Помоги проекту - поделись книгой:
Бродяга
(Метагалактика — 1/93)
Алексей Курганов
НОЧНОЙ ПОСЕТИТЕЛЬ
В тот декабрьский вечер я, как обычно, к шести часам вечера приехал в больницу на дежурство. Декабрь, по-моему, не самый лучший месяц в наших краях, имею в виду погоду. Вот и в тот вечер на дороге был сильный гололед, мела поземка. Над крышей моего старого «жигуленка» тускло мерцали холодным цветом далекие звезды, а перед самым поворотом к больнице фары выхватили из чернильной темноты (дорога наша, как, впрочем и большинство дорог в сельской местности, совершенно не освещается) контуры одиночного барака, в котором до недавнего времени жил веселый народ дорожные рабочие, которые, так и не достроив дорогу на Ильинку, уехали с первыми заморозками, и теперь в бараке никто не жил, вид у него был откровенно заброшенный, неприятно черневший провалами выбитых окон.
Да и сама больница встретила меня довольно унылой, будничной картиной: как и всегда, по коридору, томясь от безделья, слонялись больные, которых мы относим к категории ходячих, дежурная медсестра занималась вечерней раскладкой лекарств. Хотя, если откровенно, раскладывать-то особо нечего: даже элементарный анальгин в последнее время поступает с перебоями. По старенькому «Рекорду» в буфете показывали каких-то патлатых, орущих в микрофоны юнцов, а в горшках на подоконниках пылились кактусы и с месяц назад привезенные из города нашим завхозом какие-то непонятные, ядовито-желтые цветы, которые я подумывал как-нибудь незаметно для нашей «завши», зав. отделения, по-командирски суровой и по-деревенски пышнотелой Анны Ивановны, страстной пропагандистки разведения в больнице всей этой больничной флоры… «Как вы не понимаете, Андрей Андреевич, что цветы, живые, заметьте, живые цветы, для больных представляют в некотором роде психотерапевтическое средство!» — «Да понимаю, понимаю, Анна Ивановна, но уж извините, больно казенный вид у ваших одуванчиков, или как их там…» — «Это амарант и гипосфила из семейства гвоздичных! А вы, Андрей Аркадьевич, оказывается, довольно злой человек…» итэ дэ, и тэ пэ. В общем, незаметно для Анны Ивановны я подумывал спровадить все эти «амаранты» куда-нибудь в другое место. Лучше всего — на помойку. Тем более, что у последнего увлечения Анны Ивановны, этой самой ядовито-желтой гадости, вид в последние дни был чересчур унылый, по-моему, эти цветы начали увядать, хотя особых причин для этого не было…
Дежурство проходило как обычно, без особых волнений и без ЧП. В восемь «скорая» привезла и после моего осмотра увезла в город, в хирургическое отделение, молодого парня с «острым животом». Было похоже на язвенную болезнь желудка, но кто знает — вдруг начинается аппендицит или прободение? Так что, как говорится, от греха подальше! Чуть позже пришла старушка. «Голова, милок, болит. А уж как кашляю, как кашляю!» После осмотра и обследования я поставил ей диагноз: токсическая форма гриппа и отправил в третью палату, там как раз утром освободилось место. Кто-то, возможно, удивится такому диапазону диагнозов — от язвенной до гриппа — но ничего особенного здесь нет: больничка наша обычная, сельская, пятьдесят коек, и для жителей окрестных деревень мы с Анной Ивановной терапевты, и хирурги, и гинекологи, и Бог весть чем нам еще приходится заниматься еще. Нет, сложных больных, конечно, отправляем в город, там специализированные отделения, ну, а если считаем, что можем справиться сами, то оставляем у нас. Так что работа достаточно интересная, работать можно, да и само здание больницы, хотя и построено полтора века назад здешним помещиком-доброхотом Ильей Павловичем Шапошниковым, но все еще довольно крепко и еще простоит, пожалуй, не один десяток лет. Здесь как раз впору по-стариковски посетовать: да, умели раньше строить, умели, не то что сейчас. А, впрочем, действительно умели: стены в нашей больничке толстенные, в три кирпича, так что тепло держат — будь здоров! Перекрытия и стропила на крыше из лиственницы, вечное дерево, рамы на окнах высокие, двойные. Отдельно можно сказать про двери, это краса и гордость больницы, если о наших дверях хотите узнать более подробно, почитайте «12 стульев» Ильфа и Петрова, наши двери — копия альхеновских.
Нет, больничка наша очень даже ничего, но зато этого не скажешь о месте, в котором она расположена. Представьте себе: огромный одичавший парк, почти лес, на самом краю деревни, и вот в самом центре этого парка-леса — мы. С освещением плоховато, всего два фонаря: один у съезда с дороги на Ильинку, другой — прямо перед больничным крыльцом. Честно сказать, в первые месяцы меня порой просто жуть брала, особенно зимой, когда у нас смеркается в четыре-пять пополудни. Бывало, глянешь в окно, а там — черные мрачные стволы и какой-то мертвенно-сизый свет между ними. И все. Ни огонька, ни звука, кроме тоскливого завывания ветра в оставшейся от дымохода трубе, все собираюсь ее разобрать, но никак руки не доходят. Даже когда работяги-дорожники в том бараке жили и то как-то повеселее было: то огонек мелькнет, то кто-нибудь по пьянке «русскую народную» исполнит во всю мощь своих закаленных легких. Все-таки людьми пахло. А сейчас — бр-р… Но время шло, и я постепенно к этой дикости привык, и сейчас даже испытываю странное удовольствие: там, за стеной — холод и мрак кладбищенский (не подумайте, что намекаю на то, как мы здесь лечим; Вырвалось исключительно из-за красного словца), а здесь — тепло, светло и, как говорится, мухи не кусают. Что ни говорите, в таких элементарных житейских удобствах тоже есть своя прелесть!
…ОН появился на пороге больницы что-то около полуночи. Пришел сам, как говорят врачи и моряки — своим ходом. Я и это время как раз находился в приемном покое, от нечего делать листал какой-то литературный журнал, оставленный здесь одним из больных. Больница уже давно спала, даже самые неугомонные — старики из седьмой палаты, — и те угомонились. Было тихо, и поэтому резкий двойной звонок от входной двери прозвучал до того неожиданно, что я вздрогнул, вскинул голову и взгляд мой случайно
В приемный покой, сонно зевая, вышла-выкатилась медсестра, Татьяна Федоровна, пожилая спокойная женщина, размерами, пожалуй, не уступающая нашей «завше». Я услышал как звякнул старинный, еще дореволюционной ковки, засов, услышал недовольно-сонное бормотание Татьяны Федоровны, отложил в сторону журнал (в котором все равно было нечего читать) и, в общем-то, с недовольным видом, повернулся к двери.
Следом за Татьяной Федоровной в дверном проеме показалась сгорбленная фигура. Мужчина. Судя по комплекции, по осанке — лет сорока-сорока пяти. Одет обычно: пальто с каракулевым воротником, пыжиковая шапка, зимние сапожки. Обеими руками держится за живот. Голыми руками, перчаток нет. Я удивился: в такой мороз — и без перчаток или варежек? Потерял? Пьяный? Да, судя по тому как он время от времени качается из стороны в сторону, как нетвердо стоит на ногах — пьяный…
— Откуда? — спросил я мужчину.
— Да молчит! — ответила за него Татьяна Федоровна — Застыл, что ли?
И в это время мужчина поднял голову. У меня пересохло в горле. На меня смотрел глубокий, если не сказать — древний, изможденный до крайности старик. Низкий скошенный лоб, бескровные кривые губы, волосы цвета пепла. Жуткие морщины по всему лицу, я никогда не видел таких ужасных, уродующих лицо морщин. Но самое страшное ожидало меня впереди, и когда я глянул под глубокие, мощные надбровные дуги, то с трудом заставил себя не вскрикнуть. Глаза у мужчины были
Он стоял и ждал. А я молчал. Я не мог говорить. Язык почему-то вдруг отказался слушаться меня, да и что, собственно, я должен был сказать? Я вдруг ощутил себя в каком-то странном, сюрреалистическом мире. На миг я почувствовал себя подопытным кроликом, над которым кто-то дьявольски хитрый, изощренный в этой своей хитрости, задумал поставить эксперимент. И этот хитрый находился рядом. Я чувствовал его силу надо мной, но в чем она выражалась — убей Бог, не понимал. Знаете, бывают такие состояния: внешне вокруг тебя все вроде бы привычно-спокойно, все буднично, все так, как было и будет всегда. Но все-таки что-то не так. Какая-то тревога, какое-то неясное ощущение реальной опасности буквально витает в воздухе. Вот такое состояние испытывал и я, стоя истуканом перед этим престраннейшим посетителем.
Не знаю, как долго продолжалось бы наше обоюдное молчание, но, к счастью, в приемном покое находился и третий человек и этому человеку не хотелось, на ночь глядя, размышлять о разных-всяких странностях. А хотелось Татьяне Федоровне лишь одного — спать, спать, спать.
— Ну, садись, коль пришел! — буркнула она и, не таясь, смачно зевнула — Носят же черти, на ночь глядя…
— Да, да! — опомнился и я — Прошу! Проходите, садитесь! Замерзли?
Незнакомец не ответил, отрешен по глядя куда-то мимо меня. Может ненормальный, мелькнула мысль. Психколония всего в десяти километрах, Нет, понятно, что обычный, нормальный человек, со здравым рассудком сейчас, конечно, на такую дорогу не решится. Да и зачем ему, нормальному, тащиться ночью по глухому лесу в такую даль? На меня посмотреть? А, с другой стороны, этот нормальный одет-то как раз во все нормальное. Так что «психушкой» здесь все-таки не пахнет. Тогда что? Пьяный? Все-таки пьяный?
— Слушаю вас, гражданин? Что болит?
А он опять — ноль эмоций, по-прежнему пялился за мою спину. Мне очень хотелось оглянуться, но я же буквально несколько секунд назад смотрел туда, Ничего интересного — окно, на подоконнике — цветок, за окном — темнота… А что если он от кого-то прячется? От кого? От милиции? Рецидивист? Но ведь обычно, нас, врачей, предупреждают заранее о возможных «нежелательных» посетителях. Тем более я только вчера видел Вальку Фильшина, он бы меня наверняка предупредил и по дружбе, да и по должности: Вальке в том месяце, наконец, дали майора и теперь он зам. начальника уголовного розыска. Правда, мы с ним согрешили коньячком, но неужели отличный марочный армянский коньяк начисто отшиб грозе уголовного мира его превосходную память?
— Пить… — вдруг произнес странный незнакомец.
Нет, опять не то. «Произнес», «сказал», «шепнул»… Не то! Он не произнес и не сказал, и уж тем паче не шепнул. Это был какой-то… что-то вроде полувыдоха-полустона!. Нечто начисто лишенное тембра и интонации, я уже не говорю об акценте и прочих лингвистических тонкостях. Я — смешно подумать, хотя это сейчас, только сейчас смешно подумать! — почему-то сразу подумал, что у него сильнейшая ангина. И в самом деле, почему у человека не может быть ангины? Ведь он же в больницу пришел, а не в магазин или, скажем, клуб. Хотя зачем ему туда идти — магазин уже давно закрыт, а клуб вообще не работает, некому там работать, нет сейчас дураков работать за сто рублей в месяц. Так что все логично: ангина — больница…
— Пить… — снова вздохнул-простонал мужчина.
— Татьяна Федоровна, чаю! Горячего!
— Шатаются по ночам… — пробурчала Татьяна Федоровна, совершенно не скрывая своего настроения перед мужчиной (какой смысл в моих лекциях по медицинской этике и деонтологии перед нашими медсестрами и санитарками? Что думают — то и говорят? Ну, что поделаешь с такой вот непосредственностью?).
— Ну, так я слушаю… — снова сказал я, но в этот самый момент страшная судорога прокатилась по лицу мужчины, на мгновенье расправила морщины и на меня вдруг глянул довольно симпатичный юноша! Да, от силы лет шестнадцати — восемнадцати! Перемена эта была столь быстротечна, что я даже и не понял, что произошло. Тем более; что тут же складки-морщины появились снова, снова налились цианотичной синевой — и передо мной опять сидел старик! Но на этом неожиданности не закончились: судорога перекатилась на тело, сломала мужчину в поясе, он, то ли застонав, то ли заревев, переломился пополам и издал утробный, какой-то звериный звук И сразу же изо рта его фонтаном в пол ударила струя рвоты. Боже мой, как же его рвало! Рвотные массы в считанные секунды залили весь пол, а его, бедолагу, все рвало, рвало. И дело-то даже было не в этом вселенском потопе, а в том, что рвотные массы светились! Точнее сказать — флюоресцировали? И опять, опять все это длилось буквально считанные секунды, флюоресценция начала меркнуть, от пола поднялся, не знаю — пар, туман, дым с приятным озоновым привкусом — и когда этот «пародымотуман» рассеялся, на полу ничего не было! Ни капли! Перед глазами опять был знакомый, потертый, коричневого цвета, с каким-то дурацким орнаментом линолеум.
Есть такое выражение: «на человека нашло». Так вот — в тот момент на меня нашло. Это было что-то вроде сомнабулического оцепенения, когда выглядишь вполне нормально, но мозг твой парализован и ты не ориентируешься ни во времени, ни в пространстве. Я не знаю, сколь долго продолжалось это со мною, но вышел я из такого состояния лишь тогда, когда почувствовал, как кто-то коснулся моего правого плеча.
— Андрей Аркадьевич, что с вами?
Я поднял глаза, взгляд мой зацепился за подоконник. Я уже знал, что там увижу, и не ошибся: цветок умер. И я был уверен в том, что это было связано с появлением странного посетителя.
Должно быть, вид у меня был все-таки достаточно обалдевший, потому что Татьяна Федоровна как-то уж очень подозрительно глянула на неподвижно сидевшего на кушетке посетителя и почему-то протянула чашку с чаем не ему, а мне.
— Чего здесь этот пьяница натворил?
— Какой пьяница?
— Какой… Вот такой! — и решительно ткнула пальцем — Разве не чувствуете как от него разит?
А ведь действительно — был запах, был! Я втянул воздух носом. Еще раз. — Нет, это не алкоголь! Запах хотя и достаточно резкий, но с ощутимым сладковатым привкусом. Эфир! Да, да, именно эфир! Выходит, что этот… что он — токсикоман! Тогда все понятно — надышался эфиром, одурел, выпил какой-то флюоресцирующей краски… Момент, момент… А куда же в таком случае подевались рвотные массы?
В этот момент странный посетитель опять поднял голову. Лицо его приобрело уже более осмысленное выражение. Ненависть и злоба — вот что было сейчас написано на нем. Я подумал, что сейчас он может запросто полезть в драку.
— Но-но! — сказал я на всякий случай — В милицию захотел?
Что я говорил! Какая милиция! Только в этот момент я понял всю незавидность моего положения. На самом деле: до ближайшего милиционера, точнее — до его дома — пятнадцать километров, да и хорошо если Егоров дома. Так что, по сути дела, я один на один с этим… пьяницей, наркоманом, токсиком, короче — ненормальным. Татьяна Федоровна не в счет, больные тоже ничем не помогут, как нарочно подобрались одни старики со старухами, самому молодому — семьдесят два, да и тот еле шевелится: двусторонняя пневмония… Плюс ко всему он явно сильнее меня, мощный торс и сильные руки угадываются даже под пальто. И если это действительно психически больной токсикоман, то сил у него хватит на десятерых как я…
— Воды! — выдохнул-простонал незнакомец — Быстрей-быстрей!
— Быстрей… — проворчала Татьяна Федоровна (какое счастье, что она пока еще ничего не понимала!) — Не в ресторации!
Но чашку, тем не менее, протянула. Незнакомец бросил на чашку сторожкий взгляд, ноздри его чуть расширились,
— Нет. Просто воды. Если нет дистиллированной — просто воды. Аш два о. Водопроводной. С примесями. Но лучше дистиллированной! Вы поняли меня?
Он впервые за это время произнес такой длинный монолог, состоящий из коротких,
Татьяна Федоровна вопросительно-удивленно посмотрела на меня и вдруг лицо ее исказила еще полностью не осознаваемая, но все же тревога. Нет, нет! Сейчас она поймет, запаникует, закричит…
— Да-да-да! — чуть было не закричал я сам — Дистиллированной, только дистиллированной! У нас ведь была бутыль?
— Так это ведь на складе! — проскулила Татьяна Федоровна и вдруг моментально обиделась. — Откуда я знала, что понадобится! До утра, что ли, не может подождать?
— Татьяна Федоровна! — прикрикнул я.
— Иду, иду! — нет, она все-таки в тот момент сильно обиделась, и даже почему-то больше на меня, чем на незнакомца. — Шляются, черти, на ночь глядя. Иди вот теперь… А зарплата всего восемьдесят рублев.
Как только за ней закрылась дверь, незнакомец неожиданно цепко схватился за мою правую руку. Да, в своих предположениях я не ошибся: хват у него был отменный, не ниже перворазрядника по борьбе. Боже мой, подумал я с удесятерившейся тоской, а если придется драться?
— Вы
Я откинулся на спинку стула, сунул левую руку в карман халата, нащупал чехол, в котором еще со студенческих времен, с тех самых времен, когда на Казанском сильно пошаливали гомики, гомосексуалисты, а у меня не было общежития и приходилось каждый день ездить домой, так вот с тех времен и появилась у меня привычка всюду носить с собой скальпель. Терпеть не могу поножовщины, но, похоже, начинается первый раунд, и голыми руками мне его не выиграть…
— Вы
Хватка вдруг ослабла, он моментально посерел, по всему лицу выступил обильный пот, и новая, еще более яростная судорога навалилась на него, начала ломать тело.
— А-а-а!
И новый фонтан рвоты ударил из его разодранного судорогой рта. На этот раз никакой флюоресценции не было напротив — рвотные массы были густыми и иссиня-черными, удивительно напоминавшими нефть. И опять я не успел ни в чем разобраться, как все начало дымиться, испаряться, исчезать…
— Да что сегодня с вами, Андрей Аркадьевич? — наплыл на меня откуда-то издалека знакомый, встревоженный голос. Кто это? И почему так болит голова?
Я с трудом открыл глаза. Стены, белый потолок. Шкаф. Рядом с моими глазами — дрожащее лицо Татьяны Федоровны. Ее глаза. Почему она так смотрит?
— Что с Вами, Андрей Аркадьевич? Заболели? Опять грипп привязался?
— Где этот?
— Да где ж ему быть! — в ее голосе опять появились нотки раздражения. — А уж воняет-то, господи, сил нет! Пьянчужка чертов! И чего ж только не жрут!
Да, Татьяна Федоровна была права: в «приемнике» опять стоял резкий запах эфира.
— Да осторожней! — это она уже незнакомцу. — Ишь, как горит-то! Ну, похмелись, похмелись!
Незнакомец жадно выхватил из ее руки мензурку, даже не выпил — бросил содержимое в рот, вздрогнул и отвратительно, не стесняясь, громко отрыгнулся. Да, ему стало полегче, даже отвратительные морщины на лице, казалось, немного расправились. Он откинулся к стене, закрыл глаза, начал тихонько подхрапывать.
— Уснул, что ли? — спросила Татьяна Федоровна.
— Уснул — ответил я, ни на секунду не сомневаясь, что он не спит. Конечно не спит. Я чувствовал, я каждой клеткой своего тела ощущал, что он внимательно следит за мной. Нет, это не больной. Кто — не знаю, но не больной. И потому надо немедленно сообщить Егорову. Легко сказать — «сообщить» Как! Он же своих закрытых глаз с меня не сводит! А что если… В общем, появился у меня один план…
Он словно угадал мои мысли, открыл глаза. В тех глазах было безумие.
— Еще! Еще дистиллированной! — потребовал он, не сводя с меня глаз. Ладно, подумал я, была не была…
— Значит, так! Татьяна Федоровна! У нас там воды мало…
Татьяна Федоровна открыла было рот, но я решительно перебил ее.
— Да, мало! Позвоните в аптеку. — Я сделал над собой усилие. — Да, в аптеку, Егорову! Скажите, чтобы привез немедленно!
Татьяна Федоровна не двигалась с места и смотрела на меня так, словно я вот тут же сошел с ума. Я и сам понимал, что разгадать мой замысел смог бы даже первоклассник: какая может быть аптека в пол-первого ночи! Да, конспирация моя была липовой, я уже приготовился к разоблачению, сжал в кармане скальпель, но — странное дело! — незнакомец на мои слова никак не прореагировал, во всяком случае — внешне, все так же сидел, привалившись спиной к стене и, казалось, опять впал в свой непонятный транс.
— Немедленно! Вы поняли меня, Татьяна Федоровна?
Медсестра открыла было рот, но я так посмотрел на нее… Как? А черт его знает — как! Главное, она тут же рот закрыла, как-то непонятно закаменела всем своим добродушным лицом и только тоненькая голубая жилка над ее правым глазом часто-часто запульсировала. Татьяна Федоровна, добродушная и ворчливая, умудренная прожитой жизнью и все равно недалекая, так вот Татьяна Федоровна, наконец,
— Хорошо, Андрей Аркадьевич — произнесла она спокойно, до того спокойно, словно находилась у постели тяжелого больного. — Все сделаю. Все, — подчеркнула она, — что вы сказали. Можно идти?
Я лишь слабо махнул рукой. Татьяна Федоровна степенно повернулась к двери и, так же не спеша, вышла в коридор. В последний момент все-таки не удержалась, оглянулась, и я увидел, что у нее мелко-мелко дрожит подбородок… Да, только бы Егоров был дома, только бы был! Если она сейчас дозвонится, то Егоров будет здесь минут через десять-двенадцать, тем более что совхозное начальство, наконец-то, раздобрилось и в прошлом месяце выделило старшему лейтенанту милиции, товарищу Егорову Николаю Ивановичу, женатому вторым браком, имеющему троих детей и застарелую язву желудка, совершенно новый «газик».
И тут меня пробил озноб. Это невозможно объяснить, но я понял, что этот
Наркоман, психбольной, рецедивист, теперь еще и телепат, — Мне вдруг стало, как говорит моя дочь, все по фигу. Разоблачен? Тем лучше! Значит, подошла пора раскрывать карты и перестать, притворяться! А если терять нечего, то пойдем-ка ва-банк!
— Кто вы? — спросил я напрямую — Откуда? Фамилия? Документы есть?
Он молча поднялся. Я тоже встал, напряг руку со скальпелем. Начинается последний раунд…
Нет, он повернулся ко мне спиной, неуверенно шагнул к двери на улицу.
— Куда же вы? — растерялся я. Ожидал нападения, а он — назад, в мороз, в темноту!
Он схватился за дверную ручку, потянул на себя. Дернул сильнее, потом еще, еще… Бесполезно. Я вспомнил, что Татьяна Федоровна то ли предусмотрительно, то ли случайно унесла с собой ключ. Незнакомец навалился на дверь плечом, зарычал от натуги. Какое там! «Дверные механизмы были слабостью Альхена». Нет, что за молодец у нас «завша»! Я бы дурак, уже давным-давно сменил эти крепостные ворота на какую-нибудь фанерно-пластиковую легкомысленность, слетающую с петель от одного прикосновения.
Каюсь, мелькнула у меня спасительная мысль пойти, взять у Татьяны Федоровны ключи и выпустить его на улицу. Так сказать, на свободу. Но… Но куда он пойдет на этой свободе? Кого встретит? И что наделает? Так разве можно его отпускать?
И я решительно шагнул наперерез.
— Успокойтесь! — и, не увидев удара, отлетел в угол, сбив по пути новейший стерилизатор. Стерилизатор рухнул набок, что-то внутри него лопнуло, зазвенело, и вот этот звон вызвал во мне настоящую бурю бешенства. Дело еще и в том, что мне самому пришлось ездить за этим стерилизатором, тратить нервы, которые, как известно, не восстанавливаются, и вот теперь эта…, извиняюсь, этот гражданин, вернее, с помощью этого гражданина. В общем, негодяй! Какое он имеет право распускать руки!
— Ну, гад!
Услышала бы Анна Ивановна как я величаю больного — ее бы наверняка удар, или, как говорит завхоз наш, Кузьмич, «кондратий» хватил. Только какой же это больной! Это бандит, а не больной!
Я вскочил на ноги. Короткий бросок. Нырок под его правую руку. Удар! Ну, приятель, теперь твой черед таранить лбом стены!
…И опять я отлетел в тот же угол, задел поверженный стерлизатор, отозвавшийся на удар жалостливым позвякиванием. Как же так? Первый разряд по боксу — не шутка! И хотя я давно уже не заходил в спортклуб и заметно подрастерял форму, но ведь четыре года интенсивных тренировок чего-нибудь должны значить! Или, действительно, у меня теперь одна надежда — на холодное оружие? Но нападать с ножом на безоружного человека — извините, пардон, не так воспитан. Хотя, возможно, это дурацкое воспитание и будет стоить мне жизни… Я поджал ноги, и тут в поле зрения вдруг попал тот цветок. Вернее, какая-то обгоревшая былинка. Цветок, былинка… А, плевать! И я опять бросился вперед…
На этот раз от удара я все-таки ушел, перехватил его руку, заломил назад резким рывком. Я опять переборщил, рывок был настолько резким, что у него должно было порваться сухожилие или даже сломаться предплечье. Я понял это слишком поздно: почувствовал под рукой хруст костей (очень неприятное, доложу вам, ощущение) и правое предплечье незнакомца безвольно
— А теперь сядьте — устало сказал я. Незнакомец молча (Господи, хоть бы охнул, хоть бы скривился! Неужели ему не больно? Да не может такого быть! Нормальный он, ненормальный — любой человек должен реагировать на боль! А этот — нет! Крутом одни чудеса, совершенно молча занял свое прежнее место — на кушетке, отвалился к стене. Надо ему шину наложить.
В это время зазвонил телефон. Я схватил трубку, не отрывая, однако, взгляда от здоровой, левой руки незнакомца.
— Николай Иванович? Да, да, Быстряков. Да, здесь. Что? Нет, ничего, побоксировали немного. Я ему руку сломал, правую. Как-как? Сейчас шину буду наклады…
Страшной силы удар обрушился на мой затылок Казалось, череп развалился на две половины. Последнее же, что я увидел: его левая рука оставалась спокойной. Значит, бил он правой! Но этого не могло быть! Не могло! Я же сам, можно сказать — собственноручно чувствовал перелом! Он не мог! Не мог!
Спать. Как это хорошо, как приятно и полезно — спать. Зачем мы вообще просыпаемся? И во сне можно слышать звуки, видеть окружающий мир, но видеть все это в приятном для спящего, в розовом свете. Спать. И не нужно трогать меня, если уж вам так хочется — стойте и смотрите на меня, на спящего… Вот опять звуки, опять… Что за наказание? Такое ощущение, что мне с обеих сторон дышат в уши. Прекратите? Прекратите! И не нужно меня трогать! Оставьте меня в покое! Я хочу спать, спать, спать…
— Моргнул вроде. Ну и ладненько… Крепко он его саданул-то. Как еще череп выдержал! Крепкие затылки у наших эскулапов, елочки-палочки. Крепкие.
Поделиться книгой: