Помоги проекту - поделись книгой:
Что-то было, вероятно, в моем лице – заставило остановиться. Мы стояли, поедая друг друга глазами: я – с торшером, пульс двести, он – с растопыренными пальцами и трясущейся губой...
– Слушай сюда, дантист недорезанный, – прохрипела я. – Завтра за нами прилетит вертолет; я очень важный свидетель. Если со мной что-то случится, тебе конец. Если изнасилуешь меня, об этом узнает республиканское управление ФСБ – лично генерал-майор Гречаев, товарищ моего мужа. И тогда каюк твоей лавочке... И пусть тебя опекает ГБ всего мира – каюк, понял? Ты же не хочешь лишиться прибыльного бизнеса?
«Царь и Бог» молчал, колеблясь между праведной местью и гласом рассудка. Я, кажется, выбрала верный тон.
– Пошел ты к черту, придурок, – добавила я. – Быстро высвистывай своего Аврелия, и пусть этапирует меня обратно в камеру. Надоел ты мне. И сельдерея пожуй – чтобы из пасти не разило.
Кнопка вызова охраны находилась под столешницей прикроватной тумбочки. А так и не скажешь...
Бог стух. От былой эрекции не осталось и пузыря. Передо мной стояло рядовое жалкое чмо, не способное даже драться. Последние капли гонора ушли на неубедительный сдвиг бровей. Но рука уже тянулась к кнопке...
Когда похмыкивающий и тихо радующийся (мелочь, а приятно) Аврелий сгрузил меня в камеру, я была на грани коллапса. Все внутренние подпорки рухнули, сознание помутилось и померкло. Я упала кому-то на руку. Сил не было отодвинуться. Рука сама уползла. Я крупно дрожала. Борька привстал, стянул с соседа ветошь, укрыл меня.
– Ты в порядке, Дашок?
– Порядок в танковых войсках, Борька, – пролепетала я. – Честь не отдала, генерала на хрен послала...
И провалилась в обморок, похожий на зыбучий инфаркт.
Он не спал в эту ночь. Лежал, зарывшись в мешковину, и отчаянно думал. Мысли путались, прыгали с пятого на десятое. Ну, допустим, вылез пласт на острове Жоржетты. Наверняка не один. И все сопутствующие – радий, рутений, палладий, осмий. Пусть не все, какая разница? Осваивать нужно интенсивно: бурить, просвечивать, пронюхивать. Соседние острова – не в последнюю очередь. Раз пошел такой Клондайк, почему не могут всплыть месторождения алмазов? Платина с алмазами неплохо сочетается, пример ЮАР очевиден. Блестящие прозрачные камешки – их находили рыбаки с материка согласно мифам и легендам, но откуда они? Речные потоки смывают в океан немало алмазов – об этом знают все добытчики. Иногда их принимают за кварц, иногда это действительно кристаллики кварца, но бывают и алмазы. Рыбаки из коренных – юкагиры, якуты, долганы, прочие тюрки – умрут, а не расколются. Им не нужны на родной земле буровые вышки, мощные землечерпалки и толпы пьяных геологов. Им достаточно полярной станции на острове Котельный да охотников за песцами, снующих по ледникам. Рассчитывать только на собственные изыскания – просеивать песок специальными машинами, рыть шурфы... Он помнил девяностый год. Поселок Де-Шон на берегу Оранжевой реки, водопад Ауграбис, тайные переговоры между южноафриканскими платино-алмазными королями и снулыми чиновниками из Общего отдела ЦК. Предчувствие конца света – то есть лично КПСС и всего того, что она начудила. И он на задних ролях – молодой, наблюдательный. Мотал на ус, запоминал. Поездка в Южную Намибию: час на автобусе, жара несусветная. Городок Оранж-Мут в устье Оранжевой реки. Самые богатые в мире алмазные копи. Могучие экскаваторы роют глубокие канавы, достигая кристаллических слоев, в которых и прячутся алмазы. Рабочие очищают породу специальными метлами, кропотливо выметая самые мелкие трещинки. И имеют ежедневную добычу в шесть тысяч каратов. Весь городок до последнего пацана трудится на компанию CDM – партнера знаменитой «Де Бирс» – и живет великолепно. Миллионеры – как один, а то, что район изолирован от мира колючей проволокой, пережить несложно. А уж если перенести это дело в российские условия...
