Гавайская петля

«Ох, грехи наши», – подумал Туманов и решительно зашагал из этого дерьма, от которого его уже по-настоящему тошнило.

Вечеринка на Патикае входила в стадию пьяного угара. Гремела музыка, рекой текло спиртное, над лужайкой царили хохот и гам. Голова носилась кругом. Павел продолжал наблюдать за компанией сенатора, сменив ракурс. Но там появлялись какие-то новые личности – прекрасного пола и не самого богобоязненного поведения. Сенатор постоянно уплывал из виду. Ему подливали, он пил, смеялся. Лопнуло терпение у супруги Стэнхилла. Она еще умудрялась вежливо улыбаться. Поднялась, сказала, что отправляется спать. Сенатор из вежливости возражал, делал вид, что не хочет ее отпускать, потом украдкой сделал знак сотруднику безопасности – проводить даму до спальни. Она ушла с высоко поднятой головой. А через несколько минут двое крепких парней отвели под локти в особняк перебравшего депутата Макгилберга. Голова у него безвольно свесилась на грудь, ноги заплетались и подламывались. Сьюзан ушла сама. Шампанское подействовало отрезвляюще: она почти не шаталась, правда, как-то неуверенно перебирала руками по воздуху и несколько раз наступила на подол своего платья. Толпа на лужайке поредела, убыли самые «неподготовленные», но веселье, как ни странно, вспыхнуло с новой силой. Женщины потащили сенатора в круг, он отбивался – гости, конечно, дорогие, но не до такой же степени… но потом махнул рукой, принялся отплясывать. За столиком осталась только Джулия – она сидела, высоко подняв голову, насмешливо смотрела на беснующихся на танцполе. «Интересно, – подумал Туманов, – сколько может стоить эта женщина?» Вспомнился анекдот, что красивая женщина – как картина в музее: всем нравится, а домой взять – денег жалко.

Забился телефон в кармане. Павел выхватил трубку.

– Нашли Вердиса?

– Ни хрена подобного, Павел Игоревич, – уныло отозвался Кошкин. – Нет здесь Вердиса, мы уже замаялись его искать. Спать хочется, сил нет. Кстати, мы видели ваш звездный час – и чем вы так привлекли внимание этого гадюшника? Они так смотрели на вас – казалось, набросятся или охрану спустят. Не по себе как-то было, Павел Игоревич. Вы не предложили той красивой брюнетке совместный грех? На нее ведь сенатор глаз имеет, вы поняли? Или вы блондинке грех предложили, гы-гы?

– Вообще-то я понятливый, – проворчал Туманов. – Рано спать, ребята. Поработаем еще немного – имеется у меня подозрение, что что-то исподволь начинает происходить… Следите за сенатором, а я ненадолго отойду.

– Вы весь такой в любовных исканиях, – пошутил Кошкин.

– В туалет хочу, – огрызнулся он.

Объект с указателями «Леди» и «Джентльмены» он отыскал в глубине аллеи. Заведение пользовалось популярностью – даже очередь образовалась. Подпрыгивал от нетерпения банкир Вассенберг, а когда из кабинки вышел какой-то малый в костюме и широкополой шляпе, грубо оттолкнул его, заперся и засел на целых полчаса. Туманов потерял уйму времени. Когда он вышел на «природу», за деревьями еще играла музыка, гомонила толпа. Оперативники не звонили – значит, сенатор был под контролем. Он устал уже от этого безумства. Хотелось погулять, подышать свежим воздухом. Павел свернул куда-то направо, постоял под фонарем, закурил. Двинулся по аллее в зону мрака – там не было людей, кусты стояли плотной стеной.

– Милый, подожди, кто-то идет, – сдавленно прошептала женщина.

Руки сработали раньше головы – он раздвинул ветви и шагнул в черноту. Какая, боже правый, антисанитария! Крохотная поляна, окруженная деревьями и кустарником. Два тела лежали прямо на земле. Распались, когда он появился, заворочались. Впрочем, нет, они лежали не на голой земле – под ними что-то было. Неужто скатерть со столика утянули?

– О, пардон… – пробормотал Туманов и собрался ретироваться.

– Дьявол, вы не видите, что здесь люди? – гулко прошипел мужчина.

– Артур Кириллович? – растерялся Туманов.

– Мать вашу, опять вы! – мужчина подпрыгнул и начал торопливо натягивать штаны. Села на колени женщина, обняла себя за плечи. На ней из одежды, похоже, был только бюстгальтер. Обрисовался знакомый силуэт. Она самая, Этель Макгилберг – мать троих детей и верная супруга в стельку пьяного конгрессмена. Интересно девки пляшут… Мало им Парижа. Женщина тяжело дышала, чувствовалось, как от нее исходит удушающая волна страха. А Туманова начал пробирать смех. Всесильный медиамагнат, знакомый с целым сенатором Соединенных Штатов, владеющий мощной бизнес-империей, вынужден тут, как кролик, на скатерти, хоронясь от людей… А может, это любовь?

– Клянусь, Артур Кириллович, не хотел, – забормотал Туманов, подавляя смешинку. – Продолжайте, не обращайте на меня внимания. Я здесь, ей-богу, случайно, гулял себе, дышал свежим воздухом после посещения ароматного заведения…

– Ей-богу, вы меня уже бесите. Как вам не стыдно? – Темницкий завис над ним, придерживая спадающие брюки. – Вы что, специально за нами следите?

– Да нет же, – отбивался Туманов, пятясь на дорожку. – Все в порядке, Артур Кириллович, я никому не скажу, клянусь. Занимайтесь своими делами, только будьте предельно осторожны и не забудьте воспользоваться презервативом. Зачем Этель четвертый ребенок?.. Кстати, что вы видите в этой темноте? Вам не нужен специально обученный человек, чтобы подержать свечку?

Задыхаясь от хохота, он выскочил на аллею. Вроде никого. Торопливо зашагал прочь – ведь этот предприниматель непредсказуем, ударит моча в голову, кинется следом, чтобы морду набить…

Он безумно устал от вечеринки. За деревьями продолжался тарарам, входящий в заключительную стадию. Оперативники не звонили – стало быть, сенатор развлекал публику. Шатаясь от усталости, Туманов брел по дорожке, ведущей к левому крылу особняка. В этой части здания у него имелась комната, в которой он был только раз. Мимо шли какие-то тени, смеялись, разговаривали человеческими голосами. Он уже не воспринимал это броуновское движение. Тело требовало покоя и уединения. Имеет он право отдохнуть минут десять? Павел вошел в здание, хлопнул дверью, ведущей в коридор. В глубине коридора кто-то смеялся. Он добрался до своей двери, толкнул ее. Дверь не поддалась. Странно, вроде не запирал. Или запер и забыл? Он вынул ключ, вставил в замочную скважину, повернул, толкнул. Почувствовал неладное внутри – темнота ударила в глаза, как метко пущенный кулак. Дыхание перехватило – что за черт? Туманов влетел в комнату, отпрыгнул в сторону, ударил по выключателю и принял какую-то глупую стойку (вроде не было у него синего пояса по джиу-джитсу).

И снова картина маслом – хоть святых выноси. Меньше всего он ожидал, что его комната станет прибежищем содомского греха! Постель, на которой он собирался привести себя в чувство, уже была занята! Из-под одеяла смотрели огромными моргающими глазами две мужские физиономии. Он отказывался верить своим глазам! Знакомые лица. Шаловливый муж Сьюзан Эмерсон Тоби и кузен красотки Джулии Сэмми! Нашли друг друга. Долго искали. Но почему в его комнате?! Он сделал шаг вперед, кипя от возмущения. И куда ему теперь? Между ними прилечь? Стянуть, на хрен, все изгаженное белье – пускай с собой уносят?

Мужчины растерялись и как-то дружно, словно пианисты в четыре руки, натянули на подбородки одеяло.

– Мы просим прощения, мистер, – забормотал Сэмми, облизывая губы, «испачканные» щеточкой усов.

– Да, мы, наверное, не должны были это делать, – согласился Тоби, от волнения сделавшийся каким-то пятнистым. – Мы не знали, что сюда кто-то придет…

– А вы оставили дверь незапертой, мистер… – подхватил Сэмми. – Мы шли, искали, где бы можно… э-э, немного пообщаться…

«Не много ли совпадений?» – подумал Туманов.

– Если вы хотите, мы сейчас уйдем, мистер… – сказал Сэмми, немного осмелел и кокетливо улыбнулся Туманову.

Его чуть не вырвало.

– Развлекайтесь, девочки, – пробормотал он и вышел из комнаты. И куда теперь податься в этом лоне разврата приличному человеку?

Беспокойно завозился телефон в кармане.

– Павел Игоревич, это вы? – прозвучал какой-то севший голос Кошкина.

– А кого ты хотел услышать? – проворчал он.

– Павел Игоревич, я, кажется, потерял сенатора…

Туманов чуть не выронил трубку.

Набрал воздуха в легкие, чтобы протащить своих горе-помощников по полной парадигме, но Кошкин и слова не дал вымолвить.

– Тут такая сутолока… Вроде был, а потом пропал. Я, ей-богу, не виноват, Павел Игоревич. Шатался по краю, никому не мешал, так подвалил какой-то хрен из секьюрити, давай выспрашивать, кто я такой и почему тут все время топчусь… Пока показывал ему свои бумаги, объяснял, что должен быть рядом со своими работодателями… А он точно какой-то свихнувшийся – нечего, говорит, тут торчать, здесь своя охрана, а если мне нечем заняться, я должен идти в свою комнату и спокойно спать. Пока стряхнул его с хвоста, сенатора уже и след простыл.

Телефон завибрировал – включилась параллельная линия.

– Павел Игоревич, – зашептал Ордынкин. – Не знаю, чем там занимается Кошкин, но сенатор здесь, я его только что видел.

– Где – здесь, Серега? – Туманов чуть не завопил.

– Я нахожусь с обратной стороны главного корпуса. Здесь кусты, какие-то деревья. Их двое, Павел Игоревич, – баба и сенатор Стэнхилл. С вечеринки улизнули. Я даже не понял, кто кого уволок. Были в беседке, потом обошли здание и вот только что вошли с черного хода.

– Топай за ними, не вздумай потерять, – Туманов стрельнул глазами по сторонам и устремился к выходу.

Через заднее крыльцо он еще не ходил. Размерами оно ничем не отличалось от центрального. Только кусты здесь росли плотнее и дорожки были поуже. Тишина властвовала практически абсолютная – глухая растительность гасила звуки с обратной стороны дома. Сердце выпрыгивало из груди, когда Павел ступил на лестницу. Поднял голову, сглотнул – маскарон над входом, скульптурное украшение в форме женской головы. Как живая, ей-богу… Обернулся и шмыгнул за колонну. На дорожке появился силуэт охранника – только они тут такие широкоплечие. Затягивать удовольствие не стоило. Пристанет – потом не отвяжешься. Дверь была открыта – он юркнул в черный проем. Коридор освещался приглушенным светом. Туманов пробежал по коридору, устланному чем-то мягким, выбрался в широкий проход – какую-то анфиладу из арочных проемов, поддерживаемых колоннами, – и застыл в нерешительности. Людей поблизости не было, но с улицы, позади центрального холла, доносился монотонный гул. Музыка теряла оттенки и экспрессию, превращалась во что-то однообразно бубнящее.

– Сюда, Павел Игоревич! – донесся из ближайшего бокового ответвления шепот Ордынкина. Туманов обрадовался, кинулся на голос.

– Здесь они, в комнате посреди коридора.

В упомянутом проходе свет не горел. Случайно ли это – даже страшно подумать. Две тени крались по толстой ковровой дорожке. Из темноты вырисовывались вазы, скульптуры – можно представить, какой учинится грохот, если что-то здесь уронить.

– Вот в эту комнату вошли, – Ордынкин, пригнувшись, проскочил мимо двери (как будто там могли его увидеть), застыл у косяка. Туманов замер у второго. Абсурдная ситуация (как и все, что происходит на Патикае). И что? Выбить дверь, ввалиться гуртом: «Ни с места, Интерпол, всем на пол!»? Полный клинический бред.

– Оставайся здесь, Серега. – Павел осторожно надавил на дверную ручку. Дверь без скрипа поддалась. Туманов просочился в просторную комнату (слишком много воздуха), присел на корточки и сразу же уловил ритмичное женское дыхание.

Воистину – не дом, а капище греха. Ну что ж, он подозревал, что в арсенале у Джулии Гарлинг уйма лошадиных сил. Неприятно укололо в районе сердечной мышцы – ревнуешь, Туманов? Затаил дыхание, перебрался гусиным шагом за какую-то тумбочку. Начал осторожно приподниматься. Так и есть – третий сексуальный контакт в темном замкнутом пространстве! Впору свечками обзаводиться. Кровать стояла в глубине большой комнаты – на высоком подиуме. Шторы в комнате задернуты. Эти двое даже ночник не включили. Две фигуры возились на кровати – женщина продолжала ритмично дышать, а у мужчины ритмично не выходило – возраст, проблемы с сердцем, аритмия…

– Марти, милый, воздухом подуло, кажется, дверь открылась. – Голос, разумеется, принадлежал Джулии.

– Ничего, дорогая, пусть дует… здесь нет никого… это мой дом… а Глория давно спит… – Ее партнером, безусловно, был сенатор.

Койка заходила ходуном, женщина сладострастно застонала – сначала тихо, затем громче, эмоциональнее. Специалистом по женским оргазмам Туманов не был – если женщина притворяется, это трудно доказать. Остается лишь мучиться, изводить себя, гадать, почему ты так плох… Но сенатору было безразлично. Он закончил свое черное дело, и два тела распались. Что-то завозилось, зашуршало атласное белье.

– Ну что ж, неплохо, милый, – поощрительно заметила Джулия, когда отдышалась. – Ты работал энергично, можно даже сказать, с огоньком. Продолжай, как говорится, в том же духе.

– Что-то не так? – пробормотал сенатор.

– Как это не так? Все так, дорогой. Ты столько выпил, а в постели все равно был лютый вепрь. Давай-ка живенько оденемся и вытряхнемся из этой комнаты. Веселье продолжается, нет?

– Я видел, как ты смотрела на этого русского парня, когда танцевала с ним, – проворчал сенатор. – Ты его почти до оргазма довела… Хочешь еще разок с ним потанцевать? Или, может, приведешь его в эту комнату?

«Я против, – подумал Туманов, – бывшее в употреблении надевать не хочется».

– Да ты ревнуешь, милый, – обрадовалась Джулия. – А что ты хотел? Чтобы я хранила верность тебе до гроба? Еще чего – достаточно того, что я верой и правдой на тебя работаю и даже не помышляю переметнуться к твоим недругам. А этот русский парень – он действительно ничего, я бы с ним охотно прилегла…

«Кажется, Темницкому – трындец, – заключил Туманов. – Ну, ничего, найдет себе других влиятельных партнеров».

– Даже и думать об этом не смей, – проворчал Стэнхилл, – а к этому типу я еще присмотрюсь. Признаюсь честно, он мне сразу не понравился. Ты заметила, что он больше смахивает на какого-то разведчика, чем на юриста?

– Да что ты, – усмехнулась Джулия, – не может быть. Он ни о чем меня не спрашивал. Когда мы с ним танцевали, он говорил только обо мне – какая я прекрасная, какое волшебное свечение исходит от меня, как он не хочет, чтобы эта музыка кончалась…

Туманов почувствовал, как кровь приливает к щекам. Он говорил не об этом. Он собирал информацию о гостях – то есть вел себя, как истинный «разведчик». А о том, что говорила Джулия, он не говорил – он об этом ДУМАЛ. Волосы зашевелились на загривке – такое ощущение, будто Джулия догадывается о его присутствии в комнате и говорит исключительно для него.

Сенатор продолжал ворчать. Партнеры по постельным делам неторопливо одевались. Пора уже было линять. Туманов осмотрелся – не толкнет ли что-нибудь локтем, начал смещаться гусиным шагом к двери. Протиснулся в темный коридор, перевел дыхание.

– Ну и что там, Павел Игоревич? – зашипел любознательный Ордынкин.

– Ох, не спрашивай, Серега… Расскажу – тебе тоже захочется.

– Ой, а мне уже хочется.

– Перебьешься. Давай вон туда, где темно, – эта парочка сейчас пойдет.

Они покинули комнату секунд через тридцать. Сенатор высунулся за дверь, поводил носом на предмет чужого запаха. Довели несчастного, усмехнулся Туманов, – изгоем чувствует себя в собственном доме. Первым из спальни выскользнул Стэнхилл, не стал дожидаться партнершу, зашагал по коридору, свернул в широкий арочный проход. Потом из темноты показалась Джулия. А ведь она действительно что-то почувствовала! Странная женщина. Очень необычная. Вышла в коридор, плотно прикрыла дверь, поправила съехавшее набок декольте. Что она делала? И вправду всматривалась в темноту, где скорчились двое русских? Послышался приглушенный смешок, и легкая тень заструилась по коридору.

– Ложная тревога, Серега, – выдохнул Туманов. – Возвращайся на исходную позицию, найди Кошкина.

Сил уже не было сносить этот маразм. Желание вытянуть ноги было подавляющим. На лужайке оставались самые стойкие. К ним вновь присоединился «несгибаемый» сенатор. Все собрались – не было только Сьюзан и депутата Макгилберга. Появились даже Темницкий со своей любовницей – хорошо хоть ума хватило выйти из парка порознь. Туманов смотрел на это непотребство зачумленным взором. Разразилась музыка – что-то вроде праздничного туша. Затем артиллерийская батарея на крыше выплюнула несколько залпов, расцвели тюльпаны над домом, и на тележке, стилизованной под фермерскую кибитку, ввезли огромный торт, похожий на Вавилонскую башню. Публика, кто еще мог держаться на ногах, призывно завопила. Туманов добрался до лавочки под сенью азалии, плюхнулся, закрыл глаза.

Он провалился в сон почти моментально. Только завертелась карусель перед глазами – и все растаяло. Павел просыпался от вибрации в кармане мучительно долго, никак не мог понять, в какой точке планеты он находится и что вокруг происходит.

– Павел Игоревич, ну почему вы не отвечаете?! – голос Ордынкина срывался от волнения. – Я нашел Вердиса! Я знаю, под кого он косит. Я знаю, где он!

Туманов слетел с лавочки, словно пинка дали. Сердце отбивало бешеную барабанную дробь.

– Павел Игоревич, вы здесь?

– Говори, я слушаю.

– Мы с Кошкиным посовещались и разделились – он остался на лужайке, а я пошел в дом – ну, в наше крыло, где комнаты для прислуги и прочих недолюдей. Был грешок – думал, прилягу ненадолго, а то уж мочи нет. Я столкнулся с ним в коридоре, он мимо меня прошел, еще глянул на меня так…

– Не томи, Сережа.

– Помните, когда мы подплывали к причалу, там разгружалась парочка? Вы спросили у Темницкого, кто такие, он ответил. Имени парня не помню, а жена, кажется, Сьюзан. Они пошли к машине, а за ними прислужник тащил чемоданы. Он еще что-то уронил, Сьюзан вернулась, подняла и сама потащила.

– Да-да, говори.

– Так вот, не поверите, Павел Игоревич, но эта сука и есть Вердис.

Туманов ахнул:

– Не может быть.

– В натуре, вам говорю. Зуб даю, Павел Игоревич, он, сука… Как прошел мимо меня, как посмотрел – аж потом ледяным прошибло. Мамой клянусь – его взгляд. Уж сколько мы за ним следили, неужели бы не выучили? Провели его на остров, Павел Игоревич, и нас провели, как первоклашек. За прислугу выдали. Ведь не сложно же – в волосы седину добавить, пару бородавок приклеить, ссутулиться, рожу сделать, как у потомственного идиота, спрятать в комнате, чтобы не высовывался…

– Ты уверен, что он тебя не узнал?

– А как бы он меня узнал?

– А по башке он кому дал в гостинице?

– Павел Игоревич, у вас точно что-то с головой. Он не мне по башке дал, а Кошкину.

– Прости, голова садовая. Можешь за ним проследить?

– А что я делаю?.. Он на крыльцо вышел, постоял и отправился в обход. Я за ним топаю, пока еще вижу.

– Господи, куда в обход?

– А я вам что, экскурсовод? Беседка здесь, он как раз ее обходит.

– Все, следи.

Голова трещала, как сарай, который ломали чугунной бабой. С какого бока в этой грязной истории семейство Эмерсонов? Еще один звонок.

– Павел Игоревич, это Кошкин. Не знаю, достойна ли информация наших исканий… В общем, дело было так. Сенатор порядком нагрузился. Отряд не заметил потери бойца, как говорится, – сами хороши. Я чуть не прохлопал, как он уходит с лужайки. В принципе, мужик неплохо держался. Охранник качнулся было за ним, так он ему чуть в морду не двинул. Стал орать, мол, сколько можно за ним таскаться в его же доме, когда же его оставят в покое, и тому подобное. Тот и сконфузился. Сенатор дотрюхал до дома, а в холле – там как раз никого не было – к нему эта баба подошла и стала что-то говорить… ну, как ее… Мы их на причале видели. За ней слуга чемоданы тащил. Она еще вас танцевала…

– Сьюзан?!

– Я так удивился, Павел Игоревич, – бубнил Кошкин. – Ведь эта баба в стельку была. Ушла спать – все видели. А тут откуда-то выплывает – и не сказать, что пьяная. Стала ему мозги проветривать – они вместе по лестнице в бельэтаж поднялись…

Туманов чуть не взвыл. Попались на удочку!