Помоги проекту - поделись книгой:
– Абсолютно, – кивнул Турченко.
– У меня свадьба, – вспомнила Невзгода.
– Ничего. Лучше опоздать на свадьбу, чем успеть на похороны. Предлагаю подыскать достойную пещеру и весело перебиться до утра. Война не наша – пусть себе бушует. К рассвету кураж уляжется – пойдем на Ханангу. Верст пятнадцать. За субботу дойдем. Срубим плот; мы ведь смекалистый народец, верно? Доплывем до Магалая – а чего бы не доплыть? – река не горная, по равнине протекает. А там поглядим, как дальше жить.
Стрельба оборвалась. Но Сташевич продолжал держать ладонь у уха, боясь пропустить завершающий этюд.
– Очнись, – толкнул его Турченко.
Сташевич открыл глаза.
– «Кедры» стреляли последними. Парни с вертолетов были вооружены «калашниковыми». Вывод сделать?
– «Кедры» решают всё, – выходя из задумчивости, скаламбурил Турченко. – А может, вернемся, поручик? Плохим парням, кажется, дали по зубам.
– Не факт, – испугался Борька. – А если и так, то кто меня убедит, что давшие им по зубам – отличные парни? Мы никому не верим, правильно?
– Мы даже друг другу не верим, – проворчала я.
– Нет, мы верим друг другу, провокационная ты наша, – Борька пристально посмотрел в мои глаза, как бы осуждая. Но черт меня подери, если он осуждал.
Как я лезла в эту пещеру со своей охапкой хвои – отдельная грустная история, но жизнь она мне скрасила. В то время как другие вертелись и жаловались на боли в ребрах, а потом ползли обратно, за подстилками, я ощущала себя ЧЕЛОВЕКОМ-ПО-НАСТОЯЩЕМУ-ОТДЫХАЮЩИМ.
Убежище – не пещера Али-Бабы (ни пространства, ни золота), но в нем было сухо и относительно свежо. Подожгли сухие таблетки, чтобы осмотреться. И быстренько погасили: незачем кислород окислять. Мы лежали в настоящей пещере. На потолке волдырились наросты, в углах – подозрительные наплывы-изваяния, при наличии воображения принимаемые за сталагмиты; эхо от голосов – дрожащее, с глуховатым каменным оттенком.
– Удостоверение выдано на имя капитана Крупицына Александра Витальевича, Управление спасательных работ особого риска при Министерстве чрезвычайных ситуаций Республики Саха (Якутия), – информировал темноту Турченко.
Борька фыркнул.
– Да у них в банде ни одного якута не было. Вранье.
– Прошу отметить, – продолжал Турченко, – в мае текущего года республиканское Управление СРОР было упразднено. Саперы перешли на баланс к федералам; тушилы, поисковики и прочие спасатели рассосались по соответствующим структурам республиканского министерства – и это правильно: две бухгалтерии, два источника финансирования, вдвое больше воров, а эффект – один, и, кстати, небольшой.
– Вот и я о том же, – буркнул Борька. – Корки липовые или «протухшие». Скорее всего, липовые. На руководящих должностях в СРОР числились исключительно национальные кадры: в среднем звене – большинство, на рядовых ролях – пополам. При Николашине и быть иначе не могло. ФСБ, милиция, МЧС, охрана президента... Да что там говорить.
– А ты не говори, молча поймем, – проворчал Сташевич. – Федералы на нас накатили. Груз не нашли и давай горячиться.
– А зачем убивать? Тогда и вовсе не найдут.
Безмолвие затягивалось. Я только сейчас обнаружила, что где-то далеко-далеко, под пластами камня и гумуса, монотонно капает.
– А они хотели найти? – вдруг робко вопросила Невзгода.
– Ты с кем разговариваешь? – удивился Борька.
Невзгода помолчала.
– Не делай вид, будто ты непроходим. Те, кто хочет найти потерянный груз, по сути, и являются его владельцами. Им не надо убивать. Они хотят лишь вернуть
– Они не хотят заполучить груз? – глуховато вопросил Сташевич.
– Сомневаюсь. Если судить по их поведению, они хотят
– А мы имеем?
Невзгода ответила резко, даже чересчур:
– Непосредственное. Один из нас его где-то припрятал... – Она ненадолго призадумалась и поправилась: – Один из вас.
Это гнетущее молчание раздавило бы меня в лепешку, не издай Борька спасительное мычание.
– М-да уж, не соскучишься с вами, ребята... Впрочем, госпожу Невзгоду из этой достойной компании мы исключать не будем. С какой стати? Из
– Подождите, не деритесь, – подал голос Турченко. – Давайте поразмыслим. Нужна мощная организация, чихающая на «суверенную» Якутию, способная раздобыть вертолеты и вооруженных отморозков, не страдающая высокой моральностью и не страшащаяся потеснить спасательную операцию, проводимую другой мощной организацией.
– Легко, – отозвался Липкин. – Главное Управление охраны. ФАПСИ. Еще с десяток. У них и спецназ карманный. У них вообще у каждого чиновника по спецназику. Только мы с вами, ребята, резали не спецназ, зарубите на носу. Спецназ в Чечне, а эти парни – в лучшем случае недоученный ОМОН; в худшем – вербанутая охрана какого-нибудь фирмача с грешками. Уж больно легко умирают. Стрельба в этом плане тоже показательна: если «Кедры» завершили работу последними, значит, мои слова прекрасным образом подтверждаются. Однако спросите меня, почему я не хочу опять лезть на эту лысую сопку, запускать дымину, ждать, пока прилетит «правильный» вертолет? Почему я хочу как можно быстрее убежать из этого места – неважно куда, но к людям, живущим не по законам войны?
Охотников спросить не нашлось. В катакомбах по-прежнему капала вода; в узком проходе с воли, извилистом и длинном, шевелились уродливые тени. Кто-то показательно всхрапнул – подействовало. Разговор оборвался. Не признаюсь я им в краже сундучка, подумала я. Не бывать тому. Пусть терзаются. Доказательной базы у них нет и быть не может. Спи спокойно, дорогая подруга, тебя разбудят.
Утро по традиции выдалось хмурым и туманным. Боль от крапивы притупилась, осталось легкое жжение по всему лицу. Одуревшие от сна люди выползали из пещеры, боязливо озираясь на уродливые деревья. Летальных исходов за ночь не отметили: никого не зарезали, не усыпили ядовитым веществом. Расстелив на траве спальник, Турченко открывал трофейные банки с перловкой (велика Россия, а паек – стандартный). Потянулись к еде охотно, Борька даже пошутил: мол, кто сказал, что наша прогулка не пикник?
– Налетай, пещерный люд, подешевело, – приговаривал Турченко. – Дорожка нынче дальняя, перспективы туманные. Так что жуйте радостно, горемычные, удастся ли еще в этой жизни...
В животе зарождались неприятные ощущения – первый звоночек о том, что «технические» проблемы не за горами. Очень кстати, только о них и думаю. Впрочем, время в запасе есть – дня три-четыре. Коли повезет, пять. Никогда, кстати, не понимала, почему эти три мокрых дня из жизни женщины называют критическими. Слово «критический» подразумевает высокую вероятность того, что в эти дни что-то может произойти. А что со мной может произойти? Взорвусь к едрене фене?
После завтрака проверили исправность оружия, подсчитали боеприпасы. Борька снисходительно объяснил мне, чем автоматический огонь отличается от одиночного, цевье – от приклада, а газовая камера – от таковой в американской тюрьме. И что в связи с отсутствием на автомате указателя наличия боезапаса желательно по ходу боя считать выстреливаемые патроны – во всяком случае, быть примерно в курсе об остатке, чтобы не удивляться потом, почему тебя убили.
– И запомни, доченька, – сказал он отеческим тоном, – оптимист изучает английский язык, пессимист – китайский, а реалист – автомат Калашникова во всех его модификациях. В частности – в десантной. Назовем это несчастье «АКСУ». Не путать с Алсу. Показываю...
В десятом часу утра мы тронулись в путь. И уже минут через сорок втянулись в очередную серию ужаса, чего могли бы избежать, не приспичь мне отвернуть за кустики. Мы шли на вчерашние выстрелы, однако сильно сомневались, что придем по адресу. Тайга обширна, звуки обманчивы. Можно пройти в двух шагах от медведя и не обратить внимания. Мы так бы и сделали, не случись во мне физиологического позыва. Я раздвинула дикую жимолость (форменную, между прочим, отраву)... и пронзительно заверещала на всю тайгу. На соседнем кусте висел человек! Автоматная очередь прошила его от горла до паха, бросив спиной на куст. Растение не упало, оно имело внушительный ствол. Колючки впились в одежду, и тело осталось стоять в позе сраженного гладиатора. Голова отброшена, рот оскален, на горле сохлая кровь. А главное, опять черный утянутый комбинезон и шапочка, облегающая череп, – как они надоели... Описывать это зрелище бесполезно, этот страх в метре от глаз словами не передать. Впечатление было настолько ярким, что я лишилась чувств (могла и не лишаться, насмотрелась, чай, но слишком уж близко к нему я оказалась – чуть не обнялись). Очнулась я в полном неудобстве от того, что Борька совал мне в нос грязную ветошь, смоченную нашатырем.
