Гавайская петля

– Ну с нами-то еще терпимо, – сказал Кошкин. – Вот я, например, вполне сойду за Мыльника… – он критически повертел перед носом удостоверение, – если всматриваться, конечно, не будут. А мой коллега – за его коллегу Петрова. Ну если совсем не будут всматриваться.

– Не внешность красит человека, – усмехнулся Туманов. – С этими неприятностями мы разберемся.

– Но вы ведь не оканчивали юридический факультет Московского государственного университета? – ядовито спросил у Туманова Темницкий. – Не работали много лет юристом в российских и зарубежных компаниях? Не способны полчаса кряду рассуждать про либертатно-юридическую концепцию? Не догадываетесь, чем холдинг «Медиа-масс» отличается от концерна «Мульти-пресс», а оба они – от издательства «Известия»?

– А вот сарказм в ваших устах неуместен, Артур Кириллович. С некоторых пор мы с вами в одной лодке, и в ваших же интересах сделать так, чтобы я не опозорился в присутственном месте. Почту за честь, если Алексей Михайлович завтра утром подтянет меня по некоторым предметам. Вдруг получится, Артур Кириллович? Вдруг я принесу многомиллионную прибыль вашему бизнесу?

– За грамотного проканать хотите? – удивился Кошкин.

Улыбнулся даже Темницкий. Впрочем, быстро опомнился, свел в кучку густые породистые брови. Один лишь Сбруев не въезжал в комизм ситуации, потрясенно качал головой и затравленно косился на наручник, сроднивший его с громоздким журнальным столиком.

– Будем считать, что первый акт балета мы отплясали, – объявил Туманов. – Можете отдыхать или заниматься своими служебными обязанностями. Коллега, освободите, пожалуйста, Алексея Михайловича. Он человек неглупый, понимает, что необдуманные поступки могут принести его боссу больше вреда, чем пользы. Телохранители Петров и Мыльник останутся в подвале. Их развяжут, накормят и объяснят, чем чреват мятеж. Остальные могут беспрепятственно перемещаться по территории гасиенды. Но, увы, под присмотром моих людей. Сотовые телефоны, компьютеры и прочие средства коммуникации господ Темницкого и Сбруева могут быть использованы только с нашей санкции. Благослови нас Бог, господа?

Было утро, и был день. Это был единственный день за всю вакханалию на Гавайях, когда Туманов чувствовал себя человеком, по-настоящему отдыхающим.

– Спасибо, Алексей Михайлович, за подробную консультацию, вы можете идти… Ах, оставьте, сейчас вы снова возьметесь за прежнее нытье, я это слышал уже тысячу раз. Идите же…

Он задумчиво смотрел в спину уходящему «специалисту». Тот шел, сутулясь, вздыхал, ворчал себе под нос. У Туманова сложилось стойкое мнение, что особо важных тайн своего ремесла этот прощелыга-юрист не выдал. Умирать будет – не выдаст. Кошкин великодушно придержал дверь, подождал, пока юрист пройдет, отправился за ним. Павел закрыл глаза, вытянул ноги, расслабился.

Солнце начало припекать. Он беспокойно заерзал, передвинул полосатый зонт на подставке, чтобы закрыться от солнечных лучей. Двор гасиенды утопал в полуденном зное. Солнечные искры тонули в неподвижной воде бассейна, играли на глубине. Туманов лежал в шезлонге у самой кромки воды, отдыхал, гнал из головы неудобные мысли. Временами брался за бутылку кока-колы, в которую вставил соломинку, потягивал теплеющую жидкость. На «вверенной» ему территории особых происшествий не зафиксировали. Гостей не было, звонки не поступали. Охранников развязали и покормили. Одного из них пришлось отмутузить – парень, в отличие от второго, не внял доводам и бросился в бой. Связали, объяснили и снова развязали. Желания поквитаться телохранитель не потерял, но на лице, украшенном свежим фонарем, отразились некоторые приметы умственной деятельности. Кошкин таскался за Сбруевым, Ордынкин – за Темницким, и оба начинали роптать, недовольные тем, что Туманов праздно прожигает свою жизнь.

– Я присяду, не возражаете? – проворчал Темницкий. Затрещал соседний шезлонг – масса у верзилы была явно за сотню. Темницкий уже избавился от своего халата, облачился в парусиновые штаны, легкую рубашку (из тех, что в скомканном виде пролезут в игольное ушко). Он сидел с брезгливо поджатыми губами.

– Присели уже, – хмыкнул Туманов. – Пришли поговорить с врагом своим?

– Не хотелось бы видеть в вас своего врага, но, видимо, придется, – как-то вычурно загнул коммерсант. – Что бы вы там ни говорили, а малину вы мне подпортите. Понимаете… черт, как мне вас называть?

– Вы еще не поняли? Алексеем Михайловичем.

– Не похожи вы что-то на Алексея Михайловича. Но ладно. Слишком большие надежды я питаю на встречу с сенатором.

– Не вы один, Артур Кириллович.

– Что вы хотите сказать?

