Бродяга

Я узнал Егорова именно по этим самым «елочкам-палочкам». Это любимая, известная всей округе присказка нашего местного Аниськина. Честно сказать, первой мыслью, которая пришла ко мне вместе с возвратившимся сознанием, так это послать дорогого товарища Егорова на… В общем, далеко-далеко! Где ж он, спрашивается, мотается, пока докторов, можно сказать, на их же рабочих местах темный элемент метелит почем зря и даже может запросто жизни лишить! Очень симпатичное положение вещей: я здесь должен в одиночку сражаться с каким-то уголовником, а товарищ старший лейтенант, вишь ты, улыбочки мне строит, в глаза заглядывает! Нет, если бы я тогда мог ворочать языком, то уж я выдал бы дорогому товарищу Егорову по первое число!

— Ну, как там, старлей? Жив наш доктор?

А это кто? О, четыре звездочки — капитан! А что это за хреновина у него в руках? Похоже на огнемет… А где я мог видеть огнемет? В кино? Да, в «Супершпионе». Еще один? И тоже с капитанскими погонами! Что-то серьезное случилось! Уж не из-за моего ли соперника по рингу собралась такая солидная компания? Кстати, где же он? Где он?

— Г-г-г-д-д-…

— Очнулся, очнулся! Моргает! Андрей Аркадьевич! Андрей Аркадьеви-и-и-ч! Это я, Егоров! Узнали? Слышите меня?

— Уэна-а-л. Елочки-палочки.

— Узнал-узнал! — и Егоров засмеялся. И капитан, тот, первый, с огнеметом, улыбнулся… И тот, у окна — тоже… Кругом, одни улыбки. Прямо фонтан «Дружба народов» на ВДНХ. Я бы тоже с вами, граждане, улыбнулся, да только голова моя гудит сейчас как тысяча растревоженных ульев. И того гляди лопнет от этого гула. И тошнит, сильно тошнит. Этот бандит, кажется, все-таки устроил мне сотрясение мозга… Тошнит. Тошнота… Рвота… Флюоресценция… Мертвые глаза… Мертвые… Мертвец…

И тут меня, наконец, вырвало.

— Ну и слава Богу! — тут же засуетилась неизвестно откуда взявшаяся Татьяна Федоровна (да как это неизвестно откуда? Дежурит она сегодня, де-жу-рит! Она — спасительница твоя, Андрей Аркадьевич! Ведь это она Егорову-то позвонила! Догадалась тогда, догадалась…) — Сейчас, голубчик Андрей Аркадьевич, сейчас… А его, граждане начальники, накажите обязательно! Ишь, «машина у меня сломалась»! Пешком должон идти, если сломалась!

Это она уже Егорова чехвостит. Правильно, так его!

— А чего я сделать-то мог? — оправдывался Егоров, и я вижу как щеки его приобретают свекольный цвет. — Хорошо спецгруппа, — и он кивает на капитана с огнеметом, — вовремя приехала.

— Приехала… — переходит на свой обычный, ворчливо-поучительный тон Татьяна Федоровна Чтой-то долго она ехала! А наш доктор в это время с такой страстью сражался!

— Местность прочесывали — глухим голосом ответил капитан — Ведь кто и подумать-то мог, что он на вашу больницу выйдет! Ему ведь самый путь был на Богдановку, на ракетную точку! А он — вишь ты как! Через лес, через болото! И ведь не утонул!

— Они не тонут — сказал тот, другой капитан, что стоял у окна, и поморщился.

— Кто? — простонал я.

— Клонги! — с жаром принялся объяснять Егоров. — Им эти болота — как тебе лужа! А в Богдановке его ждали! Его там капитально готовились встретить! Там три бластера ему приготовили! Нам на отдел никогда столько не выделяли! Сильнейшая штука, р-р-аз! — и от тебя одни молекулы остаются! Ведь придумают же, елочки-палочки!

Клонг. Ох, моя голова. Так вот они какие — клонги. Плод любви — хотя какая там любовь! — жительницы Земли и инопланетянина. Гибрид — вот более точное определение. С тех пор как мы, земляне, наконец, вступили в контакт, клонги и появились. А эти штуковины, похожие на огнеметы, это, выходит, бластеры и есть. И ничего с виду особенного — ранец, трубка. — Ох!

— М-м-м… Попить дайте!

И опять вспомнилось: попить… вода… дистиллированная вода… нефть… муть… эфир…

— Хорошо-хорошо, пусть его рвет! От этого ему лишь облегчение! — это опять Татьяна Федоровна. — Где ж конец-то всему этому? Может, ехать пора? Ведь Андрея Аркадьевича в хирургию надо! Срочно! А?

— Да нельзя! — раздается раздраженный голос капитана с бластером — Как ехать? Ему же хуже будет! Как вы, гражданка, не понимаете — ведь мы же стреляли! Сейчас здесь зона! Помереть может по дороге! Надо выждать полчаса, минимум полчаса! Разрядится зона — и поедем! Или я не понимаю?

— А задерись вы все пропадом со своими зонами! — нимало не смущаясь, заявляет Татьяна Федоровна. — Напридумывали — «зона», «планетяне», штуковины вот эти, — кивает она на бластер. — Как же хорошо жили без всякой этой гадости!

…да, клонг. Не алкаш, не токсикоман — клонг! Как же я сразу не сообразил! Продукт грешной земной любви наших собратьев по разуму! И какая же все-таки двуликая штука — жизнь! Не бывает в ней только хорошего или только плохого. И где появляется плюс, там же, рядом обязательно ищи минус… Обязательно! Ведь сколько ждали, сколько искали, гибли в этих исканиях, опускали руки и снова загорались надеждой! А сколько экспедиций бесследно пропало в этой страшной бездне, в этой холодной могиле под названием Космос! И все это ради одной-единственной цели, ради контакта!

И вот, наконец, встретились. Господи, что было! Казалось, мир перевернулся! В городах больших и малых, в деревнях, да что в деревнях — мы в нашей больничке, и то это дело праздновали! Всемирный праздник! «Необозримо раздвигаются горизонты науки и техники, культуры и мышления»! Экскурсии от нас к ним, от них к нам, на Землю! Прорыв в дальние Галактики! Совместные многоцелевые программы, в том числе по регенерации мозга! Омолаживание организмов!

Нет, все это, конечно, случилось и сейчас происходит. И слава Богу! Хотя Господа, наверно, здорово тревожат все эти «фобосы» и «Свайки» со своими миллионами лошадиных сил, рвут небеса на части. Но рядом с этими успехами появились и другие «успехи». Вчера по ТВ показывали судебный процесс: судили спекулянтов дачными участками на Астероидном Кольце. Да, появились и спекуляция, и межпланетные террористы (сначала угоняли самолеты в Стокгольм, теперь звездолеты куда-нибудь на Экс-Пи-пятнадцать), и аферисты. И в числе прочих успехов — «космодевочки», мгновенно переключившиеся с сопланетников на инопланетян. Наши «девочки», они ведь по простоте душевной как решили: дружить так дружить! И не все ли равно под кем бабки зарабатывать, а инопланетянам меняли больше, чем земным иностранцам, так что и расплачивались они щедрее. Да в ничего страшного в них вроде бы и нет, совсем как наши земные мужики. Только начали выясняться веселые неожиданности: оказалось, что беременность от этих совсем как наших мужиков длилась не девять месяцев, а всего-навсего неделю, семь деньков, так что почиститься наши путаны просто не успевали, а, может, и не торопились, надеясь на счастливые межпланетные браки, за которые, как оказалось, инопланетяне по их законам карались весьма сурово: распылением. Это делалось для того, чтобы поддерживать чистоту расы, но наши земные дурочки этого, понятно, не знали, да и вообще — весьма переоценивали свои женские чары. Вот так и появились клонги. Появление первых клонгов произвело настоящий фурор не только в медицине, но и вообще в человеческом сознании: дескать, ишь как быстро у них, товарищей наших по разуму, это дело получается! Момент — и вот он, карапуз! Через некоторое время умы человечества начали призадумываться: рождались-то все сплошь одни мальчуганы, и даже не это был главный повод для беспокойства — пацаны эти росли буквально как на дрожжах: через неделю начинали ходить, через полмесяца говорить, а в пять лет выглядели на все двадцать пять. Шутники острили: «Ускоренный выпуск!». Когда же им становилось двадцать пять, то внешне это были уже глубокие, почему-то все до одного с отвратительными, изможденными физиономиями, старики, хотя мускулатура у них оставалась еще довольно крепкой. Плюс ко всем этим чудесам — невиданные темпы регенерации, то есть восстановления тканей! На регенерацию нервных клеток, самых медленно-восстанавливаемых клеток человеческого организма (этот процесс у человека продолжается годами, десятилетиями, да и то редко увенчивается полным восстановлением), у клонгов уходило что-то около суток! Костная же ткань восстанавливалась в течение нескольких секунд! Значит, пока я разговаривал с Егоровым по телефону, кости правого предплечья у моего визитера успели срастись! И за свою недогадливость я жестоко поплатился.

— Вы попейте, попейте, Андрей Аркадьевич! — опять услышал я голос Татьяны Федоровны —…а я за ручку-то — дерг, дерг! Заперто! Ох, думаю, беда. Не зря же доктор намекнул мне, чтобы я Николаю Иванычу быстрей звонила… Не пора?

— Еще пятнадцать минут — ответил стоявший у окна. Он повернул ко мне голову, и я увидел молодое бледное лицо и ровный, ножевой шрам на подбородке.

— Ну, как вы, доктор? Болит голова? Сейчас, еще чуть-чуть! Поле рассеется — и поедем.

Я неосторожно качнул головой, и какая-то колокольная боль отдалась судорожным эхом в самом центре мозга. Судорожным… Судорога… Муть…

— А ведь если разобраться — несчастнейшие существа — вдруг тихо сказал тот, у окна. Лицо его теперь я разглядеть не мог, он стоял боком, наклонившись к цветку! Да, да, цветок опять расцвел! Воскрес! В чем причина? Нет, сегодняшняя ночь, похоже, навсегда врежется в мою память: чудеса за чудесами! И, словно услышав меня спиной, капитан сказал звонким голосом:

— Кстати, вот эти цветы, только они, амарант и гипосфила, семейство гвоздичные, реагируют на приближение клонга. Только они! — капитан задумчиво тронул лепестки и неожиданно рассмеялся — Что вы так смотрите, док? Все очень — просто — я же вижу ваше отражение в окне! А вы что подумали: еще один клонг? Не волнуйтесь: они стаями не ходят. Это одинокие волки. А, кстати, вы не задумывались, почему это ваша завша так рьяно защищала от вас эти цветочки? Эту, как вы говорили, ядовито-зеленую гадость?

И он снова рассмеялся. А вот это уже интересно — что же у них здесь, микрофоны установлены?

— Да она сама рассказала мне на собрании в горздравотделе! — опять угадал мои мысли капитан. — Так что не надо обижаться! Просто было распоряжение из Центра: распространить эти цветы во всех общественных местах и учреждениях! Вот и весь фокус! Словно и так на этих несчастных клонгов мало напасти, так вот теперь и эти цветочки!

— Несчастных! — передразнил другой капитан, с бластером. — Ты, Сергей, у доктора спроси: кого он несчастным считает — себя или… — и кивнул в сторону входа. Глаза его зло сузились — Несчастные! Пожалел! Мускулатура-то у них в момент вырастает, зато мозгов — ни грамма! Вот и творят черт-те что! Вот, например, сюда он в чем пришел? В пальтишке и пыжике? А где это он так приоделся, не знаешь? Это он продавца из Первомайского стопанул! И раздел! До трусов! А мороз — под тридцать! Как? Хорошо там до фермы недалеко, тот, бедолага, доскакал, а то бы чего? Труп? Нет, будь моя воля — собрал бы я всех наших подстилок — и на Сатурн, на шахты! работайте и плодите там клонгов сколько влезет! Нечего Землю всякими уродами засорять, у нас и своего мусора хватает!

— А почему его все время рвало? — спросил я.

— Да он же облученный был! — пояснил Егоров — Он же сначала на АЭС залез от преследования, аккурат в цех сборки радиоактивных блоков! И ведь дурак-дурак, а сообразил, что в больницу надо! А мы тоже хороши — в Богдановке его ждали!

— Да, а зачем он на пусковую-то рвался? — опять спросил я.

— А они, клонги, все туда рвутся — пояснил хмурый капитан с бластером. — Инстинкт у них, что ли, такой: как чуть мозги у них поедут… — и он повертел пальцем у виска — то сразу рвутся к ракетам.

— Улететь, что ли, хотят? Куда?

Капитан неуверенно пожал крутыми плечами.

— Тут к нам в группу лектор приезжал, говорил: к отцам их, значит, тянет. В космос. Только глупость все это! Кого из них охрана еще в запретке бластерами рассеет, кого — на стартовой. А те единицы, которым все же удается запустить двигатели и поднять ракету, тех уничтожает наша ПВО или, на околоземке — станции Межпланетного оборонительного комплекса.

— И все равно пытаются улететь… — задумчиво сказал другой капитан.

— Я же говорю — дураки! — повысил голос первый — Смертники! Изгои! На рудники, на Сатурн, вместе с мамашами… — он неожиданно закашлялся, наверное, простыл в засаде у Богдановки.

Да, клонг, клонг… В загоне ты оказался, клонг… Волком стал, одиноким, озлобленным волком. И, может быть, сегодняшней ночью, чувствуя как сжимается кольцо погони, ты впервые в жизни потянулся к теплу, к человеку, потянулся за помощью, за укрытием — и попал на меня. На доктора, который даже по профессии, я уж не говорю о призваний, должен привечать всех сирых и убогих. А доктор, выходит, тебя оттолкнул, отдал на распыл. И хотя я пострадал сам от тебя здорово, но нет у меня к тебе ни враждебности, ни обиды. На кого обижаться, если само твое появление на этом свете — это большой и больной вопрос: зачем ты родился, с какой-такой целью? Родился нелепо, нелепо просуществовал, наделал глупостей — но ведь не преступлений же, хотя раздеть на морозе — это преступление, не ведь, ты и сам не понял, что преступил? Или все-таки понял? — испугался еще больше, попал сюда, в больницу и отсюда уже не вышел, сгинул бесследно. Да, бластер — штука серьезная. Серьезная.

Вот, собственно, и вся история. Из неврологического отделения я выписался в конце февраля. Прав оказался — сотрясение мозга, хорошо хоть кости черепа остались целы. В марте уже вышел на работу. С Анной Ивановной ругаться не стал. Хотя сначала и подмывало, но она встретила меня с таким виноватым выражением лица, что я махнул рукой — а, ладно, замнем это дело! Ночные дежурства пока беру редко, голова по ночам все-таки побаливает. Да и потом… Вот, в последнюю ночь — дежурил, как нарочно опять вместе с Татьяной Федоровной — во втором часу ночи раздался звонок — и с ней вдруг самая настоящая истерика, да и меня, если уж честно, начало колотить как в лихорадке. И смех, и слезы — на улице больной ждет, какой-то гадости съел, отравился — а медсестру и доктора хоть сейчас в психбольницу отправляй. А вообще, все вошло в обычную колею. Единственное, что все-таки изменилось в моей жизни — я теперь добровольно поливаю те цветы. Ну, те, желтенькие. Правда, иногда все же возвращается мысль: а не забросить ли их куда-нибудь подальше!

Сергей Шалимов

ПАРЕНЬ С ТОРНО

Фантастическая повесть

— Берд, — укоризненно сказала мама, когда он протянул руку к тарелке с плодами кейво.

— Да, ма, — невинно отозвался Берд.

— Подожди немного, сейчас отец придет.

— Ну, ма, я голодный, как ошпеньтуа. А пока отец вернется с обхода, и картошка остынет.

— Ничего, ничего. Он уже должен подойти. — Она озабоченно посмотрела в окно. — А картошку мы подогреем.

Она захлопотала, схватила со стола блюдо с картофельным пюре и сунула его в коротковолновую печь. Пока мама проделывала это, на что от силы ушло десяток секунд, Берд умудрился все-таки стащить кейво и даже прожевать и проглотить его.

— Берд! — деланно рассердилась ма.

Но образцово-показательной выволочки не получилось. Хлопнула входная дверь, и вскоре в столовой появился глава семейства. Хмуро бросив взгляд на стол, прошел к умывальнику и начал мыть руки.

— Что случилось, Анджей? — Обеспокоилась ма.

— Черт меня подери! — Взорвался отец. — Будь я трижды проклят, если когда-нибудь смогу спокойно смотреть, как дросы разоряют наши поля. Младшие дьяволы из их рода опять понабежали на плантации. Я посмотрел издалека — ущерб от потравы кукурузы уже сейчас превышает несколько тысяч денежных единиц. А за то время, что я дошел до мэрии и заявил об этом, они наверняка угробили урожая еще больше.

— Что сделаешь, Анджей, — вздохнула ма, — колония дросов заплатит за потраву.

— На что мне их компенсация? Я хочу спокойно работать, чтобы мне никто не мешал, Иначе для чего мы летели сюда?..

Отец уселся за стол, на котором тотчас же появилось блюдо с горячей, дышащей паром картошкой. Отец словно нехотя положил себе на тарелку несколько ложек, добавил туда же салата и лениво начал ковыряться вилкой.

— Па, а почему бы не усилить напряжение тока на ограде? — спросил Берд.

— А что толку? — Тут же отозвался Анджей. — От диких животных ограда защищает поля, и защищает неплохо, а для дросов десяток тысяч вольт — приятная щекотка. И больше тоже нельзя. Ты ведь знаешь — существует конвенция, по которой на всем Торно не найдешь ни одного ствола оружия. А к нему приравниваются все устройства, способные нанести физический ущерб любому из четырех видов разумных существ, населяющих нашу планету.

Получив исчерпывающий ответ, Берд опустил голову, пряча лукавую улыбку. Как будто он сам не знает положение дел на Торно, но стоит только намекнуть кому-нибудь из взрослых на Конвенцию, так те сразу стушевываются, обида или злость отлетает от них со свистом пули, а на их месте приходит привычная апатия лояльности. Берд схватил один кейво и встал.

— Спасибо, ма, все было очень вкусно.

— Ты же ничего не съел, а был голодный, как ошпеньтуа, — удивилась мама.

— Уже сыт. Завтра экзамен по высшей математике, пойду готовиться. — И он выскочил из столовой.

Прежде чем закрыть дверь в свою комнату, Берд прислушался. Отец опять переживал случившееся, правда уже спокойнее, в который раз объясняя ма, как он подошел к кукурузному полю, как увидел бестолковых младших дросов. Как в очередной раз подумал, что мудрая природа недаром наградила высокоинтеллектуальных старших дросов такими глупыми симбиозниками, и что так им и надо, во почему, дьявол их бери, чужие проблемы приходится расхлебывать и людям.

Берд запер дверь и открыл окно. Он осторожно выглянул на улицу. Все спокойно. Оттолкнувшись от подоконника, он пролетел два этажа и мягко, словно кошка, приземлился на пластиковую дорожку.

Он бежал к кукурузному полю задами поселка, перепрыгивая через колючие кусты бижерии и блестящие в свете искусственной луны лужицы бездонных болотных ям.

Как он и предполагал, младшие дросы все еще безмятежно наслаждались минутами заслуженного отдыха. Несмотря на интеллект десятилетнего ребенка, а может и благодаря ему, им, видимо, благополучно удалось избавиться от опеки приставленного к ним старшего дроса. Одни из них, наевшись, грузно делали пробежку и поджав ноги к корпусу, прокатывались какое-то расстояние, приминая растительность, другие забрались в гущу кукурузы и, выдвинув свои телескопические руки, выбирали початки поспелей, а затем со смаком хрустели ими.

Берд отметил, что отец был прав: вытоптанные площадки на поле впечатляли. Если ждать, когда за ними придут старшие дросы, то можно остаться и без урожая.

Он надел перчатки из стекловолокна, укрепленные нитями из высокопрочной стали, которые закрывали руки почти до плеча, и выбежал на поле.

Первым его заметил один из молодых дросов. Он попятился назад и заверещал: — Человек, человек.

Судя по интонации, Берд понял, что этот парнишка помнит его по прежним детским стычкам. Все нюансы речи дросов Берд уловить не мог, несмотря на богатую языковую практику, но молодой дрос объяснял остальным, что этот человек — хороший боец и лучше с ним не связываться.

— Зачем вы сюда пришли? — Спросил Берд нарушителей кукурузной границы. — Вас ждут дома, уходите.

— Нам здесь хорошо. — Сказал взрослый дрос. — Ты можешь сам уходить.

— А я говорю — уходите отсюда, — разозлился Берд. — Это моя земля. Здесь мой дом.

— Твой дом далеко, — резонно возразил взрослый дрос. — А земля у всех одна.

Берд подумал.

— Растение, которое вы едите, сажал мой отец. Если вы уничтожите все эти растения, мы умрем с голода.

— Зачем вам так много растений? — Опять возразил дрос. — Все мы все равно не съедим, а то что останется, хватит и вам.

Берд понял, что спорить бесполезно. Понятие собственности младшим дросам неведомо. Как ни в чем не бывало они продолжали резвиться. Лишь несколько молодых сбилось в отдельную кучку и с опаской взирали на человека.

На своей родной планете младшие дросы выполняли две функции: участвовали в размножении и защищали своих симбиозников — старших дросов от хищных зверей. Постепенно с развитием машинной цивилизации необходимость для старших дросов в чьей-либо защите отпала, они теперь могли постоять за себя с помощью техники. Однако из этого не следует, что младшие дросы совсем утратили свои боевые качества. Туловище цилиндрической формы, покрытое толстыми роговыми пластинами, длинные гибкие и цепкие руки, которые младшие дросы могли выбрасывать вперед с большой скоростью и хватать практически любого противника на расстоянии в два-три метра, где клыки и когти не могли причинить вреда, все это делало их серьезными противниками. Один их глаз располагался посредине верхней половины туловища, спрятанный в глубине роговых пластин. Угол зрения был невелик, но этот недостаток вполне компенсировался повышенной защищенностью. Единственными, пожалуй, уязвимыми местами являлись органы слуха и обоняния, располагавшиеся на вершине туловища, поскольку головы у них, собственно говоря, как таковой не имелось. В случае точного удара сверху дросу вполне могли быть доставлены определенные неприятности. Однако кто из диких животных умудрится это сделать? Правда, ноги с подошвами полукруглой формы, обращенными окружностями б стороны, тоже были на удивление тонки и нежны. Но при опасности дрос втягивал их в туловище и Превращался в почти идеальный бронированный бочонок. Передвигаться в таком положении он, разумеется, не мог, но попробуй его возьми. А в давние времена вокруг ног младшего дроса обвивался туловищем старший дрос и таким образом пережидал в безопасности любые неприятности: от ураганных ливней до нападений стаи кровожадных хищников. Как в танке.

Берд подошел к ближайшему дросу и толкнул его рукой.

— Уходи.

Тот не шелохнулся. Разные весовые категории. Берд ударил его по ногам, и когда дрос накренился от боли, снова толкнул его, на сей раз успешно. Дрос завалился на бок и покатился по земле.

К Берду со всех сторон двинулись взрослые дросы.

Он отбежал на самую большую утрамбованную площадку, где легче было передвигаться, и занял боевую стойку. Незваные гости, возможно, не хотели причинить ему серьезного вреда, но проучить явно желали. Круг сжимался. Следуя вековым боевым и охотничьим традициям, дросы действовали наверняка: когда противник будет обложен, как волк флажками, разом выскочат несколько пар рук и намертво прижмут его к земле. А там, может быть, его потом спеленают местными лианами и оставят лежать до тех пор, пока не придут соплеменники Берда и не освободят его, а может быть, Берда здорово потрепят и отпустят восвояси. Это уж какая фантазия дросам в головы придет.

Но он не стал дожидаться подобной бесславной развязки. Берд подскочил к ближайшему дросу и, поднырнув под выскочившую его левую руку, схватил ее, резким ударом по ногам опрокинул врага, молниеносно развернувшись, оглушил. Через мгновение он уже стоял спиной к поверженному противнику, готовый к новым поединкам.

Следующему дросу он позволил схватить себя за руки, и когда жилистые лапы крепко уцепились в его перчатки, Берд оттолкнулся от земли и обрушил на эти лапы одновременный удар двумя ногами. Дрос от неожиданности и боли взвизгнул и отпустил Берда. Что ему и требовалось. Та же подсечка, тот же удар по верхней части туловища. Остальные сообразили в чем дело и быстро окопались. Берда это только раззадорило. Он прошелся по «головам» неподвижных «жестяных бочонков», как звали их поселковые ребята, варьируя удары ногами и руками.

Молодые дросы семенили по полю, наступая друг другу на лапы. Берд отошел в сторону и подождал, когда придут в себя взрослые особи.

— Уходите, — сказал он им. — И не приходите сюда никогда.

Шесть здоровых полуторастокилограммовых «бочонков» постояли, поверещали и двинулись прочь.

Когда на следующий день в колледже появился секретарь мэрии, пришедший за ним, Берд понял, что вчерашнее небольшое приключение в тайне сохранить ему не удалось.

Его вызвали прямо с экзамена. Самое обидное заключалось в том, что билет, доставшийся Берду, содержал вопросы, ответы на которые он хорошо знал. И добрых полтора километра, расстояние до мэрии, где собрался срочный Конвент, он чисто по-детски переживал это. Но как оказалось, ему пришлось в этот день пережить не только это.

Судя по обращенным к нему лицам, сосредоточенным и хмурым, члены Конвента уже успели обсудить пикантную ситуацию, в которую по молодости и глупости втянул земную колонию Берд.

— Садись, — сказал ему мэр Стивен Райе и показал на стул.