Здесь стреляют только в спину

«И чего это я тут делаю?» – подумала я.

– У меня «АКМ» и два полных магазина. И «стечкин» с обоймой.

– Я пуст, – сконфуженно признался Сташевич, – весь комплект зафиздячил. Вас же, олухов, спасал.

Борька отцепил от «Каштана» рожок, уныло взвесил на ладони, надавил большим пальцем на пружинку.

– Мало.

Невзгода покачала головой.

– Я палила в белый свет. И пистолет потеряла.

– Ах ты, умничка, – похвалил ее Борька. – Ну ничего, мы тебе новый купим.

– А у тебя как? – повернул ко мне бледные ланиты Турченко.

Я пожала плечами.

– Три раза стреляла. А вчера еще и в медведя...

– Да, учти на будущее, – строго сказал Борька, – в вареном виде мясо бурого медведя горькое и невкусное. Лучше всего его жарить или тушить. А потом можно и с лучком, и с майонезом...

– Очаровательно, – развел руками Сташевич. – Я дубину себе срублю. Иначе с чем в атаку пойдем?

– Когда я служил в несокрушимой и легендарной, мы на учениях однажды провернули интересную штуку, – задумчиво почесал переносицу Борька. – В итоге перехитрили условного противника и с боем взяли город Брест. Был у нас в роте непревзойденный мыслитель – старшина Фролов, чтоб он сдох...

– Подождите, – опомнилась я, – это спецназ. Они от вас мокрого места не оставят!

– Ну почему же, мокрое-то оставят, – возразил Сташевич.

– Никакой они не спецназ, – фыркнул Борька. – Орлята худо-бедно научились летать, но не вести боевые действия в условиях горно-лесистой местности. В овраге они вели себя убого. Кто не давал отсечь нас друг от друга и положить? Я не знаю, чего им надо от нас и кто они такие, но вояки из них никудышные. Вот мы – это спецназ. Верно, мужики?

– А то, – выпятил грудь Сташевич. – Покажите мне хоть одного настоящего поисковика, который не стоил бы двух спецназовцев.

– Эй, мужики, – негромко позвала Невзгода, отваливаясь от куста. – К нам тут посетители, давайте потом поговорим.

«Инструктаж» закончился. Неровная цепочка людей в черном перевалила через ложбинку и прогулочным шагом приближалась к лесу.

* * *

...Я не видела всех событий, я их просто представляла. Охотники испытывали нехватку в живой силе. От оврага до оврага – метров полтораста, а их всего шестеро. Они были вынуждены соблюдать огромные интервалы, чтобы охватить полосу прочесывания, а крайним определили траекторию практически по обрывам. Крайние и схлопотали первыми. Представляю, какое удовольствие получали Борька со Сташевичем, метая ножи из-под елочек. Перерезанные яремные вены не совмещались с жизнью. С криками и стонами они тоже не совмещались. Люди умирали беззвучно, в мучениях. Падали, вырывали из себя зазубренные лезвия и захлебывались в потоках крови... Как они дальше синхронизировали свое поведение, я не знаю. Возможно, визуально определяли положение очередного звена в цепи, а затем перекликались на языке зверей и птиц.

Потом наши стреляли на поражение. Одновременно Турченко, пристроившись за сосной напротив оставшихся, открыл кинжальный огонь, заставив их врасти в землю. Положение врага определялось из безопасной позиции на флангах – по кучным очередям, которые спасатель посылал поверх лежащих. Для опытного профессионала подкрасться к неприятелю – дело плевое. Набросились, как чупакабрас на глупых овечек. Борька рассек своему горло, а у Сташевича дрогнула рука – лезвие чиркнуло по шее, улетело в лес. «Не убивай...» – хрипел боец, прежде чем пуля поправила положение...

Четыре одиночных в воздух из «АКМ» – условный знак для нас с Невзгодой, и мы, сорвавшись из далекого укрытия, полетели к месту массовой резни. Трупы в черном, распахнутые рты с выпавшими языками, глаза на ниточках... Сташевич собирал оружие, остальные перетряхивали подсумки, карманы, рюкзаки убитых. У одного (видимо, старшего) удостоверение в синих корочках, у других и такого нет... Консервы, смоленые веревки, несколько гранат – гладких, круглых, с короткими ручками... Все перегружалось в наши отощавшие мешки, становясь трофеем. Короткий десантный автомат с откидным прикладом. «Носи на здоровье, твой цвет, – повесил Сташевич мне его за спину, – стрелять потом научим». Снова бег по пересеченной местности – обратно на запад. Время поджимало: вертолеты не летали – надо было пользоваться этим обстоятельством...