– Есть еще по крайней мере один человек, питающий надежды на встречу с сенатором. Долго объяснять. Коротко примерно так – если этот человек встретится с сенатором раньше вас, то результаты вашей встречи будут непредсказуемы.

– Вы сами поняли, что сказали?

– С трудом, – Павел засмеялся. – Сенатору готовят западню. Какого рода западня, вас не касается. Интерпол и ЦРУ героически противостоят этим козням, но что из этого выйдет, зависит в том числе и от вас.

– Не верю я вам, гм, Алексей Михайлович… Вы отдаете себе отчет, что ваши действия смахивают на действия террориста?

– Неужели? – Туманов почувствовал злость. – Несколько дней назад, Артур Кириллович, в открытом море взорвался катер с гражданами России. Не выжил никто. Позапрошлой ночью в одном из отелей Барабоа банда местных жителей прирезала четверых приезжих – подданных другого государства. На следующий день аналогичная банда, если не та же самая, расстреляла ресторан в центре Барабоа, в результате чего погибли и получили ранения не меньше десяти человек. Следующей ночью был убит еще один гражданин России – его машину столкнули в водосток, а самому перерезали горло. Действует местная мафия, которую возглавляет некто Бруно Крэйг, провозглашающий себя другом сенатора Стэнхилла. Против самого сенатора зреет провокация. И после этого вы считаете, что мои тактичные и в общем-то мягкие действия похожи на действия террориста?

Предприниматель слегка побледнел:

– Типун вам на язык. Впервые слышу об этом… Что вы собираетесь делать с Алексеем Михайловичем… с настоящим Алексеем Михайловичем и моими пацанами?

«Неужели его и впрямь тревожит судьба его людей?» – мысленно усмехнулся Туманов.

– К стенке не поставлю, не волнуйтесь. Посидят в подвале. Вернетесь – торжественно выпустите их на свободу.

– А если не вернусь?

– Ну, я не знаю, – Туманова начал разбирать смех. – Оставьте им лопату, что ли. Сколько нужно дней, чтобы сделать подкоп? Обеспечьте их продуктами – скажем, на месяц. Памперсами или чем там…

Где-то в кустах зазвенел телефон. Темницкий вздрогнул – узнал свою мелодию. Объявился Ордынкин с модным коммуникатором в протянутой руке. Темницкий сглотнул, уставился на свой связующий с миром элемент как на бомбу, которая вот-вот рванет.

– Включите громкую связь, – сказал Туманов, – и ответьте, ради бога. Сами же наводите на себя подозрения.

Голос в трубке принадлежал типичному американцу. Только янки так глотают и половинят слова, и без того не столь уж выразительные. Звонил конгрессмен Макгилберг – он называл Темницкого Артуром, а Темницкий называл его Вильямом. «А как бы называл его Макгилберг после предъявления романтического фото с видом на собор такой-то богоматери?» – подумал Туманов. Конгрессмен был в приподнятом настроении. Его рокочущий глас разносился по всему Каяки. О, он безумно рад слышать своего друга Артура, как дела в России, там по-прежнему снег, там по-прежнему белые медведи терроризируют русских алкоголиков в ушанках, бродящих по деревням с хлебом-солью и балалайками? Как здорово, что есть возможность встретиться, они с Этель ждут не дождутся (уж Этель-то точно все гляделки проглядела). Они уже на Патикае, к сожалению, губернатор штата не сможет приехать, срочные дела, но зато ожидаются банкир Вассенберг и сам прославленный генерал Хьюго Кларк, с треском проваливший прошлогоднюю операцию в Сирии, но – тсс, об этом никто не знает и знать не должен. Похоже, конгрессмен принял на грудь. Спрашивал, когда же наконец Артур подъедет. Туманов лихорадочно жестикулировал: рассмейтесь же, бизнесмен, обрадуйтесь, чего вы такой зажатый? Темницкий промычал несколько слов – на предмет того, что радость Вильяма – ничто по сравнению с его радостью. Что он с нетерпением ожидает встречи, что наконец-то они смогут обсудить свои животрепещущие проблемы, что он безумно рад познакомиться с известным сенатором, что катер будет в пять часов, что он с огромным удовольствием представит публике своего высокоодаренного специалиста по разруливанию сложных юридических казусов.

– Непосредственнее, Артур Кириллович, непосредственнее, – проворчал Туманов, когда вконец побледневший Темницкий отключил телефон. – Неужели мне придется краснеть из-за вас?

– Как бы мне из-за вас не пришлось, – огрызнулся Темницкий. – Ума не приложу, как представлю вас этому гламурному обществу. Подставите вы меня, сердцем чую, подставите…

Павел помылся, надел все чистое, что нашлось в гардеробе Сбруева – словно на смерть собрался. Неприязненно разглядывал себя в зеркале ванной комнаты. Разделся, побрился. Все равно чего-то не хватало в отражении. Он смотрел на себя и так и эдак. Не убеждало отражение. Не верю, сказал бы Станиславский и был бы прав. Новая идея давалась с трудом, он должен был ее выносить, взлелеять, свыкнуться, смириться. Но времени на все эти действия не было. Обреченно вздохнув, Туманов забрался в зеркальный ящик, нашел там ножницы, затаил дыхание и быстро, чтобы не было времени передумать, отстриг себе половину чуба. Получился уродец – к тому же мрачный, всем недовольный и склонный к пьянству. Дальше было веселее. Он кромсал себя ножницами и что-то напевал. Когда кромсать стало нечего и череп превратился в заросшую островками моха кочку, намылил голову, взял станок и принялся освобождать свою голову от остатков растительности. Смыл пену, недоверчиво ощупал голый череп. Как и всякий человек, он представлял свою голову ровной геометрической формы и страшно удивлялся, находя какие-то бугры, впадины, угловатости, в корне противоречащие представлению о мужественности и сексуальной привлекательности.

– Уродец вы, Алексей Михайлович, – сказал он своему отражению, натянул одежду, черные очки, чтобы было не так стыдно, и вышел из ванной.

– Что, Алексей Михайлович, вас уже без конвоя выпускают? – буркнул, мимоходом покосившись на него, Темницкий. Он шел в гостиную под присмотром Ордынкина. Туманов снял очки – Темницкий отшатнулся.

– Вы?.. Вот же черт попутал… – с усилием улыбнулся Артур Кириллович. – Принесли себя в жертву? Поздравляю. Думаете, это вас спасет?

Ордынкин заржал и показал большой палец, одновременно постучав другой рукой по лбу – дескать, совсем вы на головку долбанулись, Павел Игоревич.

Морское «такси» прибыло ровно в пять. Небольшая белоснежная яхта пришвартовалась к причалу в тот момент, когда четверо мужчин, все в темных очках, в хороших костюмах, выгрузились из джипа. Кошкин бросил ключи от машины светловолосому пареньку в униформе местной парковки. Тот кивнул и отогнал машину на стоянку.

– Когда вернетесь? – деловито спросил паренек, отмечая что-то в блокноте.

– Завтра к вечеру, – процедил сквозь зубы Темницкий.

«Если вернемся», – подумал Туманов.

Экипажу яхты, состоящему из двух матросов, было безразлично, кого и куда везти. Двигатель работал почти бесшумно, острый киль разрезал волны, яхта уносилась на восток. Еще не поздно было вернуться. Еще не прошли пресловутую точку невозврата. В море буйствовал сильный ветер, соленые брызги попадали в лицо. На корме возвышалась долговязая фигура Темницкого. Он стоял у края, держась за поручень, смотрел сквозь очки на солнце, уходящее на закат. А по курсу показалась цепочка островов. Топорщились пальмовые кроны. Между островами сновали суденышки не очень респектабельные – видимо, рыболовные посудины. Матрос в рубке начал плавно менять курс – яхта повернула на юго-восток. Цепочка островов осталась слева. Проплыл причал на сваях, у которого были пришвартованы два баркаса, коралловый риф, испещренный промоинами. Судно уносилось в открытое море.

Яхту подбросило на высокой волне. Палубу окатило брызгами. Темницкий оторвался от леера, побрел к трапу – внизу имелась каюта. Туманов отыскал глазами Кошкина, кивнул – давай, мол, не спи. Тот сделал страшные глаза, шутливо козырнул, засеменил за фигурантом. Туманов перехватил безразличный взгляд матроса…

Патикай выплывал из воздушной дымки. Сначала какой-то прозрачный – то ли земля, то ли мираж. Очертился конус небольшого (хотелось верить, потухшего) вулкана, еще какие-то возвышенности по сторонам от конуса. Затем все это стало насыщаться цветом. Обрисовались джунгли – густые, сочные. Островерхие скалы среди джунглей – поодиночке, грядами. Остров был немаленький – только с видимой стороны береговая линия тянулась миль на шесть. Берег был сильно изрезан, скалы в береговой полосе громоздились беспорядочными кучами. Яхта легла на правый борт и принялась обходить остров с юга. По левому борту проплывала зубчатая лента коралловых рифов. Там стояло небольшое судно, было видно, как маленькие человечки карабкаются по уступам, кто-то ныряет.

Рифы остались за спиной, и распахнулась озаренная заходящим солнцем южная сторона острова. Картина впечатляющая. Сплошная зелень – всех оттенков и степеней насыщенности. Джунгли карабкались по холмам. Большие деревья – высотой с российские корабельные сосны, но раскидистые, с изогнутыми стволами, утонувшие в листве, в мочалах лиан. И вдруг джунгли как бы отъехали, и распахнулась голубая лагуна, защищенная с одной стороны вдающимся в море мысом, с другой – искусственным волноломом. Прямо по курсу виднелся причал, какие-то домики, у причала покачивалась компактная желтая яхточка.

– Смотрите, – потянул Туманова за рукав Ордынкин.

Павел проследил за его взглядом. Вертолет летел с запада и сначала был невидим на фоне солнца. Потом возник – небольшой, почти игрушечный, красно-белый, со сверкающими на солнце хромированными полозьями. Он шел низко, можно было рассмотреть головы пилота и пассажиров. Но за сотню метров до джунглей начал набирать высоту, пролетел, почти касаясь макушек деревьев, пропал за холмом.

