Здесь стреляют только в спину

Она оторвала глаза от воды и изумленно на меня уставилась. Вот этого я и хотела от нее добиться. Впрочем, зачем мне теперь выслушивать про ее жениха?

– Его зовут Миша (очень приятно). Специалист по геотехнологии. Он на лето приезжает в Мирный, ходит с друзьями на Алтуфьевский кряж – там кладезь минералов. Между прочим, он почти профессор, читает лекции, пишет статьи, монографии, научные работы. Издал две умные книжки об извлечении урана гидрохимическим способом – это когда руды под землей растворяют щелочью, раствор откачивают и извлекают из него металл... И всего сорок три года. Мы познакомились случайно, вынимали его друга из засыпанной пещеры. Он сначала мне цветы приносил – каждый день, а однажды предложил вечный союз и банкет в ресторане «Веселый геолог»...

– Ты его любишь?

– Вот тебе на, – удивилась Невзгода. – Да как можно не любить человека, у которого шестикомнатная квартира в Хайфе, две новые машины, счет в банке и ровным счетом никакой жены?

Вот тут я с ней решительно согласилась. Не любить такого человека просто изуверство.

– Ты уедешь на его историческую родину? – неожиданно спросил Турченко. Мы чуть не подскочили. Неужели не спал?

– Уеду, – икнув, подтвердила Невзгода, – в пятницу же уеду. Чего я тут с вами не видела? В Израиле тоже нужны спасатели.

– Причем регулярно... – Турченко потряс головой, как бы сбрасывая сон. Интересно, он спал или придуривался?

Вступать в беседу рулевой не собирался. Плот вписывался в бойкую излучину. Началось вращение. Нас понесло к правому берегу. Создалось забавное ощущение – мы на карусели, которая медленно и кривобоко кружится.

Турченко перебрался на правый борт, изготовив «заводню», чтобы в случае необходимости придать плоту верный курс. Но вмешательство не потребовалось: мы проплыли в трех метрах от берега под висящей над водой ивой и неторопливо потянулись на стрежень.

Зашевелился Борька. Продрал глаза, принялся их яростно протирать. Кое-как поднялся, поковылял на задний борт, запуская пальцы в штаны. Буркнул хрипло в пространство:

– Отвернитесь, бесстыдницы...

– Готовьтесь, сейчас быстрее поплывем, – пошутил Турченко.

Трое бодрствующих (не считая героини) – достаточное условие для безопасности. Я втянула голову в спальник. Давно пора к Морфею, иначе утром не встану...

* * *

Я проснулась от гортанного вопля какой-то болотной выпи. Подскочила, как солдат, уснувший на посту, завертела головой. Убедившись, что нет повода для паники, с облегчением откинула голову. Испугает же какая-то тварь...

Начиналось утро «выходного» дня. Ровно неделя, как спасательная группа майора Боголюбова весело проводит время, играя в «потеряшки». Восемь тридцать. Погода начала портиться – облака затягивали небо, отчетливо намекая, что безмятежным предстоящий день не будет. Остаточные клочья тумана бродили по кустам. Тянуло прохладой. Под облаками величаво кружили орлы, зорко высматривая, что это движется там по реке.

Мы плыли, прижавшись к левому берегу. С обрыва торчали коряги, ветвистые кустарники. Массивные ивы под весом листвы почти сходили в реку, и вода у берегов благодаря рябящему отражению казалась сочно-зеленой. В разрывах между кустарниками синели густые леса на окрестных холмах; по мере удаления холмов синева мутнела и тушевалась.

Выпь заткнулась. В звенящей тишине проплыл островок, рассекающий стремнину надвое. «Плавсредство» заунывно поскрипывало. Сташевич сидел на корме и мрачно дымил командирским «Престижем». Парень явно не проспался или спал отвратно, терзаясь кошмарами. Шутка ли – пятерых уложить... Посреди плота жиденько горел костер. Борька Липкин занимался кухонными делами. Я наблюдала за ним прищуренным оком, притворяясь спящей. Он кипятил речную воду в обшарпанном армейском котелке. Посудина висела на трех жердинах, составленных пирамидкой. Когда вода закипела, он снял котелок, отставил в сторону. Извлек из рюкзака подозрительной свежести целлофановый пакет с листьями – «отборными таежными сортами», высыпал содержимое в котелок. Полный чайный букет – малина, голубика, смородина. Долго смотрел на парящуюся бурду и, видимо, решил перестраховаться. Из бокового кармана рюкзака достал флакон с обеззараживающим пантоцидом, бросил две таблетки в воду. Подумав, добавил еще одну – контрольную.

Травяной чай имеет ряд достоинств. На вкус он ароматнее традиционного. Недостаток в нем только один: отсутствие теина – вещества, отгоняющего сон.

Я взгромоздилась на колени, пробурчав «гутен морген», и принялась выискивать в рюкзаке кружку. Около десяти утра решили пристать к берегу. Турченко и я выразили желание отлучиться, а Сташевичу пришла в голову блестящая идея пройтись по прибрежным зарослям – на предмет дичи. «Мы плыли десять часов, – объяснил он. – Верст пятьдесят отмахали. Можно стрелять, зону поисков проехали». – «Только меня не подстрели, – на всякий случай предупредила я. – А то подумаешь, уточка сидит».

До Магалая оставалось километров сорок. «Возможно, и тридцать, – родил с потолка Борька, – но, скорее всего, пятьдесят». Остановка была уместна. Мы вошли в тихую заводь с узкой полоской пляжа и пристали к берегу. Место для охоты было практически тургеневское – тайга отступала на задний план, и заросли осоки высотой в две трети человеческого роста составляли целый ареал.

Опять всплакнула какая-то выпь, прошуршав в траве.

– Ты налево, я направо, – сказала я Турченко, спрыгивая на илистую отмель.

– А мы прямо, с широко открытыми глазами, – сказал Борька, поднимая с настила автомат.

– А ну ни с места, касатики! – громогласно пророкотал сочный бас. – Руки по швам, на колени становись!

Я оторопела.

* * *

Вот так выпь болотная. Нас пасли довольно долго, прячась за осокой и в канавах... Картина предстала настолько невероятная, что я не поверила глазам. Пространственно-временная петля упала с неба, обвила и забросила нас в соседнее измерение. Там тоже Сибирь, но еще хуже, чем у нас...

Из высокой травы выходили живописные личности. Мужские особи (иначе не назову), порядка семи, жилистые, обросшие. Рубашки из серой мешковины, до колен, с косым воротом. Те, что помладше, безбороды, у старших – свалянная грязная растительность: у двоих козлиная, у третьего – во всю рожу. На рубашках кресты – без затей, простенькие, из серо-желтого металла. Сюр какой-то...

Их можно было принять за сумасшедших, сбежавших из ближайшей клиники, не будь они вооружены до зубов. У троих берданки, у остальных неказистые, с облезлыми прикладами, но де-факто – автоматы. На поясах подсумки, лоснящиеся от грязи.

– На колени! – зычно пророкотал бас.

– М-да, блин... Невеселым получился некролог, – с досадой пробормотал Борька.

– Это что за дребедень? – прошептала Невзгода.

– Индейцы, – сумничал Сташевич. – Сибирский вариант. На уголовников не тянут.

– М-да, блин... – повторил Борька. – У меня такое ощущение, будто я отремонтировал дедушкину машину времени...

Длинная очередь простучала над головами. Мы попадали на колени кто где был: Борька – в воду, Невзгода – в остывший костер на плоту.

Высокий мужик лет сорока пяти, по манерам старший, выступил вперед:

– Фрол, собери оружие.

Зачавкала земля под сапогами. У одних обувка была кирзовая, у других резиновая – с пропаянными заплатами. Ударила вонь от немытых тел. Наши бездомные на вокзале поизящнее пахнут... «Пистолет на груди! – мигнуло в голове. – Отнимут! Да и шут с ним...» Я подняла голову. Какой ужас! Доисторический типаж с кудлатой головой и шрамом поперек морщинистой рожи стоял в позе, словно собрался на меня помочиться. Кудеяр, вдруг осветилось в голове, натуральный Кудеяр – мифический разбойник, промышлявший на расейских дорогах! И в подчинении у него сплошь безумцы – отмороженные бродяги, кромсающие людей ради звонкой горстки медяков...

– Послушайте, граждане, а не могли бы вы... – начал как-то покаянно Борька.

– Молчать! Руки на голову!

Шмонать будут, догадалась я. Вонь от нестираного рубища давила на мозг. Я медленно отвернула голову, покосилась влево. Надо ж так влететь... Невзгода оставалась на плоту, отрезанная от прочих. Глаза от изумления – шарами. Борька, выбравшись из воды, давил коленями отмель, исподтишка шарил глазами. Сташевич – чуть подальше, в осоке, послушно стоял на коленях и держал руки на шее. Выражения лица я не видела. Турченко сидел левее всех, кусал губы, напряженно посматривал на Борьку. Трое хлопцев – молодые, мордастые – отделились от «соплеменников» и с каменными рожами начали обыск. Остальные подошли ближе. Молчуны, отметила я. Уголовный люд, браконьеры, бродяги, «грибные» наркоманы, работники спецслужб, прочая шпана, влекомая глухоманью, не упустила бы случая поиздеваться. А эти – ноль эмоций.

Сташевича уже шерстили. К Борьке зашли со спины. Он повернул голову, я встретилась с ним взглядом. До чего иконописный лик! Смирение и покорность. Того и гляди, упадет в ноги да начнет их лобызать. «Солнышко, – говорил его взгляд, – прости нас за наши прегрешения».

– Пистолет в левом кармане на груди, – услышала я его жалобное причитание. Худосочный верзила с сальными волосами зашел справа, загородив от меня «икону». Я почувствовала яростное сердцебиение: грязные лапы впились мне в плечи, поползли к груди...

– Поехали, – как-то просто и буднично вымолвил Борька. Понятное для всех спасателей словечко (да и для любого нормального мужика), но не всегда доступное «отмороженному» – разве что постфактум...

Короткий удар локтем в пах! Верзила, ахнув, скорчился. Борька вскочил, бросил пятку в ближайшего... Зарычал Кудеяр. «Ближайший» отлетел в осоку, кувырнулся через голову. Сташевич потянул шмонавшего за рукав, привстав с колена, перебросил через плечо. Классическое дзюдо... Метнулись трое с автоматами. Ближнему Турченко соорудил подножку – тот покатился по траве, выронив оружие. Грязная лапища сжала мой воротник, натянула – я увидела грязное запястье с фиолетовыми венами. Совсем я, видимо, чокнулась: вцепилась в него зубами, как рысь в запястье Сташевича! Фу, негигиенично... Обладатель прокушенной руки завопил как ошпаренный. Я вскочила, вырвалась, но получила такую затрещину, что села, контуженная. Как в тумане наблюдала завершение драки. Борька бился гладиатором, отвешивая зуботычины направо и налево. Его угомонил приклад в челюсть: взревев от боли, Борька рухнул на отмель. Сташевичу удалось приложить еще одного, после чего удар по затылку швырнул его лицом в траву. Турченко схватили двое, и лично «Кудеяр» лупил его по «интеллектуальной собственности», пока кулак не устал. Невзгода собралась дать деру, спрыгнула в воду, но не успела добежать до кустов – автоматная очередь вспорола воздух, и она встала, злобно матерясь.

Эти грязные оборванцы оказались подготовлены лучше наших! Их выдержке также можно было позавидовать. Они не стали глумиться над побежденными (а могли, им тоже досталось на орехи). Нас собрали в кучу – кто мог, передвигался сам, остальных волокли под локти. Бросили как попало. Двое остались сторожить, остальные занялись нашим имуществом.

– На хрена остановились?.. – простонал Турченко. – Ну плыли бы себе и плыли...

Нас положили с ним валетом – в неприлично-интимную «позу 69». В иной день я бы сгорела от стыда. Перебарывая боль в ушах, повернула голову.

– А кому приспичило? – Борька харкнул кровью с зубом, приподнял голову. – Ладно, не бери в голову. При нужде нас бы и с берега поснимали.

– Ты мне ногу отдавил... – просипела Невзгода.

– Ах, прости, золотце, я такой неуклюжий...

– Я, кажется, догадываюсь, куда мы попали, – прошептал, шепелявя, Сташевич. – Мы называем этот сброд «повернутыми».

Он приходил в себя. Повезло парню как утопленнику. Удар под затылок, если повредить головной мозг, может привести к параличу.

– Во всяком случае, это была честная игра, – прожевал, не слушая его, Борька.

– А что тут честного? – возмутился Турченко. – Семеро на троих... Отметелили, как хухриков, правильно... Я вон ни вздохнуть, ни перднуть... и зуб вынес, коз-зел...

– А кто они, Олег? – прошептала я.

– Встать! – скомандовал «Кудеяр». – По тропе – марш!

* * *

Я переживала странную контузию. Все видела, слышала, понимала, но пропала способность переживать. Даже за себя. Я брела в общей упряжке, не ощущая в душе ничего, кроме заглатывающей пустоты. Мир сузился в узкую тропу, протоптанную в зарослях. Остальное воспринималось как-то второстепенно. Звероподобный «Кудеяр» ушел вперед; виднелась его широкая спина, завернутая в мешковину. И автомат за спиной. Пострадавшие тащились в арьергарде – великовозрастный верзила с отбитым Липкиным «хозяйством» и прокушенный мною рябой упырь с водянистыми глазами. Первый был бледен как поганка, передвигался какой-то кособокой иноходью, второй прижимал к груди руку и кривился от боли. Молодцы, без эмоций. Однако могу представить, что они о нас думали.

Нас конвоировали четверо – двое сзади, двое спереди, причем вели себя индифферентно, тумаками не награждали.

– Плохи наши дела, ребята, – бормотал Сташевич, опустив голову. – Мы идем в поселок к сектантам. До меня дошло... Уж этого добра в Якутии, как грязи. Нам лекции читали про эту заразу; я увлекся, одно время наводил справки... Ну точно, по Хананге, в окрестностях Магалая, сект как минимум парочка: одна выше, другая ниже по течению, километрах в ста. В поганую мы влипли компанию... Эти черти оскандалились в одном из сибирских городов – то ли убийством детей, то ли антропофагией... то есть людоедством, не помню – сбежали севернее; почти никого не посадили, потому что из этого «проекта» гэбэшники торчали, как иголки из ежа... И всё, молчок. На картах их нет, в списках не значатся. А дела идут, контора пишет, методики отрабатываются...

– Их вожак, полагаешь, связан с ФСБ? – насторожился Турченко.

– Непременно. Либо помощники. В любом сектантском дерьме ГБ воняет хуже сортира. Да все мы знаем про эти поселки, наши районы. Но сектанты в гости не зовут, спасаются сами, да и вообще нормальный человек инстинктивно сторонится сумасшедших...

– А они и правда сумасшедшие? – спросила я.

– Ну, отчасти да. Фармакопея в еду, психологическая обработка с бредом Блаватской... Заодно могут распылить какую-нибудь психотропную дурь. Через неделю человек летит с катушек... Но не элита. Для верхушки это бизнес. Работа, проще говоря. «Хопёр инвест – воистину инвест!», понимаешь? Они выдумывают дикие параметры: посмотри на этих ребят – помесь христианства, буддизма, азиатских практик медитаций да плюс немытая расейская сермяга... Убойная сила. И не то бывает. Размножение «шестой расы» на неосвоенных территориях Сибири... Ждут конца света, при котором выживут «прозревшие» – это те, кто душой и задницей отдался Пастырю... Тьфу. И оружие собирают, тренируются – ну как же, конец света грядет, от заблудших отбиться...

– А может, сбежим? – пробормотала Невзгода. Хорошо ей говорить – меньше всех досталось.

– Да хрен теперь сбежишь. Эти псы натасканы, слов не понимают. У них в каждой секте есть рабы, а есть «продвинутые», то бишь перспективные: этих учат драться, стрелять, убивать. Идеальные киллеры, между прочим. Зря их, что ли, ГБ курирует?

– Вспомнил, – просвистел пробоиной в зубах Борька. – У этих ребятишек отделения были в крупных городах Сибири. А оскандалились, кажется, в Иркутске в девяносто восьмом. «Подготовленный» молодой отмороз вырезал соседскую семью. Зашел якобы позвонить – с ножом из столового набора. Деда с бабкой непосредственно в прихожей оприходовал, мамашу на кухне – она у плиты стояла, не слышала ничего; а потом за внучкой по квартире гонялся, пока не догнал. Для практики, видать... Опера копнули – а там такое творится... Естественно, следствие, суд. Еще троих взяли. Пришлось выселяться – и сотни три, твоими словами, «перспективных» подались в Якутию – «город Будущего» строить... Как же они назывались?.. Не то «Племя Возрождения», не то «Духовная Революция»...

– Ага, – презрительно фыркнул Сташевич. – Все разрушится по ходу апокалипсиса, а этот городишко уцелеет, взметнет знамя господне и всем покажет.

Какого черта они нагоняли тоску? Мало того что свирепые лбы по бокам (я бы значки таким на грудь вешала: «Хочешь подохнуть? Спроси меня, как»), так еще и в туалет не сходила. Я чувствовала, что защитный экран «контузии» начинает ослабевать, и в голову вселяются привычные кошмары.

Травяные заросли давно закончились. Мы шли параллельно берегу, обходя обрывистый утес. Тропу топтали явно двуногие. Обойдя холм, мы влились в сосновый бор, который неожиданно расступился, словно занавес на сцене. Вырос поселок.

– Так и есть, – вздохнул Борька, – бывший лагпункт. Готов держать пари, здесь имелась дорога на Магалай. Пока быльем не заросла.

Если в лагере во времена, когда страна оказалась в интересном положении, были также вышки и ограды, то сейчас их благополучно снесли. Иллюзия «вольного» города сохранялась – правда, не совсем убедительно. Поселок лежал в узкой долине между лесистыми холмами, на берегу ручья. До Хананги по прямой – метров сто. Вроде бы и рядом, но река за холмом, и плывущие по ней никогда не увидят местных придурков. Это умно.

Посреди поселка стояло здание свежей постройки. Окрашено зеленой краской, нижний этаж мощнее второго, на втором – резные наличники, наверху – вроде крохотной башенки с узкими оконцами. («А вот и Храм, – проинформировал Борька, – он же резиденция Учителя и пулеметное гнездо».) На задворках Храма – два обветшалых барака, отремонтированная двухэтажка, множество каких-то курятников, свинарников, коровников. В стороне осталось картофельное поле. Несколько молодых людей смиренного вида и разного пола ползали на корточках, пропалывая жиденькую ботву (картошка в нашей зоне рискованного земледелия навязчиво напоминает горох). Очевидно, трудотерапия в этом городе Будущего решительно не предусматривала малую механизацию (тяпку). За полем потянулись дощатые склады, амбары, смоленые бочки для копчения. Под навесом сушилось мясо – тонко нарезанные фрагменты туш висели стройными рядами, а трое «просвещенных», в грубых рабочих комбинезонах, не поднимая на нас глаз, разделывали очередную «жертву». Белокурая девица с бледным, нервно тикающим лицом в их компании смотрелась немного странно. За коптильней стояли дровяные склады, крытая брезентом лесопилка. Перед Храмом просматривалась круглая щебенистая площадка, окаймленная бордюрами из горбыля. На севере – опять огороды: чахлая свекла, морковкины метелки, картофель – вплоть до холмов, заросших пушистым хвойником.

– Как они зимой-то здесь выживают? – прошептала Невзгода.

– Печки топят, – буркнул Борька, – молятся, медитируют. Сутками сидят и думают о том, как в точке тантьен, ниже пупка, образуется энергия. Из чего возникает жизнь и куда катится. Иногда снег отгребают. Продвинутые охотятся, по мишеням постреливают... Кстати, не удивлюсь, если в этом гадюшнике обнаружится спортзал.

– И дизель-генератор, – добавил Сташевич. – Мазут покупают у магалайцев: наверняка им привозят. Не сидеть же без света.

– А связь у них есть? – спросила я.

– Безусловно. Третье тысячелетие, дорогуша – где ты видела преуспевающих бизнесменов без средств связи? И радиорубка, и радиоточка, и спутниковое телевидение для избранных. Но нам до связи не добраться, не обольщайся. Кругом охрана...

Нас загнали в низкое строение, похожее на сарай (за сараем я отметила две ржавые цистерны и мимоходом удивилась: зачем они у столь убогой постройки?). Но внутри сарая все было серьезно: бетонные боксы, под ними – сырое подвальное помещение с зарешеченным оконцем у потолка. На полу – обветшалая матрасня, в двери – глазок для подсматривающего. Над дверью – лампочка, заросшая плесенью. Со времен воцарения в стране ГУЛАГа это светотехническое изделие, пожалуй, ни разу не включали.

Охранник подтолкнул замешкавшегося в дверях Турченко, холодно оглядел нас, сгрудившихся под оконцем.

– Ну, скажи что-нибудь, – попросил Борька.

Цербер смерил его равнодушным взглядом и вышел из камеры, хлопнув дверью. Засов не скрипел, задвинулся мягко – видимо, им часто пользовались и периодически смазывали.

Помолчали, свыкаясь с полутьмой.

– Хорошо проводим выходной день, – заметил Турченко.

Камера была довольно необычной. Из стены торчали ржавые концы арматуры. На потолке имелся люк непонятного назначения. Пол камеры был утоплен относительно уровня порога сантиметров на двадцать. Вровень с низом двери тянулась полустертая полоса, а на ней напротив входа выделялось круглое отверстие, заросшее сохлой грязью.

– Крыс запускают, – задумчиво почесал щетину Сташевич. – Чтобы скучно не было.

– Или нервные паралитики, – предложил не менее бодрую версию Турченко.

Борька осторожно прикоснулся к запекшейся ране на губе.

– Болит, зараза... Ладно, господа сидельцы, строить гипотезы не будем... – Покосившись на дверь, он понизил голос: – Проведем инвентаризацию. Вынимайте у кого что затырено. Ножи, булавки, боеприпасы...

Явно смущаясь, Сташевич полез за обшлаг рукава и извлек бритвенное лезвие в упаковке.

– «Нева»? – кисло осведомился Борька.

Сташевич виновато улыбнулся.

– Обижаешь, начальник. «Спутник». Для бритья подходит.

Я не мужчина, конечно, к огромному облегчению, но, подозреваю, это высший пилотаж – побриться лезвием, не вставленным в станок.

Турченко нашел в тайнике за подкладкой складной «Викторинокс» с полезным сапожным шилом. Невзгода – пилку для ногтей. Я – моток очень тонкой рыбачьей лески загадочного происхождения.

– Ну, вы, блин, даете, халтурщики, – обозрев все это благолепие, расстроился Липкин. Всунул руку в левый рукав и произвел на свет небольшой «складишок» с кнопочным устройством. – И у нас в активе негусто, но чем богаты... Грамотно шмонают божьи люди, едрить их...

Глубокий анализ обстановки картину не прояснил и перспектив не добавил. Мы пытались ответить на два вопроса: а) почему мы здесь? б) что делать? Почему сектанты хватают людей, мирно плывущих по реке? Ну, допустим, охотились по утрянке, уток постреливали в бассейне Хананги, увидали незнакомцев (а незнакомцы при оружии). Так нехай себе плывут! Но нет, шли за нами вдоль берега, дожидаясь, пока пристанем. А кабы не пристали? Отвязались бы? Огонь открыли? Вот и спрашивается, зачем мы им понадобились? Неофитов не хватает? Ерунда. В этой стране, как нигде, переизбыток инертных, безвольных, разочарованных в жизни молодых людей. Хватай любого да насилуй... Правдоподобный вариант выглядел наиболее угрюмо: верхушка секты имеет связь с одной из групп, заинтересованных в грузе с «Як-40». Ориентировки получили еще вчера, после нашего исчезновения в таежной клоаке. Разослали наудачу, на всякий случай. Пятеро оборванцев с рюкзаками и оружием – с другими не спутаешь. Отсюда понятно стремление секты прибрать нас, изолировать и сдать с потрохами, прогнувшись перед боссами. Ну а нам-то что делать? Терпеть? Ожидать прибытия господ из спецслужб, которые прибудут то ли завтра, то ли в августе, то ли через полчаса?