Не спеши, какие алмазы? Есть платиновый пласт – тебе на жизнь хватит. Укрыть от чекистов разработку невозможно, да и не нужно – если проект заработает, у него будут такие покровители, что чекисты подотрутся. Утаить местонахождение острова, опытные образцы, документацию – вот что реально и необходимо. Именно сейчас. А дальше контора запишет. Люди в администрации президента Якутии уже подмазаны. «Центр экстремального туризма» заработает в сжатые сроки. Барыжьи рожи хлынут потоками – Канары и прочие Андаманы этой публике уже приелись. Готовое прикрытие – если с головой. Летать на острова – заметно: спутников и РЛС развелось как грязи. Совсем другое дело – самолеты с туристами. На ледники летят, имеют право, заплатили. Или обслуживание центра – не сам же по себе он работает. Прикрыл авиарейсы – и вози платину. Хоть куда. Скромный вертолет дважды в месяц – не тоннами же возим, килограммами. А свои люди в «Де Бирс» уже на подхвате, они знают, как распорядиться «серебришком» – чтобы и самим получить, и добытчиков не обидеть...
Мысли мешались. Нет, не мог он думать о бизнесе. Тоскливые предчувствия томили душу. Они не связаны с этой сектой кретинов, здесь вступало в игру другое. Не карнавал с песнопениями и химической подоплекой, а нечто более серьезное, чудовищное, прожорливое, ведущее прямиком в бездну – и его, негласного контролера ЗАО «Глория», и готовый к прорыву бизнес...
Но и секту игнорировать нельзя. Руководство не кретины. Пастырь связан с конкурентами; вероятность – девяносто к десяти. Прилетят ребята в черных шапочках – и привет, «спасатель». Сколько навыдумывали средств для развязывания языка? А ты не молодогвардеец, не пионер-герой, по уши влюбленный в Отечество. Ты слово «Отечество» признаешь только в качестве марки бесцветной жидкости – излюбленного русского напитка (и ту умудрились испортить). Ну хорошо, ты не в курсе характера залегания и параметров пласта, но ты знаешь, на каком из многочисленных островов архипелага он находится. А это главное. И они узнают. И чем окончится это для тебя и конторы под названием «Глория» (то бишь «Слава») – трудно вообразить. Но легко представить. С каждым часом тают сомнения, что местный фюрер готовится передать остатки группы в чуткие руки чекистов. Он получил этой ночью косвенное подтверждение. Он не спал, по клочкам восстанавливал прожитый день, когда Аврелий забрал Дашу Погодину. Куда забрали – понятно, не посуду мыть – достаточно вспомнить огненный взгляд, которым одарил Учитель их жалкую кучку на вечерней молитве. Он запомнил Дашу. И оценил. Лично начбеза прислал... Ему искренне было жалко Дашу – хрупкая, хорошая, даже мысленно перекрестил: спасай тебя бог. Но когда ее ввели обратно – гордую, измотанную физически (не сексуально) и в принципе шутящую, он невольно приуныл. Нет добра без худа. Даша может за себя постоять, но если Учителю очень надо – он ее поимеет. Как бы Даша ни сопротивлялась. А вот не поимел. Причина? Она ему пригрозила. Чем пригрозила? Только чекистами, которые должны ее забрать (и прочих, к сожалению). Учитель не знает, в каком состоянии хозяева предпочли бы увидеть полоненных и какой у них статус в этом мире...
Но все это отступало перед горьким осознанием – он летит в хаос. К черту секту! Неприятность случится раньше – задолго до того, как вертолет, груженный чекистами и добычей, взмоет в воздух. И взмоет ли? С чем она связана? С потерей груза? Ерунда, не надо нагнетать. Он давно смирился с потерей. Если кто-то из спасателей его и прикарманил, он не человек конкурентов, присутствующий в группе. А по каким причинам прикарманил – сам едва ли понимает. Информация? Зачем она ему, если жизнь под вопросом? В целях обогащения? Возможно, хотя и рискованно. Неизвестно, соответствует ли грузу ярко выраженный денежный эквивалент. В качестве гаранта собственной безопасности? Тоже не исключено, причем по чисто женской логике, поскольку мало-мальски мыслящий мужчина до такой глупости вряд ли додумается. Потеря груза неприятна, но это не трагедия. Можно отправить новую экспедицию «к берегам» с повышенными мерами безопасности и иметь пусть маленький, но реальный шанс посадить гэбэ в калошу. Можно включить мозги и отвести чекистов ложным направлением, а самим идти верным курсом. В случае удачного разрешения похода установить наблюдение за выжившими: воришка обязательно раскроется. А тут и покупатели наготове – из любезно настроенного ЗАО «Глория», с лучшими пожеланиями и коварными вопросами...
Нет, не связаны его предчувствия с потерей груза. А с чем? С личностью агента в группе? После смерти Усольцева новых трупов не было, все на месте, бегают, взаимно выручают друг друга, словно родные по гроб. Ты здесь, приятель?
Он похолодел. Он вдруг кожей почувствовал – еще один человек в этой камере не спит. Трудно проанализировать это чувство, но оно имеется. Интуиция редко подводит, она не раз выручала. «Не шевелись, – сказал он себе, – заройся в свое тряпье, не дергайся. Он поймет, что это ты. Только один человек, кроме него, может не спать этой ночью, – он сообразит, голова работает. А ты его не вычислишь – он закроет глаза, и доброй ночи, мил-человек. Не шевелись, постарайся уснуть...»
Но уснуть он не мог. Кто ты, дружище? Злорадствуешь? Прилетит вертолет с коллегами, и ты почти дома. Или нет? Ты не выполнил задание, провалил ответственную миссию. По тебе стреляли, а значит, в твоих услугах больше не нуждаются. Уцелевших спасателей изолируют, обработают как надо, и человек, укравший чемоданчик, покаянно расколется. Но это уже не твой успех. Ты не справился и пусть невиновен, но кого это волнует? Устав организации суров: штрафников – с поезда. Оттого ты и рвешься вместе со всеми – подальше от чемодана, исчезнуть, раствориться на просторах огромной страны, в которой даже мощная контора не всякого найдет? А может, держишься из последних сил, хочешь вырвать тайну – из-под носа у коллег?
Не суетись, приятель. Мы с тобой одинаковые. Оба на краю. Или ты... приятельница? Люба? Даша? Интересная мысль. Женщины непредсказуемы. О них не знаешь ничего, кроме того, что бросается в глаза. И Даша Погодина – не исключение. Она талант, ты в нее почти влюблен, восхищаешься ее достоинствами и недостатками; это та женщина, о которой ты мечтал со школьной скамьи, искал ее в других, а находил либо замужем, либо во сне. Но ты нашел ее в тайге, а не на светском балу. И не должен исключать, что она твой враг, трансформер, покусившийся на самое дорогое – мерцание металла из восьмой группы под номером «78»...
Опять прополка «чертова яблока» – кажется, так не желающие сажать картошку крестьяне прозвали навязанный Петром овощ? Через час под палящим солнцем мы взмокли, к половине одиннадцатого уткнулись носами в молочай и кое-как передвигали колени. Трудились человек пятнадцать – все пленники, ожидавшие решения своей участи. Для меня это стало открытием – не одни мы в узилище. Бесцветные тени, пустые лица – эти люди ничем не отличались друг от друга. Я плохо их запомнила. Несколько бомжей с гноящимися глазами, запивший командированный, недоехавший из Сангара в Туру; наркоманы из Айхала, промышлявшие сбором поганок-галлюциногенов, прибранные сектантами и поневоле проходящие курс избавления от наркозависимости. Якутов среди них не было – видно, светлая голова Учителя посчитала, что нацменьшинства на «шестую расу» не тянут. А может, боялся, что местных будут искать.
В начале двенадцатого поле закончилось, нас перебросили на другой ответственный участок: важное и нужное дело – раскорчевка кустарников в овраге. Чтобы враг не подкрался. В соседнем ареале работали бесконвойные – человек семь. Две девицы в монашеских балахонах, нестарые мужики – осунувшиеся, немытые. Поначалу они казались нормальными, перебрасывались шуточками, хихикали. Отдувались, как все, штурмуя штыковыми лопатами заскорузлые корни. На перекуре встали на колени и, выставясь в небо, принялись вершить замысловатую молитву. Вроде бы русскими словами, а ни звука непонятно. Затем забавно жестикулировали, прижимали руки к груди, выбрасывали, судорожно крестились, падали ниц. По случаю дня Общины охрана сильно не зверела. Мы «курили», наблюдая за их священнодействием. Я могла бы сутками смотреть на этот маразм, лишь бы не вставать. Некоторые из нас даже слушали.
– Ну и ну, – бормотал Борька. – У этой публики не мозги, а губка, впитывают любое дерьмо. Дикая смесь богов – как можно совместить в одной голове? А в одной вере? А ведь верят – гляньте на их лица...
– Воплощение бессмертной теории Геббельса, – проворчал Турченко. – С учетом страны и менталитета. Чем чудовищнее ложь, тем охотнее в нее верят.
– Но это полная херня, – возмущался Борька. – Они не сочетаются в одном флаконе: Велес – бог животноводства у древних славян; бог огня Сварог – из той же религии. Перун, Христос, Иегова, якутские духи... А Торум – и вовсе бог хантов. Они хоть знают об этом?
Сташевич поддержал:
– А На Эндурни – бог земли у нанайцев. «Боава уйлэури»... – слышите, хором выводят? Не знаю я такого зверя...
– Антропоморфный хозяин тайги, – буркнула Невзгода. – Принимает облик то мужчины, то... наоборот. Иногда воплощается в медведя, который у многих охотников почитается за лесного человека.
– А ты откуда знаешь? – удивился Турченко.
– А я этнограф по образованию, – объяснила Невзгода. – Окончила Томский университет, а потом работала в Проблемной лаборатории истории, археологии и этнографии Сибири. Целых три года.
– Бедненькая, – посочувствовал Борька. – Да у нас тут целая академия наук. Дашок, ты не МГИМО втихушку окончила?
– Ты прекрасно знаешь, что я окончила, – огрызнулась я. – Вернее, чего я не окончила. А не найдется ли среди вас умник, объяснивший мне роль во всем этом бардаке Елены Петровны Блаватской?
– Нет никакого смысла, – объяснил Турченко. – Нагромождение религий, шаманства и разной чертовщины. Масса всего, а на деле – мыльный пузырь. Пустышка – ни одного проросшего зернышка. Собирают дураков и промывают им мозги.
Никто не мешал им говорить потише. Но нет, возмущались на весь овраг. Элементы горькой правды долетели до бьющихся лбами: высокий парень с избытком морщин на отощавшей физиономии неловко взгромоздился на ноги, подошел к нам.
Я оглянулась на охрану. Ноль внимания.
– Я слышу недостойные слова, – произнес верзила, воцаряясь над душой. Блуждающие глазки ни на кого конкретно не смотрели – на всех сразу. – Зачем вы это говорили, братья?
Борька многозначительно кашлянул.
– Мы интересуемся, юноша, – вкрадчиво сказал Турченко. – У вас в религии так много богов, что нам непонятно. И Христа вы чествуете, и Иегову... И еще десятка два. А ведь бог триедин, а кроме – никого; кажется, так гласит Писание? Отец, Сын и Дух Святой – попробуйте меня опровергнуть. Вы же не отвергаете Христа?
– В Ветхом Завете не отрицается существование других богов, – назидательно заметил «юноша». – Боги окружают нас посредством своих ангелов – духов – и создают над нами благоприятную ауру, наполняя нас знанием и содержанием. Боги
– Совершенно правильно, молодой человек, – закивал Борька, едва сдерживая смех. – Знание превыше всего. Каждый, кто принес частицу знания, уже есть благодетель человечества. Каждый, собравший искры знания, будет подателем Света. Понимаю ваше стремление к изучению Тайной Доктрины. Да, Тайная Доктрина является сущностью всех религий. В том числе языческих. Но как же христианство, молодой человек? Какое место занимает оно в ваших исканиях? Не последнее ли?
Я осторожно скосила глаза. Добром «переговоры» не кончатся – я это чувствовала всеми местами, в том числе задним. Охранники сидели на пригорке, с любопытством прислушиваясь к нашей беседе. Партнеры нашего гостя завершили молитву и медленно, с лопатами наперевес, приближались. Не думаю, что для участия в диспуте – уж больно зловещими выглядели их рожи.
– Мы чтим каноны православия, – надменно сказал «юноша», – но истинный теософизм непререкаем. Он моральное знамя посвященных. Нет религии выше Истины, изложенной в Тайной Доктрине. А боги – лишь разноликие аватары сущего, посланцы Черного Космоса, дающие нам силу и кратчайший путь к Истине...
«Юноша» растерянно замолчал. Похоже, он забыл слова, молол какую-то отсебятину.
– Что такое аватар? – тихо спросила Невзгода у Борька. Тот пожал плечами.
– А хрен его знает. Что-то типа воплощения.
– Сам-то понял, что сказал? – спросил Сташевич у «лектора».
«Посвященный» вспыхнул. Остальные угрожающе загудели, сдвинулись. Они немного не дошли до нас, стояли кучкой.
– А где же моральный кодекс православного? – поджав на всякий случай колени, отправился на рожон Борька (видно, допекло). – «Не сотвори себе кумира» – а у вас повсюду идолы. «Не возжелай ближнего» – а ваш Учитель нашу девочку чуть не отколбасил. «Не навреди» – а сами мирных самаритян хватаете без суда и следствия...
– Да тут не божий закон работает, а закон курятника – плюнь на ближнего, нагадь на нижнего, – добил сектанта Сташевич. – Они и своих утопят, если Главное Чмо прикажет.
Того, что случилось далее, как-то не ожидали. Реакция напрашивалась, но не столь примитивная.
– Бей неразбуженных!!! – заорал позеленевший «юноша», и толпа единоверцев с ревом ринулась на нас.
Драку не заказывали – мы по собственному почину влезли в это увеселительное мероприятие. Морщинистый «отрок» не успел пригвоздить Турченко пяткой – получил по коленке и согнулся, выводя арию гостя. Мы вскочили. Лопат у нас не было – лежали в стороне. А толпа уже летела, размахивая своим инструментарием. Первый замахнулся от плеча. Борька присел, черенок просвистел над макушкой. Нанес правой ногой удар в пах... Орущих стало двое. Бегущий следом споткнулся. На Сташевича летел непуганый забияка – нервный тип с воспаленными глазами. Рубанул сверху вниз. Для такого специалиста, как Сташевич, – детский сад с барабаном. Отвел удар, сбоку в челюсть, перехватил лопату, вывернул. Забияка, скуля, зарылся в землю... Не слишком сведущий в вопросах мордобития, но от природы гибкий, Турченко швырнул лопату в приземистого коротышку – тот отшатнулся. Бросок через плечо с натягом рукава – и только ноги засверкали... Боже, как я это запомнила? Меня атаковала долговязая упырица в развевающемся балахоне – чуть не повалила. «Доживем ли? – засомневалась я. – Долетим ли до рассвета?» Но успела отставить ногу. Мы схватились, как две ревнивицы: я – немытая шатенка и она – выгоревшая блондинка. Терпеть не могу блондинок! Она вцепилась мне в горло (еще один Учитель с упражнением на моторику), захрюкала в глаза. Я не стала отдирать ее руки, не успела бы – дыхание перехватывало. Я схватила ее указательные пальцы и с хрустом вывернула. Воплей было – словно я ей вагину оторвала. Она попятилась – тут я и провела цепляющий удар костяшками кулака по носу (Кирилл однажды в поезде показал: применяй на здоровье, Дарья, если пьяные полезут). Боль ослепительная! Не удивлюсь, если с девицы после этого слетела вся религиозная дурь: она визжала и металась по оврагу, точно слепая. Я побежала помогать Невзгоде, но та уже сама справилась. Соперница ей попалась симпатичная и такой жестокости не заслуживающая: зверея на глазах, Любаша таскала ее за волосы, а большим и указательным пальцами правой руки «вырывала» дыхательное горло...
Откуда в нас отыскалось столько злобы! Меня трясло. Энергия клокотала, рвалась наружу. Атаку отбили. Работающие с нами наркоманы, бродячий командированный и т.д. участия в веселье не принимали – лежали на откосе и индифферентно наблюдали за событиями. Охранники тоже не вмешивались – очевидно, делали ставки.
Но с далеких грядок уже неслись бесконвойные. Жутко много, с дюжину. Кто в рубище, кто в рабочих комбинезонах; одни молчали, другие ревели... Мы похватали лопаты.
– Мужики – шаг вперед! – гаркнул Сташевич. – Бабы – назад, хватит с вас!
Толпа уже летела с откоса. Слабая, безжильная, недокормленная, не умеющая драться, но многочисленная, не совладать мужикам... Замелькали лопаты. Пролилась первая кровь, вторая... Кто-то упал в траву, схватившись за голову. Кто-то орал на бесконечной матюгальной ноте. Сташевич пропустил удар. Свалился Турченко, споткнувшись о корягу. Жлоб с волосатой грудью толкнул меня огрубевшей пятерней. Я упала. И получила по бедру – благо, не по той болезненной мышце, о которой знают все... Опять пинок. Скрипя зубами от бессилия, я свернулась улиткой, закрыла голову...
Толпа издала торжествующий рев.
– А ну хватит! – заорала охрана.
Неплохая мысль. Но сектанты увлеклись. Серия ударов обрушилась на мою спину – не сказать что смертельно (пинали босыми ногами), но чувствительно...
Охрана принялась палить в воздух. Опять никакого эффекта. Увлеченная толпа избивала пленников. Работали рефлексы. Пришлось действовать кардинально: делать из заключенных отбивные приказа не было. Охрана заработала прикладами. Толпа схлынула, теряя зубы. Досталось и нам – вскрикнул Турченко, получив по мягкому месту. Прошелся по маме Сташевич – без вычурностей, конкретно. Я не получила дополнительных увечий, но страху натерпелась – по горло.
– Встать! – горланила охрана. – Перекур окончен! Работать!..
Дальнейшая наша трудовая деятельность выглядела, конечно, смешно. Битая публика толклась поодаль, не решаясь подойти: автоматы вертухаев из положения «за спиной» перекочевали в положение «от пуза». Мы ползали по склону оврага и за неимением сил выдирать кусты щипали травку. Вертухаи откровенно потешались. Часам к трем нас под усиленным конвоем этапировали в камеру – еще одна унизительная процедура. В гробовой тишине подвала мы подсчитали потери.
Драться сектанты не умели, и серьезных травм не оказалось. Сташевичу рассекли лоб, но рана уже подсохла, затянулась корочкой. У меня болела шея (дышалось при этом неплохо, но как-то со свистом) и подозрительно постреливало в спине. Борька отделался синяками – они ему очень шли. Турченко оттоптали ягодичную мышцу, а у Невзгоды алела двойная царапина на щеке плюс такая же на шее.
– До свадьбы не заживет, определенно, – заявил Борька, разглядывая с безопасного расстояния следы ногтей. – Будешь знать, Аэлита, как приставать к мужчинам.
И немедленно был послан по адресу – при этом Любаша обошлась без слов, но скорчила такую выразительную мину, что Борька даже оскорбился.
– Ее поцарапала женщина, – прошептала я, падая на сырую мешковину.
– А мне до форточки, – буркнул Борька, падая рядом.
Сташевича трясло – то ли истерика, то ли смешинка в рот попала.
Не знаю, как их, но меня уработали до полной потери чувства юмора. Думать о том, что после обеда страдания вступят в роковую фазу, не хотелось совершенно. Но после приема пищи из «одуванчиков» никто за нами не явился. Текли часы, но засов молчал. Мы тихо радовались. После долгого размышления пришли к выводу, что послабление связано с днем Общины. На вечер намечались празднования, а значит, будут подготовительные мероприятия – без участия заключенных. «Сельхозработы» откладывались, а с учетом вертолета, якобы летящего за нами, и вовсе отменялись.
Потихоньку камера приходила в движение.
– Думай, голова, думай... – метался по стесненным обстоятельствам Борька. – Сколько времени у нас в запасе? Какой вертолет? Кто в нем? Плохие парни? Очень плохие? Как вырваться из поселка?..
Параллельно Борьке метался Турченко, кусал губы и что-то шептал. Сташевич грыз пуговицу, Невзгода пребывала в тоске.
Ближе к вечеру из потолочного оконца полились ритуальные песнопения. У Храма что-то происходило. Распевы чередовались криками, боем в барабаны, истерическими воплями, похожими на камлания. Хлопали хлопушки, трещали трещотки. Иногда наступала тишина, а за ней опять начинались хоровые пения, переходящие в вытье и улюлюканье.
– Думай, голова, думай... – метался Борька.
Часам к десяти веселье достигло апогея. Выплеснулось из круговой площадки и пошло гулять по поселку. Ревели совсем рядом, из оконца сыпалась земля, я кожей ощущала флюиды безумия, летающие по тайге. В нестройном оре различались отдельные выкрики: «Слава Учителю!», «Шестая раса! Шестая ра-аса!» – но общий фон был абсолютно непереводим. Голова шла кругом. Часам к одиннадцати все опять собрались перед Храмом. Началась неистовая молитва – под вокальную партию, исполняемую высокими женскими голосами. По старому регламенту причитания переходили в нестройные песни, вокализы – в рев с боем в тамтамы, и так по нарастающей, до полной потери контроля.
Потом раздался рев падающего с неба вертолета. Понятно, что не вдруг. Но мы оцепенели. Даже Борька, хотя надо отдать ему должное – быстро опомнился. Глаза его заблестели. Он принял здоровое решение:
– Дашок, где твоя леска? Живо сюда... Сташевич, лезвие! Так, все переоделись?
Мы давно переоделись – в свое, родное, «приятно» пахнущее. Почему он этого не заметил?
Две минуты долой. Вертолет продолжал реветь, заглушая толпу. То ли над землей завис, то ли стоял с работающим двигателем.
– Эй, охрана! – забарабанил в дверь Борька. – Вы посмотрите, что наделали! Бабу укатали насмерть! А ну, отверзай скрипы!
Мы с Невзгодой отошли подальше, улеглись на тряпки. Турченко вытянулся за дверью – на случай непредвиденных обстоятельств.
Борька колотил, сбивая кулаки, пока не загремел засов. Он отошел на шаг и оглянулся. Сташевич кивнул.
Охранник – толсторожий жлобина в рубахе до колен и со вмятиной на скуле – возник в освещенном коридоре, настороженно выставив автомат. За ним мерцал еще один.
– Чего надо?
– Зайди, полюбуйся, баба умирает, – обиженно пожаловался Липкин. – А ведь она – главная свидетельница по делу. Вы чё, ребята, в натуре, не соображаете?
Толсторожий не был лохом. Он сделал знак напарнику – следи, мотнул стволом – отойти (Борька попятился) и со всеми мерами предосторожности шагнул в полумрак.
Леска была натянута между концами арматуры. Хотели на уровне глаз (оба жлоба примерно равновелики), но не рассчитали: охранник ткнулся в леску носом. Впрочем, цели достигли – от неожиданности он на миг потерял ориентацию. Борька орудовал как факир: мгновенно оказавшись в нужной точке, махнул рукой. Лезвие между пальцами – это целая фишка убить подобным образом! Тонкая сталь рассекла горло. Цербер выпучил глаза. Автомат повис на ремне. Задний ничего не понял. Первый сделал шаг, схватился за горло, мотнулся влево, захрипел. На него уже не смотрели. Отработан. За убравшимся объявился второй – в проеме. Глупо открывал рот. Сташевич метнул от плеча – «складишок» воткнулся в грудь чуть ниже шеи. И этот упал не сразу – стоял, будто мысль пришла. Но упал, попробовал бы не упасть... Турченко уже отобрал у первого автомат, метнулся в коридор, стал сдирать ремень с подсумком со второго.
– Уходим. Чисто.
Сташевич выдернул из дрожащего тела нож, вытер о рубашку.
– Ну что, лесные братья-сестры, – Борька поймал брошенный ему «калашников», отвел предохранитель, дернул затвор, – бежим быстро, говорим мало. Мертвых и раненых не подбираем. С богом.
Работали быстро. Женская часть нашего собрания еле поспевала за мужской. Коридор, лестница... Наверху, в полумгле, в узком бетонном проходе – заминка. Загремели выстрелы. Мы с Невзгодой рухнули плашмя. Но сухая команда «вперед» опять нас подбросила. Я перепрыгнула через лежащее навзничь тело; Невзгода нагнулась, подобрала оружие. У дверей – новая заминка. Рассредоточившись по стенам, мы сидели у входа и не решались выйти. Творилось что-то неладное. В поселке сектантов шел бой! Кричали люди. Лаяли «калашниковы», им отвечали то ли «Кедры», то ли «Кипарисы». Рвались гранаты. Невероятно, но команда прибывшего вертолета с ходу вступила в бой с «продвинутыми» отрядами секты.
– Ё-мое, – сдержанно удивился Сташевич, – не тех ждали. Вот так номер, коллеги!
– А нам едино, – отрезал Борька. – И те сволочи, и другие. Тикать надо. А то прорвутся по нашу душу.
– Бежим? – предложил Турченко, подбираясь к косяку.
– Стоп, – притормозил его Сташевич. – По моим наблюдениям, тюрьму охраняли четверо. Не хочу вас нервировать, но один на улице.
Поделиться книгой: