ладно, пошли, – вздохнул Борька, нахлобучивая кепку, – посмотрим, что да как. Не будут нас убивать. Не выдавали бы тогда спецуху...
Не думаю, что нас хотели перевоспитать. Есть иные методы воздействия. Задача ставилась сугубо направленная: сломать. А попутно занять делом, дабы не предавались вредным мыслям. Нас выгнали в поле, под палящее солнце.
– Работать до оврага, – сверкая глазищами, приказал «Кудеяр». – Остановки недопустимы. Лентяи будут наказаны.
Поставил задачу и убрался в поселок, оставив нас в чистом поле с тремя мордастыми охранниками. До оврага полосой метров в семьдесят тянулись картофельные грядки, заросшие осотом. А вернее сказать, тянулись заросли осота, кое-где помеченные картофельными всходами. Осот надлежало удалять (полоть картошку, иначе говоря). Каждому из нас отвели пятиметровую полосу. Товарищи по несчастью быстро сообразили про качание прав: встали в позу и заработали руками. Я оказалась менее подготовленной. Вырвала несколько кустов, и мне это решительно не понравилось. Острая листва резала пальцы. Голову пекло. Заметив мою нерешительность, один из церберов подошел поближе. Здоровенная такая орясина с узкими глазами и наколкой парящего орла на запястье. Очевидно, местный пастырь не гнушался отбирать в ряды «продвинутых» бывший уголовный сброд.
– Послушайте, молодой человек, – сказала я, не вставая с корточек, – я не прошу у вас средство малой механизации, но не могли бы вы принести верхонки? Трава режет пальцы, очень больно, знаете ли...
Я поймала взгляд Сташевича, исполненный жалости. С него уже хлестало, но он помалкивал. Цербер смотрел на меня с любопытством. Я принялась медленно подниматься на ноги.
– А также воду и что-нибудь на голову. Мы заработаем тут с вами солнечные удары...
Не знаю, как насчет солнечного, но удар я заработала прямо на месте, не отходя. Мощная оплеуха в контуженное ухо швырнула меня на колени. Голова взорвалась, как пороховой склад.
– Работать, – кратко распорядился урка.
Давясь рыданиями, я схватилась за острые листья. Повсеместная практика тоталитарных сект: побои, каторжный труд, опять побои... Через пять минут бестолковой работы начался сущий ад. Руки кровоточили, пот заливал лицо. Остальные трудились не жалуясь, а меня ломало, как наркоманку. Уж лучше бы через тайгу продиралась... А где-то через полчаса, балансируя на грани обморока, я узрела и вовсе возмутительную картину: Борька Липкин мило общался с татуированным охранником. Почти не работал! Умеет же найти подходы, подлец! «Работать!» – орали остальные конвойные, но Борьку это уже не касалось. Потихоньку вытягивая кустики, он что-то заискивающе вопрошал у молодчика, а тот охотно отвечал, увлеченный своим словоблудием.
– Перерыв пять минут! – объявил охранник.
Мы попадали в свеженарванную траву. Церберы отошли – общаться с нами им было неинтересно. Я лежала полумертвая и просительно смотрела в небо. Остальные занимались тем же. Кроме Борьки.
– Полезная информация – залог успеха, – сообщил Липкин свистящим шепотом. – Гибче надо быть, господа, гибче... Прошу любить и жаловать – брат Владимир, командир наших конвойных. Милейшее и доброе создание. Бывший пленник. Любой из пленников может стать сектантом. Вовочка Харламов – бывший подручный вилюйского авторитета Шарапа. Приехал с напарником Шлыгой на «пробивку» – узнать, что за деревня и сколько можно хапнуть. А здешние без церемоний сами хапнули Вовочку, и стал Вовочка пленником – рабом, или, по-местному, «неразбуженным помощником». Напарника Шлыгу так и не «разбудили»: упорным оказался – огрызался, хамил, в побеги ударялся... Словом, первым тестом Владимира на пути в охрану стало закапывание истыканного ножами напарника в грядку помидорной теплицы. Изысканное удобрение, объяснили ему...
– Во всяком случае, мощное, – перебил не в тему Турченко. – После Первой мировой на северо-востоке Франции случались небывалые урожаи.
– Ага... Вторым тестом Владимира на профпригодность стало чистое, то есть без засветки, убийство авторитета Шарапа...
– То есть гэбэ и близко не сидело, – ухмыльнулся Сташевич.
– Ага... Теперь татуированный – начальник крыла охраны. По-армейски – отделения. Старший брат Духовной Революции – во как. Кто «пробудиться» не желает, становится объектом тренировок охраны. Метелят, как грушу.
– А мы желаем будиться? – осторожно осведомился Турченко.
– Встать! – заревел охранник. – Работать!
Последующий раунд «трудотерапии» я восприняла как-то проще. Но до места перекура ползла на четвереньках – ноги не ходили.
– У нас есть шанс пробудиться, – продолжал развлекать отдыхающих Борька, – если проявим жизнелюбие и сознательность. Паства нас примет... А теперь по лицам. Упырь со шрамом есть непосредственный начальник брата Вовы наставник Аврелий – это, кстати, его настоящее имя, – руководитель местной секьюрити. Он не шеф – так, «подшефник». Хозяин здесь один – его называют Учитель. В редких случаях – Пастырь. Узреть это чудо можно после ужина во время вечерней молитвы. Я думаю, узреем. В остальное время это трудно: Пастырь размышляет о сущем в своих скромных апартаментах. Пастырь в секте – Бог и Закон. Он регулирует распорядок, лично решает, кто с кем спит и кто кого воспитывает. Зодиакально-магически выясняет, что от брака, скажем, брата Дмитрия с сестрой Еленой родится боец за веру, а в результате сожительства с сестрой Вероникой от Пастыря родится новый Мессия. Понимаете идею? Венчают в Храме, развенчивают приказом. Особенности быта – казарма. В бараках – разделенные занавесками «комнаты». Всем слышно всё. Мебель – не Европа: койка, стол, табуретка, вешалка. Вода общая, удобства на улице. Повседневную одежду вы видели. Есть еще парадная – это собственная, но без чекух и лейблов. В парадное облачаются на праздники... О, не поверите, но с праздниками вообще умора. Новый год, 8 Марта, 7 Ноября, 23 Февраля – как у всех добропорядочных людей. День Пробуждения – это вроде дня Независимости; день Общины – это вроде дня Города – кстати, он завтра; день Воплощения Учителя – то есть день рождения главной жабы в этом болоте – у них считается, что пережившая сотни инкарнаций личность Учителя, побывавшая и А. Македонским, и Буддой, и Христом, и Магометом, воплотилась в сибирского младенца...
– У тебя феноменальная память, – похвалил Сташевич.
– У меня и ума палата, – не поскромничал Борька, – только кто ценит? Кстати, для особо страждущих: можно податься в скопцы – есть такой вид услуг. Добровольная кастрация... Если ты баба, то отрежут груди и клитор; будешь ходить и распевать: «Царство не от мира, царство от Духа, кто его принял, стал легче пуха»...
– А что, мне нравится, – пробормотала Невзгода.
– Я так понимаю, твой Штыкман не лев, – хохотнул Турченко.
– Встать! – рявкнула подошедшая охрана. – За работу!..
Окончание «рабочего дня» в голове не отложилось. Я очнулась в какой-то общей умывальне, где было много народа. Изможденные тела – мужские, женские, кто в трусах и бюстгальтерах, кто так, в натурале, – суетились у трубчатых рукомойников, подставляя руки и ноги под брызги струй. Охранники отсекли нас от общей массы, указав место – в углу, где мы и провели необходимые процедуры. Ужин подавали в камеру. Знакомый чугунок со вмятинами по ободку (откусить пытались?) содержал жидкомакаронные изделия с волокнами жесткого мяса. На чай был чай – крайне подозрительный отвар, отдающий одуванчиками. Его принесли в армейском котелке и поставили рядом с чугунком.
Потом было насильственное препровождение на лекцию, совмещенную с так называемой политинформацией. Во мне зародилось страшное подозрение: а вдруг за нас взялись неспроста? Ну прилетят гэбэшники. Вытрясут из нас все, что им нужно, – да и оставят в покое. Учителю. Зачем убивать? Мы по гроб жизни будем пребывать в этой секте, не контактируя с внешним миром. Пару дней поскрипим зубами. Через неделю заинтересуемся. Через две будем ломаться в экстазе, ползая за Учителем. Через месяц забудем о прошлой жизни, отринем сущее и станем жить во имя торжества Великого Духа. То есть ошизеем напрочь.
Политзанятия проводились в отгороженной части барака – в просторном классе. Официально эта лабуда называлась «Часом Света», но шла фактически два часа (точнее не скажу, хронометры у нас отобрали). Нам отвели угол в задней части помещения. Охранники остались за дверью – заходить в «хранилище знаний» при оружии запрещалось, но вряд ли это могло нам помочь. Бежать особо некуда, да и как бежать? – натруженные ноги еле ходили.
Класс был переполнен – посещение лекций входило в обязательную программу «послушника». Новости считывались с магнитофона: кем-то заранее составлялись тематические подборки из радиопередач и выдавались единым массивом. Причем компилировались с подхалтуркой: многие новости были полугодовой давности. Лысенький наставник слащавого вида (не Учитель, тип без ярко выраженной харизмы) тихо комментировал прослушанное – сектанты старательно записывали в общие тетради. Тишина в классе стояла идеальная. Ангелы и Демоны бились смертным боем по всему миру... Кредиты МВФ представлялись «Золотом Дьявола», израильская армия в Рамалле – «танками Дьявола», землетрясения в Средней Азии и Нахрине – происками Дьявола, Интернет – сетями Дьявола, а карнавалы в Рио, фестивали рок-музыки и почему-то концерт Башмета в Колонном зале Дома союзов – Дьявольскими соблазнами. И так на протяжении долгой лекции, без какого-либо разнообразия. Слово «Дьявол» было произнесено 72 раза – создавалось впечатление, что его нарочно вбивают в головы слушателей.
Далее была лекция по Блаватской – о «Культе древа, змия и крокодила», из которой я не поняла ни слова, кроме легенды о скандинавском Сигурде, изжарившем сердце дракона Фафнира, дабы стать в силу этого мудрейшим из мудрейших. Но старалась не уснуть – Борька внятно предупредил, что сон во время чумы чреват не только жестокими побоями, но и ночным нарядом на уборку помещения (должен же кто-то вывозить дерьмо из сортиров на поля).
Вопросов студенты не задавали, тщательно конспектировали, а по завершении лекции погрузились в повальную медитацию. Жутковатое зрелище. Глаза – остекленевшие, круговые вращения голов, руками. Кто-то гнул пальцы, точно пьяный. Худосочная девица, беззвучно хохоча, трясла головой, как припадочная. Толстощекий малый – обрюзгшая копия барсука – ритмично дышал и царапал себе грудь. Двое соседей-близнецов, окостенев, картинно взывали к небесам... Я чувствовала, как кружится голова. Боль сжимала виски. Оглянувшись в поисках спасения, увидела искаженные болью лица коллег, пытающихся совладать с витающими по классу миазмами...
Но на этом предотбойные муки не завершились. «Послушники» перетекли во двор Храма, где на круговой площадке горел гигантский костер. Здесь находилась масса народа – видимо, занятия в других классах уже кончились. Люди стояли плотной стеной между бараками и густо искрящим пламенем, смотрели куда-то вверх. Нас поставили поодаль – отдельно от толпы, так конвойным было легче нас контролировать.
Костер внезапно затрещал, словно петарду бросили – сноп искр метнулся в небо, и на несколько секунд огонь стал ярче. Дешевый трюк. Но толпа заволновалась. Я покосилась по сторонам. Люди продолжали дружно и безотрывно смотреть вверх. Прямые спины, головы задраны, в лицах – ослепительное счастье. «Виновата ли я, что люблю?» – вопрошали глаза давешней девицы, совмещавшей падучую с медитацией.