Когда мы выбежали на полянку, там все было о’кей: вертолет на месте – в ромашках, пилот сидел в кабине. О захвате и речи не шло – по крайней мере, не обсуждали. Каждый втихомолку надеялся. Но просчитались – бежать было дольше, чем ему заводиться. Однако попытка не пытка, в лоб не дадут – в любом случае бежать... Перепуганный пилот задергал свои рычаги, заиграл кнопочками. Винт начал медленно вращаться, убыстрял обороты. Когда мы подбегали, шквал ветра уже положил ромашки, полозья оторвались от земли. Проделывать излюбленный трюк голливудских героев – воздушную прогулку на полозьях – никто почему-то не решился. Открыли беспорядочный огонь по кабине. Было видно, как пилот дернул головой, точно эпилептик, потерявший управление вертолет завалился на хвост, развернулся на девяносто градусов и банально рухнул, подломив полозья. Как в замедленной съемке, деформировалось брюхо, вылетали стекла...

– В лес уходим! – орал Борька. – Пошли, пошли!..

Мы неслись, окрыленные удачей. Вбежали в сосняк, повернули направо, к обрыву. Высота приличная, склон отсутствовал – стена падала почти отвесно на камни и в заросли крупнолистной крапивы. Искать что-то более пристойное не оставалось времени. Первые же древовидные у обрыва – морщинистые сосны не первой свежести – стали опорами. Специалисты по узлам – один другого ученее. Сошлись на якорном. Две сосны оплели веревками, сбросив концы в пропасть. Борька и Сташевич провалились первыми. Пару минут воздух сотрясали матюги, затем откуда-то снизу глухо проорали: «Теперь бабы!» Господи, да лучше бы я спрыгнула! Ладони горели (от бесчисленных шараханий защитные перчатки истерлись до дыр). Бездна опрокидывалась, летела в глаза. Я билась драной курткой о глинистую стену, натыкалась на сучки, коренья. Пытаясь объехать гнилушку с расщеперенным концом, совсем забыла о законах физики: оттолкнувшись от обрыва, проскользнула опасный участок и с воплем вонзилась в стену. Но продолжала опускаться, чтобы внезапно через полметра обнаружить пустоту! Как странно: веревка кончилась, а стена еще нет. Поболтав ногами, я отпустила обрывок, ударилась пятой точкой и, визжа фальцетом, поехала по откосу в крапиву. Меня остановили, чуть не выломав плечо, в полуметре от острых ощущений. Борька ловко подцепил меня под мышкой, подбросил, чтобы самому не упасть, снова поймал, утвердил вертикально, отметив с уважением:

– Ты неподражаема, Дарья. Не спуск, а симфония...

* * *

Нить оврага стремилась к бесконечности, мой желудок – к горлу, а всё вместе – к логическому завершению. Я задыхалась. Кислород в «баллоне» кончился – решительно, в глазах вертелась карусель – пестрая, как гавайская рубаха. Где у нас тропа, а где стены, я уже не различала – штормило страшно. Борька обогнал меня, как стоячую.

– Прошу тебя... – прохрипел он, – в час розовый, Дарья... Прибавь ходу, эти ублюдки слетятся ко взрыву вертолета, как шакалы на наши с тобой трупы...

– Не могу, Боренька, я сейчас ласты заверну... – изнемогала я, молотя руками по воздуху.

– Ну, смотри... – безжалостно пыхтел Борька. – Жить захочешь – побежишь. И учти, мы не оглядываемся...

И с ревом ушел в отрыв. И не оглянулся посмотреть... Я осталась одна. Вписалась в одну излучину, другую. И, не справившись с управлением, влетела в густую крапиву. По инерции пробороздила ее насквозь, проехалась по глинистому обрыву, упала. Больно как, мамочки... В голове стучало, как в крупнокалиберном пулемете. Я пыталась подняться, но не могла.

– Подождите, не убегайте... – шептала я. – Побойтесь бога, вы что, у меня же груз...

Ага, дождешься от них понимания. Никакой логики. Я оперлась на больную руку, позабыв, что она больная. Боль зажглась, словно нож всадили и провернули. Локоть надломился, рука скользнула с бугра, и я упала лицом в молодые росточки крапивы. Самое жгучее, что можно представить! И куда все подевалось – кессонная болезнь прошла, боль в голове потухла... Я чувствовала себя прекрасно – насколько это можно при горящем лице. Тут и дошло: ты одна, совсем одна... Опять одна!!! Лицо пылало, да и шут с ним, красота – удел избранных, а мертвая красота – вообще не по мне. Догоняй своих!

Я подскочила – как лопатой огрели. Но даже разогнаться не успела. Зашуршало везде – сзади, спереди. Хлынула глина с обрыва. Двое в черном, в плотных шапочках ловко съехали вниз, перебирая ногами. Класс, машинально оценила я. Вот у кого надо брать уроки. Задний приземлился не совсем удачно – на руки; у первого получилось изящнее. Он шлепнулся на пятки и щегольским движением скинул с плеча автомат.

– Опаньки, курочка... А ну, засни.

Как бы не так. Я уже была научена – сопротивляться нужно до последнего. Стаскивать автомат? Прихлопнут. Болтается где-то там, и ладно. Исполненная злобы, я метнулась («альпинист» с ухмылкой заступил дорогу), выругалась матом и полезла на противоположный склон – пусть снимают. Стена почти отвесная; я поднялась на полметра и завязла. Камни катились мне навстречу, я сползала вместе с верхним слоем глины, но, закусив губу, с упорством, достойным лучшего применения, опять карабкалась. И опять сползала. И опять карабкалась. На что рассчитывала – кто бы объяснил. Полный ералаш в голове.

Трижды скатившись, я очнулась и задалась резонным вопросом: а почему меня не снимают? По идее, должны. Ладно, руками, а не пулей. Я обернулась. Двое стояли под обрывом и с любопытством наблюдали за моей энергичной деятельностью.

– Браво, – коренастый, бритый, с квадратным подбородком похлопал в ладоши. – А теперь ползи сюда, крошка.

– Нет, – всхлипнула я.

– Как так нет? – удивился второй, помоложе и мускулистый. – А куда ты денешься? Все равно снимем.

– Снимайте...

Так и сняли. Просто дернули меня за щиколотки в две руки, пианисты хреновы. Я пробороздила носом шершавую глину и под дружный гогот зарылась во что-то мшистое и пахучее. Подтянула под себя колени, попыталась подняться.

– Хорошо встала, – мечтательно проворковал молодой, снимая с меня автомат. – У тебя, Петро, не чешется, нет?

– У меня не чешется, – отозвался квадратный, – у меня сразу встает. Тебе что, Полянский, жить надоело?

– Да это я так, воображение тренирую, – с сожалением согласился молодой. – Представляю, разложим мы ее здесь...

– Но секс не отменяется, – процедил напарник. – Он просто переносится. Будет ей секс. И море любви, крошка, обещаем. Народ наш злой, будут любить тебя, пока не развалишься.

«Спасибо, мальчики», – чуть не сказала я, но не сказала, потому что меня грубо перевернули лицом к небу, и две противные рожи оказались совсем близко.

– Вяжи ей руки.

– Спереди? – удивился молодой.

– Нет, сбоку, – разозлился квадратный. – Конечно, спереди. На гору ты ее сам покатишь?

– Не-е, – догадался мускулистый (все мозги по мышцам растерял), – пускай своим ходом забирается. Мало нам печали.

Пока он скручивал мои запястья плотным кордовым шнуром, я обдумывала перспективы. Лишать меня жизни, судя по этой веревке, пока не собирались, но выход ли это из положения? На счету нашего отряда восемь трупов, включая вертолетчика, – в плане мести вполне достаточный повод «любить» меня до посинения. А там и не обрадуешься, что жива осталась. Да и долго ли я в таком темпе проживу, если «черные» получили приказ отстреливать спасательную группу?

Чертов Борька, убежал-таки. Куда мне теперь...

Возбуждение прошло, я отчаянно затосковала. Молодой закончил перемотку моих конечностей и поощрительно похлопал меня по щеке.

– Не печалься, любимая.

Квадратный отцепил от пояса рацию.

– Заимка, я двадцатый... Слышишь меня?... У нас баба... Сам ты каменный, живая, теплая баба. Ну, пока теплая... Нет, не из местных, откуда тут местные? От своих отстала... Да, да, в натуре, прочувствуй... Мы в квадрате 38-10. Дно оврага. Подавай борт на северный склон, там площадка в лопухах, увидят... Что?... Да знаю я, что он взорвался. Двадцатый, у тебя четыре вертушки, не морочь мне голову! Эта баба из тех, что его взорвали... Ч-черт. Ладно, поднимаем наверх, ждем, – квадратный задвинул антенну. – Придется тащиться с этой лахудрой обратно. Вертушки задействованы: Фирма высадила своих людей в сорок третьем квадрате, ищут самолет. Ох, чует мое сердце, будет заварушка... Ладно, Ручьёв с Коваленко где-то рядом, идут по обрыву – мы их встретим.

– А бабу куда? – живо поинтересовался молодой.

– На кудыкину гору, – огрызнулся квадратный. – На тросах поднимут. А нам с тобой, Полянский, дальше идти. Вдруг еще кто из гавриков отстанет? Ага, кисуля? – Квадратный ущипнул меня за щеку.

Я демонстративно отвернулась. Ничего я не поняла из вышесказанного, кроме того, что меня собираются, словно пушку через Альпы, куда-то вздымать на тросах. Бодренький денек выдался, нечего сказать...

Отчасти эту почетную перспективу подтвердил и младой, не совсем учтиво поднимая меня на ноги.

– Ну что, красотуля? Полетаешь?

– Да пошел ты, – не слишком уверенно заявила я. Потом подумала – и конкретизировала.

– Ох уж эта непосредственность, – хрюкнул молодой. – Научись сначала, а потом матюкайся. Ладно, давай пошла... – Я уклонилась, вильнув бедрами, и черный ботинок с железными крючьями для шнурков дал пенделя в воздух. – Ах ты, сучонка...

И тут из-за ближайшей скалы вырвался взмыленный Борька. Увидеть боевую подругу (а ныне полонянку) в компании сомнительных личностей он вот так, сразу, не ожидал. Замер, тяжело дыша. Но быстро выпал из ступора. С воплем: «Дарья, где тебя черти носят?!» – двинул к нам...

Растерялись все. Я вообще чуть не родила. И те двое меньше всего ожидали возвращения беглых. Они в первый миг даже не поняли, что за фраер такой залетный, откуда взялся? Борька получил фору, которую использовал с присущей ему изощренностью. Он не мог вести огонь – молодой прикрылся мною, и квадратный, как назло, оказался на той же линии прицела. Да и автомат у Борьки висел на плече, в походном положении – не ожидал он встречи с чужаками.

Он бросил руку в карман.

– Ложись, граната!!!

Даже я испугалась. Вернее, я-то раньше всех и испугалась. Оттоптала ногу прикрывшемуся мною смельчаку и рухнула туда, где лежала минутой ранее, – в мокрое, мшистое, вонючее...

Никакой гранаты у Борьки не было. Вернее, была, но при чем тут граната? Меня гробить? Он швырнул воображаемый боеприпас. И молодой купился. Я наблюдала, скосив глаза, как он попятился, пригнулся. Борька прыгнул на него, как пантера. Упали оба, покатились в крапиву, молотя друг дружку... Квадратный передернул затвор. Я не удивилась бы, открой он огонь по обоим, увековечив жаркие объятия.

– Борька, берегись! – пронзительно завизжала я.

Простучала автоматная очередь. Человек с квадратной челюстью рухнул плашмя, не успев измениться в лице: одна из пуль попала точно в лоб. У Сташевича было время прицелиться... Он выбрался из-за тяжелой глиняной откосины, бросил автомат и побежал к борцам. Справился бы Борька сам или нет – вопрос интересный. Противник, находясь в другой весовой категории, просто давил его своими параметрами, а особыми талантами к вольной борьбе Борька, насколько я знаю, не располагал. В какой-то миг их стало трое. Еще через мгновение в руке Сташевича блеснула сталь... Молодой затрепыхался, зажатый с двух сторон. Смертельный хрип исторгся из разрезанного горла. Тело дергалось в конвульсиях, фонтанируя кровью, а Борька уже поднимался, очумело тряся головой.

– Грудину отдавил, вражина... Знаешь, Дашок, я вообще-то специалист по вьет-во-дао – это такая известная в узких кругах вьетнамская борьба, посильнее карате, но сегодня как-то не с руки было...

Такое ощущение, что он оправдывался или нарочно набивал себе цену. Не надо было передо мной этого делать. Я прекрасно знала Борькину цену (подорожал слегка).

Сташевич окинул меня туманным взором, перехватил нож острием вверх и с угрожающим видом начал приближаться. Мало ему, растерянно подумала я. До бога далеко, а вот троицу любит... Но вместо того чтобы насадить меня на перо, он опустился на колени и трясущейся рукой принялся резать на мне веревку. Поранил-таки – зацепил кожу на запястье, оттяпав лоскуток.

– Осторожно, – проворчала я, – не мясо режешь.

– Прости, Даш, – тихо вымолвил Сташевич, – виноват. Пятерых прикончил, не по себе как-то... Ты ко рту приложи, и все пройдет.

Борька, задрав голову, сосредоточенно разглядывал кустистые обрывы. Перехватил мой взгляд.

– Готова, Дарья?

– Как пионерка, – проворчала я, поднимаясь с земли. Сташевич забросил мне за спину автомат.

– Прими, боец, и больше не теряй.

– Борька, а чего вы примчались? – задала я логичный вопрос.

– Как так? – удивился Липкин. – Сам погибай, а товарища выручай – это про кого?

– Но ты обещал не оглядываться...

– Обещал, – вздохнул Борька, – Но, на свою беду, оглянулся. Сам знаю, что некрасиво поступил – больше не буду. Слушай, Дашок, а ты чего все ворчишь? Недовольна результатом?

* * *

Мы снова бежали, и вскоре к нашему забегу присоединились Турченко с Невзгодой, кукующие в терновнике. Мы неслись по знакомому оврагу – благо, что не голому, – заросшему всякой всячиной. Пылало лицо, побывавшее в крапивной переделке. Дважды пролетали вертолеты; кого искали, уже непонятно – то ли нас, то ли других. Когда в небе раздавалось свирепое жужжание, мы бросались прочь – кто в кусты, кто под камни, кто забивался в расщелины и дрожал в лишайнике. По мере удаления вертолета выбирались на свет – злые, раздраженные, опять бежали, стараясь не растягиваться. Как в кошмарном сне проплывала опоясанная рябиной «тонзура католического священника». Труп на каменистой площадке уже пропал – забрали. Заросли редели. Потянулись голые скалы. Огромные серо-бурые утесы проплывали корабельной армадой. Появись вертолет – постреляют как зайцев... На отсутствие живучести мы пока не жаловались – подталкивали друг друга, ругались. То и дело взирали в небеса, панически боясь услышать трещотку... Наконец-то бог услышал дружную молитву: отвесные стены завалились, сделались наклонными. Косолапые, косорукие деревца – то поодиночке, то гурьбой – заполонили склон. Трава, свисавшая с обрывов, теперь плелась повсюду, а на обрывах переходила в неистовое буйство. «На абордаж!» – устало пошутил Турченко, и мы полезли на северный склон, срывая ногти и обдирая колени...

Ельник на поверхности встретил нас кромешной мглой. Тихое счастье – дремучий полог над головой. Он сомкнулся, как крыша. Но счастье длилось недолго: новый разлом не заставил ждать. Мы отправились по-над пропастью, на запад, ища пригодную переправу. Ныряли, выныривали. Опять продирались на север, оставляя за спиной частоколы бурелома и гущи чернолесья. Я уже привыкла. Тошнота и рвота прочно вписались в повседневность – я их не замечала. Я жива, мы вместе, мы на свободе... Очередной овраг оказался мельче предыдущего, не считая ободранных ногтей, он ничем не запомнился. Другой еще мельче – мы прошли его, не сбавляя скорости, и это не могло не окрылять. Вздыбленный ландшафт начинал принимать нормальные, почти «цивилизованные» очертания. Даже больше – появлялись возвышенности, сначала покатые, затем образующие мелкие кряжики, скальные нагромождения, окруженные деревьями. Мы миновали вереницу пещер – черные провалы под скалами вровень с землей. В одну из них я заглянула, обнаружив извилистый ход в глубь скалы. Это было что-то новенькое – пещеры. Верный признак того, что мы входим в новое урочище – со своими особенностями и сюрпризами. Не хватало еще в спелеологи записаться... Основной сюрприз, впрочем, оказался рукотворным: не успели мы по-настоящему войти в этот мрачноватый, но по-своему привлекательный лес, как на севере разгорелась стрельба...

Мы встали, навострив уши. Стреляли на полном серьезе. Грохот стоял на всю тайгу. Столкнулись, похоже, две небольшие армии.

С ревом пролетел вертолет. Авиационная поддержка – вот оно что... Мы шарахнулись врассыпную, запоздало сообразив, что сверху нас не видно. А стрельба разгорелась нешуточная. Рвались гранаты. Однообразно молотило что-то крупнокалиберное.

– Войну вот бог послал, – глубокомысленно заметил Сташевич. – «АКМ» лупят, один «Абакан»... различаете, мягко и в бешеном темпе? И если не путаю, «Кедры». Нам надо туда, ребята?

– Точно, – вспомнила я. – Там один козел говорил, будто бы некая «Фирма» высадила людей и ожидается порядочная буча...

– Какой козел? – удивилась Невзгода.

– Мертвый...

– А ты где была, Дашок? – спросил Турченко. – За тобой тут, понимаешь, отряд снаряжали, волновались...

– В плену, – вздохнула я.

– Ладно, замяли, – сказал Борька. – Будем считать, что Дарьюшка просто уснула. Вот что, господа марафонцы, предлагаю реальную вещь. Мы никуда не торопимся, верно?