– Мне снова все это не нравится, Павел Игоревич, – пожаловался Ордынкин. – Вроде в раж вошли, увлеклись, а сейчас опять хреново на душе. И куда мы, черт возьми, ломимся?

– Ты неправ, Серега, – пробормотал Туманов обветренными губами. – Ожидается большая вечеринка. Видишь, гости уже собираются.

Темницкий справился с собой, сумел избавиться от скованности, расслабился. И остальные справились. Когда до берега осталось меньше кабельтова, он уже стоял на носу и улыбался нормальной человеческой улыбкой. Приближалась пристань, пальмы на берегу. Восточный пассат шелестел в метелках пальмовых крон. Показалась парковка, обнесенная красной изгородью, несколько джипов с внушительным клиренсом, какие-то люди в костюмах, штуковина наподобие турникета. Прибывшие на желтой яхте уже прошли процедуру проверки, направлялись к автостоянке. Мужчина с иссиня-черными волосами – не сказать что толстый, но плотный – здоровался за руку со встречающими. Светловолосая женщина, его спутница, одетая в легкое длинное платье, облегающее приличную, но не идеальную фигуру, оглядывалась на подплывающую к причалу яхту. Улыбнулась, помахала рукой. Темницкий тоже улыбнулся, махнул в ответ. Пара прибыла на остров с прислугой – седоватый мужчина невысокого роста, согнувшись в три погибели, тащил огромные чемоданы. Возможно, в другое время он был бы телохранителем. Покатилась по земле круглая коробка – он ухитрялся ее нести в одной руке с чемоданом. Женщина обернулась, ахнула, бросилась поднимать. Работника не упрекнула, сама понесла. Черноволосый мужчина с ухоженным лощеным лицом распахнул перед дамой дверцу джипа.

– Знакомая пара? – спросил Туманов.

– Немного, – пожал плечами Темницкий. – Ничего интересного, уверяю вас. Некто Тоби Эмерсон, работает в законодательном собрании штата. В данный момент, насколько знаю, не имеет серьезного политического веса. Скользкий, неприятный. Сьюзан – его супруга. Тоже, надо признаться, на любителя. Я был уверен, что они развелись. Тоби Эмерсон, как бы это помягче сказать… перековался в гея. Прозрел на старости лет. Была скандальная история с супружеской изменой, но как-то выплыл – быть «сладким мальчиком» в наше время не то чтобы почетно, но можно уже не втягивать голову в плечи. И отчаянно бороться за свои права. Факт измены не доказали, списали на происки газетчиков, но мы-то, как говорится, знаем. А Сьюзан просто жалко – видимо, развод не принесет ей выгоды, а может, у Эмерсона нашлись резоны отговорить ее от скоропалительных решений. Если хотите, присмотритесь к ней, – пошутил Темницкий, – милашка Тоби не станет возражать.

На причале крепкие парни с дежурно-любезными физиономиями попросили представиться, показать документы, приглашения. Туманов искоса поглядывал на своих ребят – только бы не подвели. Парни держались в целом сносно, но с какими-то мучнистыми физиономиями и напрочь забыли даже те основы английского языка, которые им вдолбили в школе, а потом на курсах повышения квалификации сотрудников Интерпола (если такие, конечно, проводятся). Темницкий временами злорадно похмыкивал – хотелось треснуть его хорошенько по лбу и втолковать, что его подвешенное состояние полностью зависит от состояния сопровождающих лиц.

В разгар проверки документов, когда Туманов начал нервничать, а проверяющий задумчиво уставился на фото истинного Сбруева, за турникетом образовалась суета. Подвалил красавец джип – эдакий «тяни-толкай» с несколькими рядами мест, почти автобус, – выгрузился румяный крепыш с симпатичной лысиной между пучками крашеных волос и с распростертыми объятиями кинулся к Темницкому. Встреча с конгрессменом Макгилбергом была чертовски трогательной (Туманов даже засомневался, а не искренняя ли у них радость). Они обнимались, смеялись, хлопали друг дружку по плечам. Потом депутат подкатился к турникету.

– Это твой помощник, Артур? Пропустите его, парни. И ребят пропустите. Только, извиняюсь, оружие им придется сдать. Да ничего страшного, пусть отдыхают. Здесь столько охраны, что сам боюсь…

Он потащил их к «тяни-толкаю», из которого высовывался старательно улыбающийся шофер. Хороший знак, рассудил Туманов. С этого момента он был само обаяние, деликатность и остроумие. Вспоминая себя в тот вечер, не переставлял удивляться, до какой же степени возросло напряжение, что проявило себя с такой неожиданной стороны? «Тяни-толкай» прибыл исключительно по их душу. Кошкин и Ордынкин на заднем сиденье усердно молчали, Макгилберг трещал с Темницким. Этот американский парень весьма непринужденно строил из себя простачка. Он здесь уже два дня – в гостях у сенатора – и поработать успел, и за акулами с гарпуном побегать. Вот такую подстрелил, развел он руки, у Этель чуть сердечный приступ не случился. Как у нее дела (слегка порозовели щеки у Темницкого, это отметил только Туманов)? Дела у Этель о’кей, занимается благотворительностью, учредила какой-то фонд (то ли в защиту обезьян, то ли обездоленных мексикашек), вся в хлопотах, дома почти не бывает. Да и пусть занимается, сколько можно сидеть в четырех стенах? Ведь она еще молодая, хочется активности…

Туманов не вмешивался в беседу. Но когда депутат поинтересовался его мнением о способах налогообложения недвижимости, дал развернутую справку о принципах «коррекции» цифр с больших на малые. Да, он занимался этим вопросом несколько лет, и если Вильяма действительно интересует покупка недвижимости в районе Зальцбурга, он может в свободную минутку дать подробную консультацию. «Отлично, приятель», – хлопнул его по плечу конгрессмен.

От пейзажей за окном было трудно оторваться. Цивилизация сочеталась с дикой природой самым причудливым образом. Отличная автомобильная дорога петляла по махровым джунглям – то падала в низины, то вилась серпантином вдоль скалистых холмов. Джунгли щетинились со всех сторон, но специально прорезанные канавы по краям дороги не давали им заползать на обочины. За дорогой следили неустанно. Опасные участки стерегли стальные барьеры, качество асфальта изумляло. По мере подъема на возвышенность расступались деревья, открывались изумительные виды на море и плывущее по небосклону солнце. Попугаи пестрых расцветок летали через дорогу. Несколько раз Туманов замечал каких-то животных – для обезьян маловаты, для грызунов слишком большие – они лазили по деревьям, качались на лианах, как на качелях, издавали высокие писклявые звуки.

Он ловил на себе испытующие взгляды Темницкого. Предприниматель нервничал, хотя старался казаться спокойным. Туманов был невозмутим, теперь он знал, как себя вести. Он ничему не удивлялся, не показывал своих чувств, делал вид, что все происходящее ему не в новость. Отдельные неудобства доставляли очки, которые он таскал на носу. Диоптрии терпимые, но раздражали, мир через стекла очков представал в искаженном свете. Он терпел – очки и новая «прическа» меняли его внешность кардинально. Все отмечалось чисто автоматически. Вычурная ограда на пол-леса, стриженые лужайки, декоративные кустарники, скульптуры фривольного содержания, дорожки, вымощенные цветной галькой, роскошный белый особняк с колоннами, раскинувший свои крылья на запад и восток. Несколько машин на парковке (средства доставки до особняка), люди суетились на огромной лужайке, круглые столики, расставленные в шахматном порядке, густые ветвистые деревья в сквере на западной стороне, треск вертолетов где-то за сквером…

Депутат унесся по своим организаторским делам, а смуглые личности в белых ливреях и с приклеенными улыбками сопроводили гостей в особняк. Павел потерял из виду Темницкого – «дорогих» гостей селили в бельэтаже, сопровождающим отводили помещения попроще на первом этаже, и опять же согласно статусу: помощникам и прочим референтам – комнаты понаряднее, персоналу и телохранителям – обычные. Меньше всего его волновал интерьер в помещении, где предстояло провести одну ночь. Нечто подсказывало, что ночевать он сюда не придет. Скользнул глазами по предметам интерьера, подошел к окну. В разрывах между стриженой азалией просматривалась лужайка. Мужчины и женщины в белых ливреях застилали столы скатертями. Виднелись небольшая эстрада, наваленные горкой инструменты, ударная установка. Ближе к ограде прогуливались люди из службы безопасности. Уж этих с другими не спутать. По лицам, по взглядам, по комплекции…

В дверь поскреблись. Не успел Туманов рта раскрыть, как в комнату просочились озабоченные помощники.

– Павел Игоревич…

– Да тихо вы! – Он приложил палец к губам. – Давайте в коридор…

Не хватало еще, чтобы их тут подслушивали. Маловероятно, но от свихнувшихся на безопасности янки можно ждать чего угодно. Он вытолкал оперативников в коридор, вышел сам. Сновали люди, все занятые, вряд ли их стал бы кто-то подслушивать.

– Павел Игоревич, – зашептал Кошкин. – Ну хорошо, пока прокатывает. Но что нам делать? Оружие отобрали, дали лачугу, в ней еще двое таких же, правда, по-русски ни хрена не лопочут… Нам и охранять тут нечего, автоматически обязанности телохранителей переходят к службе безопасности; но и к гулянке мы примкнуть не сможем – это вы тут высшая каста, блин, а мы, как всегда, второй сорт…

– Особенно я – каста, – усмехнулся Туманов. – Ребята, держитесь с краю, шныряйте, высматривайте. Засечете Вердиса или что-нибудь интересное – хоть звоните, хоть так говорите. Ведь вам не воспрещается со мной разговаривать – да и с Темницким не воспрещается. Только не лезьте к небожителям – а то почувствует кто-нибудь неладное.

– А вдруг Вердис нас узнает? – Кошкин осторожно потрогал засохшую рану под волосами.

– Да и хрен с ним. Не хотелось бы вспугнуть его раньше времени, да что делать? Ну узнает – и что? Выхватит пистолеты, начнет палить? Хрен он их выхватит. Постарается улизнуть? Не уйдет он далеко в джунгли. А побежит, мы его накроем. Заклинаю, парни, смотрите во все глаза.

Внезапной встречи с Вердисом он не боялся. Не узнать в нынешнем Туманове небритого субъекта четырехмесячной давности, страдающего утомлением и повышенной внушаемостью. А назреет встреча – он найдет по этому случаю уединенное помещение. А уж следствие (или вскрытие) покажет, что убийца, как всегда, дворецкий.

Время сжалось, нервы звенели, и с каждым часом напряжение росло. Давно стемнело, зажглись фонари, а по краям лужайки – огромные факелы в специальных вычурных стойках. Играла банда музыкантов – то что-то нейтральное, то заводное кантри, то классический рок-н-ролл. Лужайку наводнили мужчины в дорогих костюмах и женщины в нарядных платьях. События неслись. Поверхностно отложился в памяти процесс знакомства с сенатором Мартином Стэнхиллом, но отпечатался портрет самого сенатора. Вынырнул из-под земли неугомонный конгрессмен Макгилберг, схватил под локоть блуждающего на лужайке Туманова, подволок к Темницкому. Заодно представил «господину Сбруеву» свою жену Этель (наметанный глаз уловил, как торопливо она отошла от Темницкого) – приятную русоволосую женщину с печальными глазами. Беседа с сенатором – представительным, цветущим, обожающим улыбаться. Вопреки составленному образу, сенатор Стэнхилл оказался не лишенным обаяния, высоким, типичным американцем и не очень старым. Представление «многообещающему российскому предпринимателю, работающему по нашей теме, состоялось чинно, приветливо; сенатор пожал руку и Туманову (ладошка у сенатора была мягкая, но не вялая), взглянул на него с интересом.

– Хм, мистер Темницкий (фамилию бизнесмена сенатор озвучил смешно, но в целом справился) представил вас как ценного работника, владеющего всей информацией по его империи, это так?

– Надеюсь, сенатор, – учтиво сказал Туманов.

– Ну что ж, – сенатор испытующе посмотрел на него. – Я думаю, мы еще встретимся и поговорим подробно. Меня интересуют некоторые аспекты информационного обеспечения населения вашей страны. Особенно юга и Северного Кавказа. Но, разумеется, не сегодня, мистер. Через час мы будем навеселе – в общем, сами понимаете. Отдыхайте, веселитесь, почувствуйте американское гостеприимство. Поговорим с вами завтра, не против?

– Почту за честь, сенатор, – улыбнулся Туманов.

Позднее он видел, как сенатор на заднем дворе в увитой плющом беседке разговаривал с Темницким. Беседа носила конфиденциальный характер. Темницкий увлеченно говорил на безупречном английском, сенатор вдумчиво слушал и кивал. Чуть позднее в той же беседке Стэнхилл общался с упитанным негром. Смокинг на собеседнике топорщился и сочетался с негром примерно так же, как сочетаются молоко и селедка. И эта беседа протекала в интимной атмосфере. Вряд ли стоило беспокоиться – оба входа в беседку контролировали громилы из службы безопасности.

– Гуляем, господа, гуляем! – объявил во всеуслышание сенатор, появляясь на лужайке. – Мы славно поработали, мы славно отдохнем! Иисус свидетель – сколько можно работать?

Его обступали люди, взяла под руку жена Глория. Сенатору всучили микрофон, он поблагодарил гостей, что приехали к нему в такую даль, произнес приветственную речь, о том, как рад он их всех видеть в этом прекраснейшем штате Алоха – и на прекраснейшем же острове… Туманов не слушал приветственную речь, выбрался из толпы, вернулся в дом. Он бродил по этажам огромного здания, обставленного дорогой мебелью, отделанного по последнему слову. Напыщенное барокко – «порочное, распущенное, склонное к излишеству». Огромный холл, венчаемый хрустальной люстрой. Похожая люстра висела в зрительном зале оперного театра в родном Н-ске. Показная роскошь. Потолки, украшенные фресками. Бельэтаж с нарядными галереями, пышные картины – стилизации под Рубенса и Караваджо. Библиотека, бильярдный зал. Два крыла – в одном комнаты для прислуги, кухня, в другом… сам черт ногу сломит. Людей в этот час в доме было мало, гулко отдавались шаги, Павел заглядывал в помещения, где были открыты двери, осваивал широкие лестничные пролеты. Удивленно рассматривал мебель из ореха, вазы с растительными орнаментами. Выбрался на задний двор через черный ход, бродил по темным аллеям. Постоял у двухэтажного флигеля в глубине сквера – все окна были темными, прошелся вдоль ограды. Музыка с лужайки и гомон толпы сюда почти не долетали. Он стоял посреди аллейки в тупом оцепенении. Гадкие мысли копошились под черепной коробкой. Левиц не врал, он чувствовал это кожей и прочими местами. Но Левиц мог ошибаться. Насчет Вердиса, насчет «прикладного» отношения Ордена к персоне сенатора. Насчет того, что контакт Вердиса с сенатором произойдет именно здесь и в эту ночь. Он не видел никого, кто бы отчасти напоминал Вердиса.

Ладно, успокоил себя Туманов, если этого не произойдет, ты ничего не теряешь. Выпьешь пару бокалов (только не больше), проведешь время, утром напоешь сенатору что-нибудь завиральное (только не перегнуть) и спокойно вернешься с Темницким на Хаву. А там уж будешь думать, как удрать домой.

Из глубины аллейки донесся мужской смех. Павел сбросил оцепенение, навострил уши. Говорили на местном наречии – громко, небрежно. И снова дружный хохот. Туманов перешел к ограде. Возникли несколько людей, вооруженных автоматами. Коренные обитатели Гавайев, неаккуратные, с длинными волосами, в каких-то пиратских банданах. Джип с открытым верхом стоял у задних западных ворот и прекрасно освещался фонарем. Парень, сидящий на капоте, запрокинув голову, допил лимонад, бросил пустую банку за спину, в салон. Спрыгнул на дорожку, поправил болтающийся за спиной «М-4» – укороченный «десантный» вариант популярной скорострельной винтовки «М-16». Парень в салоне, неудачно поймавший банку, швырнул ее обратно владельцу. Парень оказался ловким – поймал ее под дружный хохот, отправил в кусты. Сместился в тень, принялся мочиться на ограду. Двое, прохлаждающиеся у ворот, тут же начали над ним балагурить.

Парни вели себя раскованно. Их явно сюда поставили – стеречь задние ворота. Смотрелась эта четверка не ахти, но ничего удивительного в открытии не было. Возможно, Левиц не так уж лукавил насчет смычки «города» и «деревни» – службы безопасности сенатора с местными отморозками Крэйга. Заскрипела калитка в воротах. Туманов насторожился, попятился в тень. Вояки тоже забеспокоились. Объявился еще один представитель древнейшей полинезийской народности – с замашками старшего. Туманов почувствовал, как холодок побежал по спине…

Волосы у субъекта были стянуты на затылке в косичку, но не узнать его было невозможно. Он что-то отрывисто бросил подчиненным, и те мгновенно подобрались, подтянули штаны. Субъект раздраженно скривился, произнес прочувствованную тираду. Подчиненные внимали, стали дружно кивать. Субъект фыркнул и убыл. А он, оказывается, старший. Что-то типа «бригадира» – по российской уголовной фене. Парня звали Олеха – если верить покойному Левицу, а с чего бы ему, собственно, не верить? Под его умелым руководством банда положила Горгулина попутно с кучей непричастных к делу людей. Возможно, это он руководил ликвидацией британских разведчиков. А также самого Левица – ведь было, если вспомнить, в фигуре склонившегося над раненым человека что-то знакомое.

Размышляя на тему, что в мелочах Левиц не лукавил, Туманов вернулся на лужайку. Оркестр исполнял что-то медленное, душещипательное. Он присел на свободную лавочку под сенью олеандра, начал разбираться с местными условиями. Публика оккупировала столики, несколько пар танцевали на импровизированном танцполе. Рекой текло шампанское, между столиками носились надрессированные официанты. Факелы горели по периметру лужайки. Вспыхивали жадным пламенем жаровни – повара в них что-то подливали. Павел нашел сенатора Стэнхилла. Хозяин особняка являлся центральной фигурой вечеринки. Он восседал в центре «банкетного зала» – вместе с супругой, еще с какими-то типами. Сенатор много не пил – гремели тосты, он поднимал фужер с искрящимся напитком, пригубливал и ставил на место. Неустанно улыбалась и смеялась его супруга Глория (и как хватает сил улыбаться и смеяться?) – болезненно худая особа с бескровным лицом. Сенатор общался со многими людьми. Кое с кем – не по разу. Кто к нему тянулся больше других? Туманов старался запомнить лица. Двоих он уже знал – Тоби Эмерсон и его белокурая жена Сьюзан. Слащавый тип, он терпеть не мог таких людей – подобострастных лизоблюдов с фигой в кармане. Тоби вился вокруг сенатора, толкал дурацкие шутки и сам же над ними хихикал. Их столик стоял неподалеку от столика Стэнхилла. Супруга Эмерсона Сьюзан участия в вакханалии не принимала, тянула шампанское, сдержанно улыбалась. Если что-то спрашивали, она отвечала. Не такая уж уродина, как расписал Темницкий. И вечерний наряд, дополненный ожерельем из кораллов, ей очень шел. А вот печальная – это точно. Особенно глаза, большие, круглые, напоенные нездешней меланхолией. В иной обстановке он мог бы и приударить за такой дамой. Павел, кажется, догадывался о причине ее печали. Внимание привлекла еще одна особа – классическая женщина-вамп. Высокая, стройная, черноволосая, со смеющимися глазами – она сидела за столиком по правую руку от сенатора и с трудом себя удерживала, чтобы не коснуться его бедра коленкой. Густые волосы сплетались на макушке в причудливую башню, что отнюдь не портило даму, вечернее платье представляло одно сплошное декольте (особенно сзади). Она заразительно смеялась, запрокинув голову. От внимания не укрылось – супруга сенатора посматривает на нее с нескрываемой неприязнью. И спутник дамы-вамп не составлял конкуренцию сенатору – какой-то маслянистый, постный, со щеточкой усов под носом. Он почти не смотрел на свою спутницу, вертел головой, словно выискивал кого-то в толпе.

Особняком сидели Темницкий, конгрессмен Макгилберг с женой Этель. Наблюдать за ними было сущим удовольствием по Фрейду. Но троица меньше всего волновала Туманова. С этими все понятно. Конгрессмен симпатизировал российскому бизнесмену. Или интересы, простирающиеся на российский бизнес, заставляли изображать симпатию. За своими стараниями он не видел, что происходит у него под носом. Темницкому не чужд был дух авантюризма. Когда конгрессмен отворачивался, мужчина и женщина устремляли друг на дружку такие пронзительные взгляды, что спина покрывалась мурашками. Временами к сенатору подбирался упитанный тип с роскошным чубом и славянской физиономией – энергично что-то говорил, жестикулировал. Сенатор нетерпеливо кивал – мол, позднее. Отметились еще несколько человек – явно не на последних ролях. Уже помянутый чернокожий толстяк в смокинге – вальяжный, едва помещающийся на стуле. Сухарь лет пятидесяти – жилистый, невысокий, с военной выправкой, у него был трубный раскатистый голос, он мог перекричать любую вечеринку, что и делал, когда хотел по какой-либо причине объявить тост. Был еще один тип – довольно плотный, с кошачьей походкой, у него были длинные вьющиеся волосы и очки в золотой оправе. На плейбоя субъект не тянул, но на статус «богатенького буратино» – вполне. Большую часть времени он сидел, развалившись на стуле, вытянув ноги и неторопливо потягивая коктейль.

За кустами объявилась нетрезвая парочка, явно претендующая на скамейку. Сдавленно хихикнула женщина, откашлялся мужчина. Туманов поднялся, чтобы не пускаться в разговоры, смешался с толпой у жаровен. И вдруг почувствовал взгляд. Он начал шарить глазами по толпе. На него смотрела с любопытством, прищурив глаз, женщина-вамп. Павел рассеянно скользнул по ней глазами, сдержанно улыбнулся, скользнул в тень. Почему она так на него смотрела?

– Минуточку, Алексей Михайлович, можно с вами поговорить? – Темницкий схватил его за локоть, оттащил в сторону.

– О, конечно, Артур Кириллович, – Павел улыбнулся, расточая елей, хотя уместнее было бы двинуть бизнесмену в скулу – слишком больно тот сжал ему локоть.

– Послушайте, как вас там… – забурчал Темницкий, склоняясь с высоты своего роста. – Меня не может не волновать сложившаяся ситуация. Вы неплохо повели себя при встрече с сенатором, но что будет завтра, когда состоится ответственный разговор? Одно дело – отделаться общими фразами, когда никому до тебя нет дела, и совсем другое – когда мы начнем подробно разбирать текущие дела. Почему я должен ставить вас в известность о своих делах? Это, между прочим, конфиденциальная информация.

– Успокойтесь, Артур Кириллович, – Туманов украдкой посмотрел по сторонам. – Согласен, о ваших закулисных делишках и попрятанных по шкафам скелетах мне ничего не известно. Ваш помощник умеет хранить язык за зубами. Не нужны мне ваши секреты. От своих не знаю куда избавиться. Придется пойти на конфуз, Артур Кириллович. Прикинусь больным, а вы скажете сенатору – съел чего-то, рвет крупнейшего специалиста вашей компании, просто не в состоянии думать и говорить. Вполне естественно – а стало быть, не безобразно. А я уж прикинусь хворым, не волнуйтесь. Кстати, если хотите, чтобы все выглядело естественно, накормите меня сырой рыбой – эффект, уверяю вас, будет великолепен.

– Черт вас побери, вы мне провалите весь бизнес!

– Уверен, что нет, Артур Кириллович. Через час все гости будут в дым пьяны, а наутро половина из них сляжет. Что вам мешает через день-другой вывести в свет настоящего Алексея Михайловича? Срочная замена – один выбыл, другой влился, и, кстати, тоже информированный и грамотный специалист.

– Вам бы адвокатом работать – доказывать, что убийца – не убийца…

– Уймитесь, Артур Кириллович, развлекайтесь, не думайте о том, что будет завтра. Кстати, дельный совет – ведите себя посдержаннее в отношении Этель. Умерьте, как говорится, похотливые мысли и скабрезные намерения. Конгрессмен, положим, лопух, но остальным все видно.

– Послушайте, это не ваше собачье дело…

– А мне вот кажется, что у вас уши заалели. Не вижу в темноте. Потрясающее российское безрассудство и беготня на поводу у чувств. Лично мне до лампочки. Другим, надеюсь, тоже. Вы как ребенок, Артур Кириллович, – не хотел бы раздавать вам советы, но один, по крайней мере, назрел. Девчонок не хватает в ваших Куршевелях?

– Послушайте, я сейчас вас тресну!