– Только не пой мне про Париж... – умирающей лебедью прошептала я.
Борька задумчиво покосился на ветошь – не смочить ли еще?
– Ладно, – сказал он, – я тебя понимаю. Сам в таком состоянии виагру с подагрой путаю. Но дела, знаешь ли, Дашок, не ждут. Встаем?
Вторично падать в обморок было как-то несолидно. Пришлось терпеть. Помимо моей страшноватой находки, в окрестных кустах и ложбинках обнаружилась еще дюжина аналогов. Восемь в черном, остальные в банальном защитном. «Родину защищали», – мрачновато пошутил Сташевич. Чего они не поделили? Можно бесконечно строить догадки, но бились противоборствующие стороны насмерть, беспощадно истребляя друг друга. Видимо, яблоко раздора было большое и дорогостоящее. Самолет до сих пор не обнаружили (хотя он и был у них под носом), передвижные поисковые группы прочесывали окрестности, и произошла роковая встреча конкурентов. Первая группа полегла, вторая, обескровленная, ушла, оставив трупы. Почему оставила? Связи не было? От вертолета убегали? Как бы то ни было, а нужно было в темпе уходить. За телами вернутся, и тогда все начнется по новой.
Мужики обшарили павших. У каждого покойника (из черных) в рюкзаке имелась веревка (уж мне ли не знать про эту веревку?), на поясе – топорик в чехле. Забираем – радостно осенило догадливых. Рубить плавсредство чем будем? Ножами? А вязать?
Уходили в спешке: чуткое ухо Сташевича уловило гул мотора. Команды не потребовалось – мы дружно ринулись в чащу, ломая кусты и сухие ветки. Бежать предстояло километров пятнадцать...
Дыхание реки мы почувствовали задолго до ее появления. Воздух стал другим. Пропали ароматы хвои и брусники, появилась свежесть с легким гнилостным душком. Хвойные заросли сменились ивами, ивы – уродливым тальником в осоке. За тальником раскинулась мутно-серая гладь Хананги, неторопливо дрейфующая на северо-восток. Река напоминала нашу сибирскую Иню в среднем течении – метров семьдесят шириной, с частыми излучинами, обросшими тальником берегами. Никаких, на наше счастье, водопадов, порогов. В тех местах, где тальник отступал, обнажался метровый обрыв, оплетенный косматой травой. Намывные пляжи здесь почти отсутствовали: мы прошли по течению порядка километра, увязая по пояс в траве, пока в разрыве карликовых деревьев не обнаружили подходящую заводь с островками ряски над грязно-зеленой водой.
Усталость гнула. Хотелось упасть в воду и никогда не подниматься. «Я не буду ничего делать, – шептала Невзгода, – пока не высплюсь и не съем слона...» Я вторила ей, жалобно перечисляя мнимые и реальные болячки, решительно не позволяющие участвовать в возведении плавсредства. Но мужики не умолялись. «Спать будем на плоту, – без тени жалости заявил скотина Борька. – Но учтите, дорогие дамы, – кто не работает, тот не плывет. Предлагаю окунуться в реку – это снимет усталость. Не кривись, ласточка, река – дерьмо, согласен, но это экологически чистое дерьмо, без вредных примесей солей и металлов». – «Мужчины моются первыми, – добавил Турченко, – а вы идете в лес подбирать материал. Потом будете мыться, а мы – делать вид, что не подглядываем».
В итоге нам разрешили помыться первыми. Я сделала при этом два неприятных открытия. Первое – я стесняюсь Невзгоду; второе – Невзгода стесняется меня. Словно кто-то из нас – мужик. Мы нормально с ней общались, иногда улыбались, но неприятное ощущение не проходило. Причину этой зажатости определить было невозможно. Мы мылись в нижнем белье (мое французское со временем стало хуже нашего) – очень быстро и «отсель досель», стараясь не смотреть друг на друга. Я обнаружила еще одну неприятную штуку – от беспрестанного употребления репеллента кожа на лице стала сохнуть, шелушиться и кое-где уже потрескалась.
Невзгода поняла меня с одной гримасы.
– Возьми, – она протянула мне детский крем «Василек» на ромашках. – Не смотри, что в России делали, очень хорошо помогает.
Я не стала отказываться. Иногда от раздражающих болячек спасают самые неожиданные средства – в этом нет ничего абсурдного.
Пока мужики хлюпались в тине, я выстругала из тальника свистульку, спряталась в траве и принялась завлекать их монотонным факирским свистом. Первым на мои заманивания повелся Борька. В одной руке он держал трофейный топорик, другой застегивал штаны. Однако прошел почему-то мимо, целеустремленно глядя вдаль. За ним протащились Сташевич с Турченко. Последний небрежно покосился.
– Иди на берег, факир, верфь готовь. А потом к нам – будете бревна носить.
Дело двигалось очень медленно. Мы вышли на Ханангу без четверти восемь вечера и практически до часа пополуночи возились с плотом. Мужики посчитали, что халтурно получится само собой, поэтому делать надо качественно. Они бродили по прибрежному лесу, выискивая молодые сосенки, сантиметров десяти-пятнадцати в обхвате, и безжалостно их рубили. Мы с Невзгодой оттаскивали бревна на берег, где укладывали в ряд, точно покойников, чередуя тонкие и толстые концы. Когда количество бревен достигло тридцати, мужики сказали «ша». Началось самое непостижимое – увязка. Похоже, в прежней жизни никто из них строительством плотов не занимался. Оставались отрывочные воспоминания о босоногом детстве: когда-то, с пацанами с соседних дач... Но плотики их детства были маленькими, примитивными, а под рукой всегда имелся молоток с гвоздями. Сошлись на грубом решении: три бревна перпендикулярно настилу, и каждое бревно из последнего притягивается к поперечине. «Прекрасно, что у нас не одна веревка, а много маленьких, – прочел мини-лекцию Турченко. – Когда ослабнет одна, остальные будут держать, и плот какое-то время не развалится. До Магалая доплывем, дальше – не знаю».
Получилась кривобокая конструкция размером три на три. Не знаю, что сказал бы Тур Хейердал, увидев это произведение, но, думаю, он бы не обрадовался. Однако плот не рассыпался, держался на воде и в принципе всех нас выдерживал, невзирая на приличную усадку. Спас тальник – в связи с ограниченным количеством увязочного материала в ход пошли молодые побеги. Их переплетали косичками, образуя прочные связки метровой длины. «Нормально, – вынес вердикт Борька. – Какие сами, такие и сани». Сход со «стапелей» ознаменовался дружным вздохом облегчения. Сверху набросали еловых лап, подсыпали песочку. Садились по одному, на корточках пробираясь к середине. Сжимались и старались не шевелиться. Последним, утопив правый борт, вскарабкался Сташевич с длинным багром, который нарек заводней («Заводня применяется на лесосплаве», – осторожно заметил Турченко. – «А мы где?» – резонно фыркнул Сташевич).
– С богом, коллеги?
Расставив ноги, он отпихнул плот от берега. Плавно покачиваясь, сомнительная конструкция вышла из заводи и стала втягиваться на стремнину. Неужели поплыли?
– Ты неси меня, река-а-а... – растягивая гласные, несмело, как бы приглашая к сотрудничеству, пропел Борька.
Секунд десять продержалась пауза. Затем нестройный хор, кто в лес, кто по дрова, тихоголосо затянул:
– За крутые берега-а-а...
Спать уже не хотелось. Смена обстоятельств подействовала возбуждающе. Правда, не на всех. Борька со Сташевичем уже давили на массу, с головой зарывшись в мешки. Турченко клевал носом, сидя в турецкой позе с багром на коленях. По «железной» договоренности как минимум двое на плоту должны были бодрствовать. Один контролировал воздушное пространство, другой – речное. Слухачу вменялось в обязанность следить за гулом вертолетов, «кормчему» – при малейших признаках летающего объекта – уводить плот к берегу, под защиту кустов.
Время было позднее, вертолеты вряд ли летали, но кто их знает? Умным людям нетрудно поставить себя на наше место.
Ночная река завораживала необузданной дикостью. Природа спала мертвым сном. Светло, как в полдень, но безжизненно. Птицы, звери, насекомые расползлись по своим убежищам. Тишина – могильная. Лохматая растительность свисала в воду. Мы плыли, мерно покачиваясь, по центру стремнины, мимо подмытых берегов, мимо бесконечных тальниковых зарослей. Верхний ярус тайги стоял за тальниками – крутым уступом, неподвижный, мутный. За уступом рисовались новые уступы. Застывшее на западе солнце освещало тайгу странным светом – темной медью с мерцающей бледно-розовой каймой.
– Забытая временем, затерянная земля, – услышала я глухие слова и вздрогнула, потому что они потрясающе легли на мои мысли. Невзгода смотрела на меня странным немигающим взглядом. Без ненависти, опаски или пренебрежения. Я бы затруднилась передать характер ее взгляда. Возможно, с усталостью, когда все уже безразлично и тебе совершенно до сирени, кто перед тобой – друг или враг.
– Не спится? – сглотнула я.
– Спится, – ответила «разведчица». – Боюсь только спать.
– Почему?
Она перевела взгляд на воду.
– Боюсь не проснуться...
Вода журчала и красиво отражала далекие утесы.
– Напрасно, – улыбнулась я. – Пока я не сплю, ты можешь спать спокойно: я тебя не убью. Меня это абсолютно не захватывает. А если случится несчастье, проснуться ты успеешь – я об этом позабочусь.
Она чуть-чуть улыбнулась, приподняв краешки губ.
– Меня не подводит интуиция, Даша. Она моя лучшая подруга... Почему меня ценят в департаменте, знаешь?
– А тебя ценят?
– Случается... Моя интуиция выбирает меньшее из зол. Почти безошибочно...
Как мы себя ценим, подумала я.
– Иногда мне кажется, что внутри меня сидит предсказатель и подсказывает, чем кончится то или иное событие. Не хочешь – не верь, не стараюсь тебя в этом убедить.
– Предрекаешь новые неприятности?
– Если их можно назвать неприятностями... – Она стерла с губ улыбку. – Я не вижу ничего... – она выделила три последних слова. – Глухие шторы. Чернота. Ни одного варианта будущего... Впрочем, зачем я тебе об этом говорю?
Действительно, зачем?
– А мне кажется, у нас неплохие шансы. Мы уплываем все дальше.
– Возможно... – Она пожала плечами. – Если хочешь, считай меня странной женщиной.
– Ты не просто странная женщина... – Я задумалась, но все же решилась высказать правду: – Ты опасная женщина. Если я хожу с тобой в разведку, то просто больше не с кем. Ты меняешь врагов и союзников с неприличной быстротой. Вон настроила компанию против меня с Липкиным по нелепому поводу. За что? Благодаря тебе нас разбросало по тайге, потрепало и лишь по чистому случаю свело вместе. В результате погиб Усольцев... Ты потешила самолюбие? А ведь тебя великодушно приняли обратно, когда ты, грязная, голодная, никакая, вышла к нашему костру и даже не извинилась.
Она и сейчас не хотела смущаться. Смотрела на воду как ни в чем не бывало.
– Интуиция подсказала, кого следует остерегаться. Вы с Липкиным были подозрительными. И остаетесь, прости уж, Даша.
Вот нахалка, разозлилась я. Хотя, впрочем... Вдруг ее интуиция настолько безошибочна, что еще за сутки подсказала, что я сопру чемоданчик?
– А не могли тобой воспользоваться, Люба? – пришла мне в голову новая мысль. – Вспомни тот день, когда мы шли по лесу. Среда, утро... Боголюбов уже погиб, но дождь еще не начался, и мы с Липкиным еще не разбежались. Подумай – может, начала не ты? Кто-то подкинул мысль, предоставив тебе и твоей «интуиции» возможность ее развивать, а сам ушел в тень. Вспоминаешь обстоятельства?
Мне показалось, она что-то вспомнила – ее лицо было неподвижно, а глаза созерцательно задумчивы. И вдруг какое-то движение пошло по лицу. Словно тень от проплывающего мимо катера. И вновь все успокоилось. Глаза уперлись в воду, скуластое лицо сделалось неподвижным.
– Это выдумка, Даша. Я отчетливо помню наши разборки...
Темнит, убедилась я. Ну-ну, мадемуазель. Майор Боголюбов тоже темнил – и закончил свои дни в холодильнике под названием вечная мерзлота.
– Ладно, – улыбнулась я. – Оставим глупые разговоры. Расскажи про своего жениха.
Поделиться книгой: