— Моя жена оставляла следы по всему дому, — задумчиво продолжал я, созерцая запертую на засов дверь в подвал.

Синтия ничего не ответила.

— Но я упорно ни о чем не подозревал.

— Этого не может быть. Ты не мог ничего не замечать.

— Скажем так, я замечал, но осознал это гораздо позже. Когда ты молод, ты занят больше самим собой, не присматриваешься к другим людям, не стараешься их понять, тебя еще не обманывали и не предавали, и ты еще слишком наивен, лишен цинизма и подозрительности, то есть качеств, необходимых, чтобы стать хорошим детективом.

— Хороший детектив, Пол, обязан разграничивать личную жизнь и работу. Я бы не потерпела мужчины, который бы за мной шпионил.

— Я в этом не сомневаюсь, особенно принимая во внимание твое прошлое.

— Да пошел бы ты куда подальше.

Один ноль в пользу Пола. Я сдвинул засов.

— Теперь твоя очередь!

— О’кей. Жаль, что ты не прихватил свой пистолет. — Она отдала мне «смит-вессон» и открыла дверь в подвал.

— Может, сбегать наверх за винтовкой?

— Никогда не полагайся на только что найденное и неопробованное оружие — так сказано в инструкции. Давай предупреждение и прикрой меня.

— Полиция! — крикнул я в темный пролет. — Выходите на лестницу! Руки на затылке! — Если вдуматься, то в этой военной команде больше смысла, чем в общепринятой «Руки вверх!»

Внизу никто не появился, так что Синтии пришлось спускаться по ступеням.

— Не включай пока свет, — тихо предупредила она. — Я рвану направо. Выжди пять секунд.

— Это ты задержись на секунду, — возразил я, выискивая взглядом, чем бы зашвырнуть в темноту проема. Но не успел я протянуть руку за облюбованным для этой цели тостером, как Синтия уже сорвалась с места и помчалась вниз, перепрыгивая через несколько ступенек. Внизу она резко метнулась вправо и исчезла из поля зрения. Спустившись следом за ней, я прыгнул влево и встал в позицию для стрельбы, целясь в темноту.

— Эй, Джон, прикрой нас! — крикнул я, нагоняя, по рекомендации капитана Кэмпбелл, ужас на противника. К этому моменту он, как я полагал, был сломлен и трясся от страха.

Так или иначе, Синтия не выдержала и, взбежав наверх, повернула выключатель. Подвал тотчас же залило слепящим флюоресцентным белым светом, который напоминает мне не о самых приятных местах. Синтия спустилась вниз, и мы с ней стали осматриваться.

В подвале имелся стандартный набор необходимого оборудования, как-то: стиральная машина, сушилка, верстак, накопитель, система отопления, кондиционер и так далее. Пол и стены были из голого бетона, на потолке — только светильники, трубы и электропроводка.

Мы осмотрели верстак и темные углы, после чего стали разглядывать щит, укрепленный металлическими костылями на стене справа от верстака, сплошь увешанный при помощи штырей спортивным инвентарем: теннисными ракетками, лыжами, бейсбольными битами, масками и ластами для подводного плавания, баллонами с воздухом и прочими приспособлениями для физического развития и отдыха. Все было хорошо продумано и в полном порядке. Во всю высоту щита, то есть футов[6] в восемь сверху донизу, был привинчен шурупами рекламный плакат из картона, на котором в полный рост красовалась Энн Кэмпбелл собственной персоной, облаченная в полевую капитанскую форму, при полной боевой выкладке, с радиотелефоном возле уха, картой в одной руке и «М-16» в другой. И, хотя лицо ее и было для камуфляжа перепачкано краской грязного оттенка, только евнух не ощутил бы некоторого сексуального волнения, глядя на портрет. Надпись сверху гласила: «Время найти свое место в жизни». Внизу было написано: «Сегодня же обратись в вербовочный пункт». Подразумевалось же, по всей видимости, что-то вроде: «Тебя ждут встречи с лицами противоположного пола в самой экзотической обстановке, ночевки в лесу, совместные купания в ручьях, самый тесный контакт на открытом воздухе при полной свободе действий».

Возможно, ничего такого и не подразумевалось, а просто разыгралось мое сексуальное воображение, но я полагаю, что специалисты по рекламе, придумавшие этот плакат, знали, какой подтекст в него вложить, чтобы расшевелить низменные инстинкты созерцающего их продукцию, в данном случае — мои.

— Что скажешь? — кивнув на плакат, спросил я Синтию.

— Хороший рекламный плакат, — пожала она плечами.

— А ты видишь вложенный в него сексуальный подтекст?

— Нет. Из чего это следует?

— Он возникает невольно в подсознании, объяснить это невозможно.

— Объясни все же, чтобы я ухватила мысль.

Охваченный неожиданной идеей, я не смог сдержаться.

— Понимаешь, здесь запечатлена женщина с винтовкой. Винтовка как бы символизирует пенис, подменяет его. Карта в руке женщины и часы, на которые она смотрит, символизируют ее подсознательное стремление к сексуальной связи, но не абстрактной, а в определенном месте и в определенное время. Она разговаривает по радиотелефону с мужчиной, сообщает ему свои координаты и говорит, что у него есть пятнадцать минут, чтобы найти ее.

Синтия взглянула на свои наручные часы и сказала мне:

— Я думаю, нам пора сматываться отсюда, Пол.

— Правильно, — согласился с ней я.

Мы уже начали подниматься по ступенькам, когда я вдруг оглянулся назад и сказал:

— Знаешь, а ведь получается, что наверху площадь пола значительно больше.

Мы разом повернулись и направились к деревянному щиту, скрывавшему стену. Я постучал по нему, пощупал, но он казался довольно прочным, сколоченным из плотно пригнанных одна к другой панелей размером четыре на восемь футов и заключенных в каркас. Я взял с верстака длинное шило и просунул его в отверстие, просверленное для крючка. Углубившись дюйма на два, острие шила уперлось во что-то твердое. Я поднажал, и теперь острие проникло во что-то податливое, не похожее на бетон.

— Это фальшивая стена, — сообщил я Синтии.

Она не отозвалась, и я, обернувшись, увидел, что взгляд ее впился в плакат. Синтия кончиками пальцев потянула на себя его деревянную рамку, и плакат плавно повернулся на скрытых шарнирах, обнаруживая за собой темное пространство. Я подбежал к ней и встал рядом, на границе между ярким белым светом и чернотой.

Через несколько секунд, за которые нас, к счастью, не превратили пулями в решето, мои глаза привыкли к темноте развергшегося перед нами пространства и начали различать отдельные предметы в помещении, оказавшиеся мебелью. В углу комнаты светился циферблат электронных часов, и я вычислил, что ширина комнаты — около 15 футов, а длина — приблизительно 40–50, что равняется фактически расстоянию между передней и задней стеной дома.

Я отдал Синтии ее пистолет и попытался нащупать на стене выключатель, высказав при этом предположение, что вот здесь-то Кэмпбеллы и прячут своих свихнувшихся слюнявых родственничков. Наконец я нашел выключатель и повернул его. На столе зажглась лампа, и нашим взорам предстала полностью меблированная и обжитая комната. Я осторожно двинулся вперед, видя боковым зрением, что Синтия приготовилась стрелять.

Заглянув под кровать, я потом проверил стенной шкаф и маленькую ванную справа, после чего вернулся в комнату и, взглянув многозначительно на Синтию, произнес:

— Ну, кажется, наконец-то мы нашли то, что нам нужно.

И это действительно было так. В комнате имелись: двуспальная кровать, тумбочка с ночником, комод для белья, длинный стол со стереосистемой, телевизором, видеомагнитофоном и видеокамерой с треножником на нем. Пол был устлан толстым плюшевым ковром, далеко не столь чистым, как другие ковры в доме, а стены обшиты светлым деревом. В дальнем левом углу комнаты стояла больничная кушетка на колесиках, весьма удобная для массажа. Над кроватью я лишь теперь заметил закрепленное на потолке зеркало, а на вешалках открытого стенного шкафа пикантно ажурное нижнее белье. Там же я обнаружил выглаженную и чистую одежду медсестры, явно не предназначенную для дежурства в больнице, черную кожаную юбочку и курточку, вызывающе красное, с блестками платье и, что тоже небезынтересно, обычную полевую военную форму, такую, какую Энн надевала на дежурство в ту ночь, когда ее убили.

Синтия выглядела довольно удрученной, словно бы Энн Кэмпбелл посмертно разочаровала ее. «Боже мой!» — то и дело приговаривала она, оглядываясь вокруг.

— Весьма похоже, что ее смерть непосредственно связана с ее образом жизни, — заметил я. — Но не будем спешить с выводами…

Ванная комната тоже не блистала чистотой, как две предыдущие, а в аптечке мы нашли кучу презервативов и различных контрацептивов, достаточную, чтобы снизить рождаемость в Индии.

— Разве одного способа предохранения от беременности недостаточно? — спросил я у Синтии.

— Это зависит от настроения, — пояснила она.

— Понятно, — сказал я. Помимо противозачаточных средств, здесь имелся большой ассортимент разноцветных зубных щеток, пасты, а также клизм и спринцовок, — никогда не думал, что у питающегося проросшей фасолью могут быть запоры. От одного из флаконов с жидкостью для спринцевания пахло клубникой — не самый мой любимый запах, должен отметить.

Синтия не выдержала и вышла из ванной: я заглянул в душевой отсек за занавеской: там было довольно-таки грязновато, а мочалка была еще влажной. Любопытно.

Вернувшись в спальню, я застал напарницу за изучением содержимого тумбочки: там тоже хранился солидный запас возбуждающих кремов и масел, вибраторов и даже один резиновый дамский забавник впечатляющих пропорций.

На высоте человеческого роста к фальшивой стене были прикреплены кожаные наручники, а на полу под ними лежали ремень, березовые розги и длинное страусиное перо, что мне показалось несколько странным. Я даже слегка покраснел, живо представив себе различные варианты применения всего этого, и, сам того не желая, пробормотал:

— Для чего все это нужно, хотелось бы мне знать?

Синтия воздержалась от замечаний, вероятно, потеряв дар речи от вида наручников на стене.

Я отдернул покрывало и пододеяльник и взглянул на простыню. На ней спали определенно не праведники: волос с различных частей тела, пятен и других красноречивых следов хватило бы, чтобы на неделю загрузить работой судебно-медицинскую лабораторию.

Я перехватил застывший на простыне взгляд Синтии и с трудом сдержался, чтобы не съехидничать: дескать, вот видишь, я же тебе говорил! Но, если честно, я и сам в глубине души надеялся, что ничего подобного мы не обнаружим, потому что тайно сочувствовал Энн Кэмпбелл. Не имея привычки осуждать сексуальное поведение других людей, я мог, тем не менее, представить себе, что существует немало таких, которые ее осудят.

— Признаться, я даже испытываю некоторое облегчение теперь, когда мы убедились, что она не была бесполой мужеподобной девицей для плакатов, какой выставляла ее армия, — сказал я.

Синтия скользнула по мне взглядом и неуверенно кивнула.

— Психиатру было бы над чем поломать голову: налицо раздвоение личности. Но, по сути, все мы ведем двойную жизнь. Кстати, ведь она и сама практически была психоаналитиком, не так ли? — продолжал я, мысленно отметив, что люди, как это ни странно, сами редко пытаются разобраться в собственном поведении.

Мы перешли к телевизору, я вытащил наугад из подставки одну из видеокассет и, вставив ее в видеомагнитофон, включил его. Экран засветился, и появилась Энн Кэмпбелл, одетая в красное платье, в туфлях на высоких каблуках и обвешанная украшениями. Она находилась в этой же самой комнате, что и мы теперь. Под звуки располагающей к интиму музыки она начала раздеваться. Голос за кадром, вероятно, оператора видеокамеры, произнес: «А на вечерних банкетах у генерала ты такое не вытворяешь?»

Энн Кэмпбелл улыбнулась и повиляла бедрами перед камерой. Теперь она оставалась в трусиках и французском бюстгальтере. Когда она начала расстегивать и его, я потянулся и с чувством собственной правоты выключил видеомагнитофон.

Изучив остальные коробки с кассетами, я отметил, что на всех них рукой Энн Кэмпбелл были сделаны весьма многозначительные пометки типа: «Совокупление с Дж.», «Стриптиз для Б.», «Демонстрация женских прелестей Р.», «Анальное совокупление с Дж. С.».

— Мне кажется, мы достаточно насмотрелись, — заявила Синтия, заглянув через мое плечо.

— Не совсем, — сказал я, извлекая из верхнего ящика комода пачку цветных снимков, сделанных «поляроидом». На всех без исключения фигурировала одна лишь Энн Кэмпбелл в позах различной степени откровенности, от эротических до имеющих интерес скорее для гинеколога.

— Где же мужчины? — вырвалось у меня.

— Они фотографируют, — пояснила Синтия.

— Нет, что-то непременно должно быть, — не сдавался я, доставая из ящика еще кипу снимков. Мое упорство было вознаграждено наконец: мне попалась фотография хорошо сложенного обнаженного мужчины в черном кожаном капюшоне и с ремнем в руке. На другом снимке мужчина лежал на Энн Кэмпбелл: кадр был снят либо с задержкой, либо кем-то третьим. Далее следовала фотография спины обнаженного господина, прикованного к стене. Фактически все сфотографированные мужчины — а я насчитал по меньшей мере дюжину голых тел — стояли либо отвернувшись от объектива, либо были в капюшоне с прорезями для глаз. Очевидно, ребятам не хотелось запечатлять свои лица, да и снимки Энн Кэмпбелл они вряд ли оставляли себе на память: когда есть что терять, поневоле становишься осмотрительным. Любовь и доверие, конечно, штука хорошая, но здесь попахивало одной лишь похотью и разовым развлечением. Вряд ли Энн Кэмпбелл стала бы вытворять что-либо в этом роде с мужчиной, который был бы ей действительно небезразличен.

Синтия тоже просматривала снимки, но держала их так, словно боялась подхватить какую-нибудь венерическую заразу. Попалось еще несколько снимков голых мужчин, половых органов крупным планом, самых разных размеров — от таких, о которых можно было бы сказать словами Шекспира — «много шума из ничего», до вполне достойных иллюстрировать «Укрощение строптивой».

— Обрати внимание, — сказал я Синтии, — ребятки все только белые, все обрезанные, по большей части шатены, несколько блондинов. Мы можем это использовать для опознания?

— Это было бы интересное мероприятие, — покачала головой Синтия, бросая снимки в ящик. — Может быть, не стоит допускать сюда военную полицию?

— Безусловно. Я надеюсь, они ее и не найдут.

— Тогда сматываемся.

— Минуточку! — Я вытащил один за другим остальные три ящика комода, где обнаружились еще разнообразные сексуальные игрушки, панталончики, пояса для чулок, плетка, ремень и нечто такое, назначение чего я определить не смог.

— Ну, что еще тебе не терпится посмотреть? — поинтересовалась наблюдающая за мной Синтия.

— Я ищу веревку.

— Веревку? Любопытно…

И веревка нашлась-таки! Это был целый моток нейлонового шнура, засунутый в самый нижний ящик. Я вынул его и осмотрел.

— Точно такой же? — спросила Синтия.

— Не исключено. Очень похож на шнур, найденный на месте преступления — стандартный зеленый палаточный шнур армейского образца. Это следует проверить. — Я посмотрел на кровать с четырьмя набалдашниками по краям и подумал, что к ним очень удобно привязывать. Я не большой знаток половых извращений, мои познания ограничиваются соответствующим разделом учебника криминалистики, но я знаю, что шутки с веревками опасны. Здоровая, сильная женщина вроде Энн Кэмпбелл, хочу я сказать, могла бы, конечно, защититься, если бы процесс вышел из-под ее контроля, но только не с привязанными к колышкам или набалдашникам кровати руками и ногами. В таких случаях лучше не рисковать с малознакомым партнером, иначе возможен печальный исход. Что и имело место на самом деле.

Я потушил свет и мы вышли из комнаты. Синтия захлопнула фальшивую дверь-плакат. Я взял с верстака тюбик клея для дерева, приоткрыл дверь и выдавил немного клея на торец рамы плаката. Если только никому из полицейских не придет в голову то же, что и мне, насчет разницы площадей пола вверху и внизу, никто и не догадается, что плакат служит дверью в потайную комнату.

— Я едва не купился на этот фокус, — удовлетворенно оглядев еще раз плакат, обратился я к Синтии. — Эти военные полицейские сообразительные ребята?

— Это, скорее, вопрос пространственного восприятия, а не умственных способностей, — ответила она. — Они не обнаружат — могут обнаружить ребята из городского управления. Кому-то может приглянуться плакат. Нам нужно либо сказать военной полиции, чтобы все барахло отсюда увезли на хранение в гарнизон, либо как-то договориться с гражданской полицией, пока они не повесили на дверях амбарный замок.

— Мне думается, нам не стоит делать ни того ни другого, — сказал я. — Попробуем рискнуть. Пусть эта комната останется нашей тайной. О’кей?

— О’кей, — кивнула головой она. — Может быть, внутреннее чувство тебя не подведет.

Мы выбрались из подвала, погасили свет и заперли дверь.

В прихожей Синтия сказала:

— Похоже, ты был прав насчет Энн Кэмпбелл.

— Я надеялся найти здесь хотя бы дневник или какие-нибудь любовные письма. Но уж никак не потайную дверь в будуар мадам Бовари, обставленный маркизом де Садом. Мне кажется, нам всем нужна подобная отдушина. Мир только улучшится, если у каждого будет место, чтобы дать волю фантазии и выпустить пар, устроив хорошенький спектакль.

— Смотря по какому сценарию, Пол!

— Тоже верно.

Мы покинули дом через парадную дверь, сели в «мустанг» Синтии и поехали в обратном направлении по Виктори-драйв, почти у самого въезда в гарнизон разминувшись с колонной армейских грузовиков.

По дороге я погрузился в размышления, уставившись невидящим взором в окно. Сплошная мистика, думал я. Просто жуть какая-то. Немыслимые вещи творились прямо за ура-патриотическим плакатом. Это могло бы стать метафорой для всего расследуемого дела: с фасада — парадный блеск, отутюженные мундиры, военная дисциплина и порядочность, люди безупречного поведения, но стоит лишь копнуть поглубже, открыть нужную дверь — и вы непременно обнаружите сплошную гниль, мерзкую, как постель Энн Кэмпбелл.

Глава 7

Внимание сидящей за рулем «мустанга» Синтии разделилось между полотном шоссе и записной книжкой Энн Кэмпбелл, в основном за счет дороги. Поэтому я велел ей отдать книжку мне.

Она с плохо скрываемым недовольством кинула мне ее на колени.

Книжка была в толстом кожаном переплете, изрядно потрепанная и заполненная аккуратным почерком: фамилии, адреса, многие зачеркнуты и заменены новыми по мере того, как люди меняли места жительства, службы, жен, мужей и переходили из разряда живых в категорию мертвых. Я отметил напротив некоторых имен пометки УВБ — «убит в бою». Записная книжка солдата, свидетельство его странствий по всему миру за многие годы, и, хотя я знал, что это, скорее, была записная книжка, обычно лежащая на письменном столе у всех на виду, а не маленький блокнотик, которого мы пока не нашли, я все же не терял надежды, что кто-нибудь из упомянутых в ней сможет быть нам полезен. Имей я в своем распоряжении два года, я бы опросил их всех. Несомненно, мне следовало переслать книжку в Фоллс-Черч, где мой шеф, полковник Карл Густав Хелльманн, размножит ее и разошлет по всему свету, получив в скором времени в ответ гору протоколов допросов выше его собственной головы. И, может быть, этому могучему тевтонцу по прозвищу Зануда придет в голову идея прочитать их, и тогда он не будет совать нос в это дело.

Кстати, несколько слов о моем непосредственном руководителе. Карл Хелльманн родился немецким гражданином в предместье Франкфурта, где неподалеку располагалась американская военная база, и, подобно многим голодным детям из разрушенных войной семей, боготворил американскую армию и в конце концов вступил в нее, чтобы помогать семье. В ту пору в вооруженных силах США появилось немало новоиспеченных янки немецкого происхождения, многие из которых впоследствии стали офицерами и служат до сих пор. В целом это отличные офицеры, цвет армии, и армия довольна ими, в отличие от тех несчастных, которым выпало служить под их началом. Но довольно скулить. Карл на самом деле опытный, преданный службе, надежный и корректный в полном смысле этого слова офицер. Он заблуждался лишь в одном: почему-то решил, что я его люблю. В этом он ошибался. Но я его уважал и полностью мог на него положиться. Я даже мог доверить ему свою жизнь, что фактически уже и сделал.

Требовалось немедленно совершить прорыв, решительный ход, который обеспечил бы завершение этого расследования, пока не полетели ко всем чертям карьеры и репутации всех запачкавшихся. Солдат призывают убивать в соответствующей обстановке, убийство же в мирное время в своем кругу однозначно расценивается как дерзкий вызов порядку и дисциплине. Оно вызывает слишком много вопросов о хрупкой грани между леденящим душу боевым криком идущих в штыковую атаку: «Убей! Убей!» и несением гарнизонной службы в мирное время. Хороший солдат обязан уважать чин, пол и возраст, говорится в «Памятке солдата».

Для меня лучшим вариантом было бы, если бы убийцей оказалось гражданское лицо из низов общества, привлекавшееся к уголовной ответственности в течение последних десяти лет. О худшем раскладе мне не хотелось и думать, хотя некоторые поводы для мрачных предчувствий имелись.

— У нее была уйма друзей и знакомых, — сказала Синтия.