На балконе второго этажа появился человек. Толпа ахнула. «Учитель, Учитель...» – пробежало по рядам. Зашуршали одежды – две сотни людей, не сговариваясь, в благоговейном порыве
– Встаньте, братья и сестры! – красивым бархатным баритоном сказал человек.
Толпа дружно поднялась. Костер вновь полыхнул, эффектно озарив длинные белые одежды стоящего на балконе.
– Возрадуйтесь, братья и сестры! – воскликнул Учитель, поднимая руки. – Близится день Общины! День Великого Благодарения и Высшей милости! Дух собрал нас воедино и направил на путь истины! Так возблагодарим же Духа, братья и сестры! Еще один год на пути совершенствования новой расы! Аллилуйя!
– Слава Учителю! – возликовала толпа.
Разрозненные выкрики слились в могучий рев, взорвавший воздух. Энергия плеснула, как цунами. Огонь возрос в глазах и превратился в мощный шлейф. Толпа заколотилась в экстазе. Кто-то прыгал, кто-то бился лбом о землю, доводя себя до полного исступления. Восхищение росло и превращалось в религиозный маразм. Люди падали, теряя сознание. Остальные совершали на их телах замысловатые дикие па. Кто-то рыдал, кто-то бился в восторженной истерике, и над всем этим буйством царила фигура в белом... Он опустил руки. Колоколообразные рукава закрыли кисти. Он был довольно высоким. На удлиненном лице кустилась бородка. Глаза большие, пристальные – он медленно водил ими по толпе, явно гордясь своим разнузданным детищем. По губам плавала ядовитая усмешка... И вдруг он посмотрел в нашу сторону! Не вру, ей-богу. Мы стояли отдельно, под присмотром охранников, и явно выпадали из контекста. Не заметить нас было невозможно. Человек нахмурился. Глазки сузились и превратились в стрелы. Я вздрогнула как укушенная. Узрел, демон. Мало того что голова разрывалась, так еще и поджилки затряслись. Я опустила голову. Пошел он со своими гипнотическими взорами...
В сыром подвале было как-то уютнее. Невозмутимые конвойные, на которых безумство толпы не отражалось, загнали нас в камеру и молча удалились.
– Капец, – присвистнул Борька, первым падая на мешковину. – А с утра опять в чисто поле, урожай дерьма спасать... Вам не кажется, коллеги, что мы крупно попали?
Желающих поговорить не нашлось. Люди на ощупь находили тряпье и сразу засыпали. Я не стала исключением. Сон навалился, как упавшее небо, меня хватило на полвздоха, а дальше бездна накрыла и раздавила...
Засов хлопнул, как выстрел. Я открыла глаза, похолодела. Невнятные страхи, порожденные горящими глазами Учителя, воплотились в реальный ужас. Мощный свет фонаря запрыгал по подвалу. Человек подошел ко мне – я уже знала, что он подойдет ко мне! Яркий свет ударил в лицо. Я инстинктивно закрылась рукой.
– Дайте поспать, уроды... – простонал Турченко. – Есть у вас совесть или нет?
– Вставай, сестра, – пророкотал бас Аврелия, начальника местной «секьюрити». – Учитель хочет видеть тебя! Гордись, сестра, ты удостоена невиданной чести.
– Мужики, блин, оставьте бабу в покое, – пробормотал Сташевич. – Ему что, трахать некого?
Последовал пинок по мягкому месту.
– Уй-ё-ё... – сказал Сташевич и заткнулся.
Я от страха не нашлась что сказать.
– Ну же, сестра, смелее.
Невидимые руки схватили меня под мышку и грубо сорвали с мешковины. Запах лесного мужика тошно врезался в ноздри. Тычок ниже пояса – и я влетела в коридор, где меня подхватили еще двое и поволокли. Чуть живая от страха, я не могла передвигаться – ноги болтались по ступеням, как кули с тряпками.
Вытащив наружу, меня прислонили к холодной стене узилища.
– Свободны, – отослал конвойных Аврелий. Те безропотно подчинились. Жутковатая физиономия «Кудеяра», матово дрожащая в бликах ночного солнца, приблизилась к моей. Я в отчаянии зажмурилась.
– Послушай, девочка, – услышала я нормальный человеческий голос, – мне плевать на тебя и твоих друзей. Мне вы не нужны. Я не выжил из ума – работать с таким херовым материалом. Подходящего сырья вдоволь в любом городе, а если у некоторых поставщиков по поводу вас особое мнение, то мне на него насрать. Завтра вас увозят. Точка. Но Учитель хочет тебя. Вот мало ему гарема, бабу он требует с воли. Ну хочется ему. Устал он. Пойми терзания мужика. Так давай без выкозюливаний, потерпишь пару часиков – и на боковую. До обеда спишь. На жратву двойная пайка. Дочирикались?
Я открыла глаза. Демонизм начбеза куда-то померк. Остался нормальный немытый мужик со своим диковинным, страшненьким, но все же бизнесом.
– А по-другому решить нельзя? – пробормотала я.
Аврелий гоготнул.
– А вот с Учителем и решайте. Мое дело тебя доставить, а как уж у вас там слюбится – не мое дело. Но учти, Учитель добра не помнит, а за зло карает. Так что расслабься.
Из огня да в полымя – мне не привыкать. Но почему с каждым разом все хуже и хуже?
– Ты кем в миру был, Аврелий? – тихо спросила я.
«Кудеяр» вплотную придвинул ко мне свою физиономию. Безобразный шрам чуть не коснулся моего лба. Не понимаю, чем он украшал этого мужчину.
– Начальником ОБОПа города Северотайгинска, милочка. Есть такая дыра правее Енисея. Не поверишь, преступников ловил. Однажды мэра – собственного корешка – поймал, за ублажением прокурора в нетрадиционной форме. За что и получил пожизненный отпуск... А Учитель, к которому ты сейчас направляешься, моим любимым дантистом был. У него и кличка такая была – Дантист. Лучше всех в городе коронки ставил, пока не понял, что он и царь, и бог. Утолила любознательность? Ну, пошли...
Охрана у ворот Храма была густая и круглосуточная. Почтительно кивнув «Кудеяру», нас пропустили в двустворчатую дверь. Помещение, в котором мы оказались, меньше всего напоминало молельню. Ни алтаря, ни амвона. Просторная комната с вертикальными столбами-подпорками. Тусклая лампа. Голые стены. На потолке – бездарно нарисованное солнышко, уходящее за гору (или встающее над горой). В сущности, логично. Сектанты молятся одному богу – Учителю. Иных икон быть не может. ЕГО символизирует солнышко, к которому задираются очи и длани молящихся. А выше солнышка – он лично в апартаментах.
Аврелий подтолкнул меня к узкой двери в глубине помещения. Лестница наверх, застеленная мягкой тканью, резные перила, драпировка, паркет без скрипа – и, наконец, апартаменты в темно-зеленых тонах. Плетеные кресла, плюшевые диваны, декоративные подушки, двери на балкон, телевизор. Я застыла, изумленная. Пораженная контрастом внутреннего и окружающего, стояла с открытым ртом, и лишь тычок в спину заставил вспомнить, зачем я здесь. Боже! Поздно. «Кудеяр» провел меня через зеленые портьеры, глубокую нишу, дверной проем и вытолкал на середину комнаты. Спальня!
Хлопнула дверь. Мавр сделал свое дело и был таков.
– Проходи, сестра, не стесняйся, – вальяжно сказал человек в коротком «пеньюаре», возлежащий на разобранной постели.
Очевидно, на ухаживания местные боги свое бесценное время не тратили.
Мысли теснились в голове. Страх пропал. Бояться поздно, когда твои страхи уже воплотились.
Я уже решила про себя – не дамся. Во-первых, я девушка честная, во-вторых, противно, а в-третьих, не хватало еще чего-нибудь подцепить.
– У меня месячные, – сказала я.
– Очень хорошо, сестра, – сказал Учитель, – меня возбуждает вид крови. Расслабься, скинь одежды.
В нем не было ничего от бога. Ох и дурят же нашего брата... Роста Пастырь оказался не такого уж высокого (по крайней мере, в лежачем виде), с сальными нечесаными волосами, с обкусанными грязными ногтями на всех четырех конечностях. Лицо в оспинках, неприятное (у костра казалось иначе). Единственное, на чем он мог сыграть (и сыграл), – это черные жгучие глаза.
– Можно я помоюсь? – пробормотала я.
Ничего выдающегося в голову не приходило. Растрепанные мысли не причесывались. В койку я не собиралась, но и отказываться наотрез побаивалась. Какова она, дубина божьего гнева? В его воле сотворить из меня жену полка на веки вечные или в лучшем случае перестать кормить.
– Помойся, сестра, – мягко, слишком уж мягко, проворковал Учитель. – Ванная комната справа.
Я повернулась, чтобы хоть на время смыться от этой гадины. В этот момент он и прыгнул на меня с кровати! Постель даже не скрипнула. Грязные руки обвили меня сзади, стали задирать рубашку. Я что-то пискнула, стала вырываться.
– Хо-хо-хо... – похотливо бурчал Учитель, сжимая хватку. – Блефуем, сестрица? Не желаем утешать одинокого Пастыря?.. Будем, сестрица, будем... Пастырю не отказывают – это Закон... Расслабься, прошу тебя... Ты мне сразу приглянулась, еще с вечера, а уж коли мне что приглянулось, то это моё, моё-ё-ё... – Он урчал утробно, как желудок в голодный час.
Цепкая ручища сдавила мне грудь. Ах ты, одинокий пастух хренов! Привык брать на халяву... Ярость обуяла меня. Да не бывать! Он держал меня под мышками, мои руки висели плетьми. Я схватила его за причинное место, порядком набухшее, сдавила, впилась ногтями. Он заорал, как будто это место ему уже оторвали. Разжал свои лапищи, отшатнулся. Я тоже разжала свою, повернулась и привела в действие поднятый локоть. Счастливой эрекции, боже... Но мастер единоборств из меня, скажем, средненький – вместо локтя в челюсть я попала плечом по щеке. Но из равновесия Учителя вывела. Выразившись на доступном русском, бывший дантист выбыл из любовной игры.
Мы стояли напротив друг друга, тяжело дышали. Охрана не сбежалась. Видно, стены в апартаментах имели хорошую изоляцию.
Он прыгнул на меня снизу вверх, растопырив лапищи – я опять не успела уйти. Сомкнулась удавка – мы упали. Позвоночник жалобно скрипнул. Он принялся душить меня, но, видно, не был знаком с основами человеческой анатомии. Горло не пострадало, а также трахея и гортань. Не говоря о сонной артерии с соседствующей яремной веной. Он схватил меня под скулами, что больно, но до определенной степени терпимо. Однако долго я терпеть не могла. Как только опаленное реваншем лицо отодвинулось, чтобы лучше рассмотреть мои муки, я всадила средний и указательный пальцы в волосатые ноздри! Вдавила как можно дальше, провернула... Он исторг нечеловеческий вопль, ослабил хватку. «Злая вонь» пахнула изо рта. Он не выдержал боли, отшатнулся. Мы вскочили. Он опять бросился, но я уже знала об этом: метнулась в сторону. Прыгнула на кровать, сдернув одеяло, а когда он вновь попер, рыча от злости, швырнула ему в лицо. Пока он путался в «сетях», я двинула ему в пах носком и толкнула на пол. Он упал, подломив ноги, сорвал с себя одеяло, вскочил – весь зеленый от бешенства, изготовился к последнему броску. Я схватила с тумбочки увесистый торшер, подняла над головой.
– Не подходи, сволочь, убью!
Поделиться книгой: