Помоги проекту - поделись книгой:
За его спиной что-то щелкнуло и загремело. Животное понеслось вниз, ловко петляя по впадинам обрыва. Охотник свистел ему вслед и яростно звал собаку. Заяц слышал, как она напала на его след и радостно залаяла. Через некоторое время ее лай стал ровным и настойчивым.
— Ах! Ах! Ах! Ах! — собака как будто вздыхала и громко на что-то жаловалась.
Время от времени заяц останавливался и прислушивался. Раза два он даже видел собаку, бегущую по его следу с опущенной в снег мордой. Собака была старой и опытной. Ее хриплый и страстный лай говорил о том, что она готова преследовать добычу до конца.
Заяц попытался обмануть ее и побежал по обледеневшему берегу речки, но собака не поддалась на эту уловку, нашла потерянный было след и вскоре стала его настигать. Лай ее угрожающе приближался. С ужасом прислушиваясь к нему, заяц вбежал на вершину крутого холма. Перед ним засверкала бесконечная равнина. Кое-где чернели засыпанные снегом рощицы. Возле шоссе виднелось какое-то строение, а чуть подальше, меж ивами, окутанными морозным паром, поблескивала скованная льдом речка.
Здесь снег был глубоким и рыхлым. Заяц тонул в нем так, что порой были видны только его длинные уши. Наконец он добрался до кустарника, растущего вдоль шоссе, и спрятался.
Со стороны постоялого двора показались сани. В них сидели укутанные в тулупы сельчане, явно подвыпившие, если судить по багровым носам и щекам. С веселыми криками «Эхе-ей! Эхе-ей!» они нахлестывали лошадей, от которых уже валил пар.
Как только сани проехали, заяц выскочил на шоссе, спутал свои следы с лошадиными и вскоре очутился у постоялого двора. Человеческие голоса заставили его вернуться и снова кинуться к вершине холма.
Лай собаки стал еще более резким и хриплым. Добежав до шоссе и потеряв след, она сердито гавкнула два раза. Кислый лошадиный дух заглушил тонкий запах заячьего следа. К тому же час назад по шоссе проехал автомобиль, и обледенелый пожелтевший снег пахнул одновременно и лошадьми и бензином. Но собаке была уже знакома эта уловка. Она побежала вдоль дороги, высоко подняв черную морду и принюхиваясь. Наконец след был найден, и, когда в нос собаке ударил знакомый запах, охотничья страсть вспыхнула в ней с новой силой. По-змеиному изогнув тощее тело, собака радостно взвизгнула и с глухим лаем стремительно помчалась за зайцем.
Приблизившись к вершине холма, заяц побежал сначала по своему старому следу. Потом повернулся и направился навстречу собаке. Он уже устал. Лапы его намокли и покрылись ледяной коркой.
Пробежав метров сто, заяц остановился, подобрался и, прыгнув к большому кусту терновника, затаился в его ветвях.
Снизу послышалось пыхтенье собаки и ее усталый лай. Вот она с высунутым языком показалась у терновника, остановилась, съела немного снегу и хрипло заскулила. Заяц увидел ее совсем близко. Одно ухо собаки было наполовину белым, другое, вывернутое, лежало на затылке. Налитые кровью глаза злобно сверкали. Она побежала было дальше, но вдруг вернулась, увидела под кустом зайца и завизжала:
— Тю-тю-тю! Тю-тю-тю!
Заяц бросился к лесу. То тут, то там под деревьями мелькала его желтоватая спинка.
Заметив каменистую тропинку, он свернул на нее и, сложив на спине уши, полетел стрелой.
Неожиданно перед зайцем вырос какой-то черный предмет. Он хотел было остановиться и рассмотреть это, но сильный грохот заставил его забыть обо всем. Что-то ударило его в правый глаз. Заяц рванулся в сторону и помчался вниз.
Теперь он не видел ничего, что было справа, и это вынуждало его замедлять бег, чтобы не наткнуться на дерево. Так он пересек овраг, скрыл в воде следы и выбрался на крутой берег. Тут, в зарослях высохшего прошлогоднего папоротника и терновника, заяц остановился и лег.
Раненый глаз болел. Кровь стекала по мордочке и маленькими каплями усеивала рыжевато-серую шкурку.
Боль становилась все сильнее и нестерпимее. Тогда заяц понял, что погиб, и в здоровом глазу его засветился ужас. Он слышал, как охотник науськивал собаку. Вот она по его следам бросилась в овраг, а хозяин заторопился за ней.
— Ну, Лиска, ну же! Найди его! — кричал он, размахивая ружьем. Собака отвечала лаем:
— Так! Так! Так!
Она добралась до оврага, где кротко журчала вода, и вдруг замолкла. Охотник подумал, что собака нашла зайца мертвым, и дико закричал:
— Посмей только у меня, чума ты эдакая! — и стремглав ринулся вниз.
Заяц слышал, как он с треском пробирался по лесу. Потом Лиска вновь подала голос, а ее хозяин злобно выругался. Он подошел к ручью и стал кружить по берегу. Собака посвистывала носом, искала потерянный след.
Оба еще долго топтались в овраге.
Солнце коснулось горизонта. Равнину пересекли фиолетовые тени, и откуда-то издалека, из засыпанного снегом городка донесся бой часов. Било шесть. Медленно догорал закат. Равнина потонула в вечернем тумане, и все затихло.
Изнемогая от усталости, собака легла и беспомощно взглянула на хозяина. Тот все еще охал и ругался.
Лишь некоторое время спустя, убедившись в полной бесполезности поисков, он взял собаку на сворку и присел на пень отдохнуть.
Заяц лежал всего в нескольких шагах от них и видел, как охотник высек огонь и сладко затянулся. Дым раздражал собаку. Она чихнула. Хозяин погладил ее по голове и сказал:
— Удрал зайчишка-то, Лиска, сберег свою шкуру. И ему пожить хочется. Не такое это простое дело с жизнью расстаться.
Лиска помахала хвостом и посмотрела на хозяина. В его взгляде была видна какая-то тяжелая забота, казалось, он думает о чем-то очень важном, но прочно забытом.
— Что, проголодалась? — спросил он собаку. — Вот нашла бы зайца, была б тебе еда. Найти его надо было, слышишь! А теперь пошли домой.
Он перебросил ружье через плечо и потянул собаку по склону оврага. Мерзлый снег поскрипывал у него под ногами.
В овраге стало совсем темно. Вновь примолк и замер почерневший лес. Но вот на востоке засветилось небо, и в него выкатилась громадная полная луна. Глуповато ухмыляясь, она ползла вверх по склону холма и, казалось, говорила: «А вот и я!»
Медно-красный свет скользнул по человеку и обагрил его поникшие плечи.
Охотник молча брел по глубокому снегу, за ним черной тенью тащилась собака.
Заяц следил за ними своим единственным глазом, пока оба не исчезли во мраке. Потом поднял лапку, провел ею по окровавленной мордочке и отряхнулся.
Наступила ночь, и на равнине один за другим вновь засветились огоньки.
Одни
© Перевод М. Михелевич
Черный как смоль зверек лежал посреди узкой площадки, точно котенок, подобрав под живот лапы. В темноте его тонкое тело казалось еще более длинным, чем на самом деле, похожим на суковатую палку, которую дождевые потоки приволокли сюда вместе с палыми листьями и ветками, что виднелись кругом на скалах. Одни только глаза, светившиеся, как фосфор, выдавали его.
Глаза были обращены к ущелью, где с однообразным плеском бежала река. Туда же была повернута и плоская головка, словно зверек и не подозревал, чтб там, на скале, впереди.
Выждав несколько минут, он вдруг встрепенулся и ударил по земле длинным хвостом.
С края скалы донеслось грозное шипение, за которым последовал короткий треск, будто щелкнул курок большого револьвера.
Зверек оскалил зубы, хвост заметался, глаза злобно впились в огромные ярко-красные глаза филина, который сидел на выступе скалы и зорко следил за каждым его движением.
Филин сидел нахохлившись и был похож на большой темный шар, слегка покачивающийся из стороны в сторону. Зрачки его зловеще сверкали, словно в глубине глазниц горел пожар. Их неподвижный взгляд завораживал и пугал. Но куница не испытывала страха — ее синевато-зеленые глазки поблескивали холодно и колюче, впиваясь, точно стальное лезвие, в пылающие зрачки птицы. Когда она скалилась, ее белые зубы сверкали в темноте, а по телу пробегала хищная судорога, как будто по нему пропускали электрический ток.
Вдруг с вершины скалы, где дремал черный неподвижный лес, вспорхнула какая-то тень. Она устремилась сначала к другому берегу, к деревне, но потом внезапно повернула к площадке.
Однако куница, вовремя заметив ее, молниеносно шмыгнула в расщелину скалы. И оставалась там до тех пор, пока самка филина не улетела бесшумно в свое гнездо. Куница знала, что с наступлением утра чета филинов будет уже не столь опасна.
Вот уже несколько недель следила она за их возвращением в гнездо, терпеливо подстерегая удобную минуту, чтобы на них напасть. Внизу, в каменистом ущелье, находилась ее нора. Терпеть соседство филинов было невозможно. Они отнимали у нее добычу и по ночам вели себя как полновластные хозяева всей округи. Их глаза пугали куницу и вместе с тем будили в ней жажду крови.
Выбравшись из расщелины, зверек снова занял прежнюю позицию и, теперь уже не прибегая ни к каким уловкам, стал следить за черным силуэтом филина.
Начало светать, и филин из черного постепенно становился темно-коричневым. Видны стали белые скалы. Скованную стужей землю обволакивал легкий туман. Вода в реке не искрилась, как ночью, а все больше просвечивала холодной синевой. Тонкая пелена облаков медленно расползалась, и мутное, как запотевшее зеркало, небо отразилось в реке. Свет зари смешивался с унылыми лучами тощего полумесяца, серебряной бровью повисшего над дальними, еще не пробудившимися лесами. На том берегу, в деревушке, заскрипели ворота, послышались людские голоса, звяканье ведер, рев скотины. Окошки гасли одно за другим.
Гасли и глаза большой неподвижной птицы. Кроваво — красный накал их исчез, и теперь они напоминали зерна янтаря. Темно-рыжее, со всеми неуловимыми оттенками ночи оперенье на груди птицы проступало все отчетливей. Круглые зрачки съеживались, птица то моргала, то медленно прикрывала веки, как человек перед тем, как вздохнуть. Яркий свет слепил ее. Но она медлила, не решаясь вернуться в гнездо, и терпеливо наблюдала за своим врагом.
Так прошло еще несколько минут.
Небо на востоке разгоралось все ярче. Алый свет залил верхушки деревьев в лесу, окрасил розовым желтые известковые скалы. Где-то рядом затрещала сорока, в кустах у реки запел дрозд. Стая скворцов со свистом пролетела над ущельем.
Куница подползла к выступу скалы, одним прыжком подскочила к филину, и, оскалив зубы, попыталась вцепиться ему в горло. Но тот отпрянул, приподнялся и ударил ее своим широким крылом. В зубах у нее остался только пучок мягких перьев. Куница выплюнула их и напала снова.
Теперь филин стоял на самом краю скалы. Отступив назад, он распахнул крылья и, описав в воздухе короткую крутую дугу, стремительно обрушился на своего врага.
Куница оказалась на гребне уступа. Передними лапками она цеплялась за камень, ошеломленная ударами крыльев, которые били ее, точно метлой, и сбрасывали со скалы. Она запищала, изо всех сил стараясь отползти от края. На белой грудке заалело кровавое пятно — там, где в ее тело вонзилась когтистая лапа филина. Мягкая шерстка куницы взлохматилась, и вся она была похожа теперь на маленький пушистый клубок, прилепившийся к скале.
И вдруг клубок сорвался: филин ударил куницу клювом по голове, и она покатилась вниз, в пропасть, избитая, обессиленная, но настроенная все так же воинственно.
Минутой позже она сидела у подножия скалы, зализывала раны и злобно поглядывала вверх. Потом быстро скрылась в глубине ущелья, где находилась ее нора.
Взъерошенный и ожесточенный филин по-прежнему сидел на выступе скалы, вертя своей кошачьей головой.
Два ястреба с громким писком вылетели из-за скал. Увидев их, испуганно забил крыльями голубь. Сойки, прижав крылья, одна за другой стали стремительно спускаться к реке. Морозный воздух звенел под напором их падающих тел.
Вдруг одна из них заметила филина и тревожно закричала. Повернув, она села неподалеку от него, издавая все более громкие и нетерпеливые крики. В лесу мгновенно поднялся страшный гомон. Испуганно свистали дрозды, торопливо слетались сороки. Над высокими тополями соседней деревушки показались черные силуэты ворон, тоже направлявшихся сюда. Их хриплое карканье звучало боевым кличем.
Тщетно пытался филин укрыться в свое гнездо. Пестрая стая растревоженных птиц кружилась над ним, и каждый раз, когда он пытался взлететь повыше, вороны долбили его своими тяжелыми клювами, а сойки забирались ему под крылья.
Он перелетал со скалы на скалу, шипя, как змея, щелкал клювом, протягивал лапу, чтобы схватить какую — нибудь особенно наглую сороку, но в это время другая сорока клевала его в спину. Под конец, взъерошенный, измученный, он забился в какое-то углубление в скале и оттуда глядел своими круглыми испуганными глазами.
Лишь к полудню голод вынудил птиц оставить его в покое. Тогда филин тяжело взлетел наверх, где в скале, в глубоком отверстии, похожем на маленькую пещеру, было его гнездо. Во тьме пещеры светились глаза его подруги.
Подлетев к ней, он положил голову на ее мягкую бархатистую спинку. Тихие, нежные звуки, похожие на голубиное воркованье, наполнили сырую холодную пещеру. Птицы смотрели друг на друга, и в их кошачьих глазах горел огонь такой жаркой, неутолимой любви, что, казалось, это пылают их сердца.
Они проводили дни, укрывшись от света солнца. Но слух улавливал все звуки дня. Они слышали посвистывание дроздов, неумолчную болтовню соек, которые вили себе гнезда, томное, глухое, как стон, воркованье голубей. Лес звенел от птичьих голосов, будто с утра и до поздней ночи там шло какое-то празднество.
Истомленные страстью, филины дремали, прижавшись друг к дружке, неподвижные, как древние божества.
В узкое отверстие пещеры была видна деревушка с белыми столбами дыма над крышами, рядом — мельничная запруда, освещенная весенним солнцем, золотисто-зеленые поля и дальние леса, которые с каждым днем становились все розовее. На дороге, проходившей у подножия скалы, часто раздавался плаксивый скрип телеги или тяжелый топот скотины. После полудня река шумела громче, набухая от талого снега, сбегавшего с гор. Из леса веяло влажным теплом, доносился запах прелых листьев и дуба, а к вечеру потемневшая земля казалась в сиянии луны серовато-зеленой и скудной.
Филин и его подруга выбрались из гнезда и бесшумно ринулись в ночь. Сначала они летели между ветвями деревьев, будто прячась друг от друга. Самка летела впереди, время от времени издавая тихие гортанные звуки, похожие на человеческий смех. Потом они поднялись над лесом и устремились к круглолицей луне, словно хотели испепелиться в ее золотистом огне.
Ночь заново распаляла их любовь. Хриплый хохот филина постепенно перешел в глухое, страстное воркованье. Он взлетал над самкой и, толкая ее крыльями, старался сбросить на землю, но она ловко ускользала от него. Тогда он садился на ветку и оттуда звал ее своим хриплым голосом, от которого лесные птицы просыпались в испуге.
Иногда они опускались низко над полем, привлеченные писком мыши или быстрой, неуловимой тенью зайчонка, выскочившего порезвиться на просторе. А после полуночи охотились на прилетевших из-за гор уток, которые возвращались на север, к Дунаю.
Однажды они носились над лесом, точно бумажные змеи, запущенные в ночь чьей-то рукой. Землю укрывала густая тень свежей листвы. Лес темнел, серебрились заколосившиеся нивы. Выщербленный, далекий месяц взошел в эту ночь поздно. Заснеженная горная вершина казалась огромным белым цветком, плывущим в потоке лунного света. В кустах у реки пел соловей.
Теперь филины летели порознь. Любовь прошла, и в гнезде среди скал лежали три беспомощных, пушистых, белых как снег птенца.
Самец повернул к полям, где белела пустынная дорога. Он несся низко над межами, вслушиваясь в тихий шепот майской ночи.
Самка летела вдоль реки, держась подальше от воды. Но порой ее тень на мгновение мелькала над омутом, и тогда оглушительный хор лягушек разом, точно по сигналу, умолкал. Она настигала их в траве и поспешно тащила к себе в гнездо. Охота поглощала ее целиком.
Несколько раз она присаживалась на ветку ивы, чтобы перевести дух и подстеречь ежа, шуршавшего где-то рядом.
Миновала полночь, и рогатый месяц коснулся темной громады леса. Тени скал протянулись за реку. Вода потемнела. Все вокруг примолкло, будто сама ночь уснула глубоким сном. Свет месяца стал болезненным и мутным, а небо затянуло дымкой.
Острый слух птицы уловил какой-то негромкий шорох, донесшийся со скал. Там посыпались мелкие комья земли, камешки.
Она замахала крыльями и что было сил помчалась к своему гнезду.
Из отверстия пещеры выскочило что-то темное. Впереди него выкатились два белых клубка и полетели вниз, в пропасть. Птица вихрем налетела на зверька, вонзилась когтями ему в спину, но куница изогнулась, как змея, и впилась ей в горло. Обе кубарем скатились по отвесной скале. Шум схватки заглох на дне ущелья. Птица била крыльями о землю, куница пищала, пытаясь высвободиться из могучих когтей, пронзавших ее тело. Потом все стихло. Только в густых зарослях бурьяна у дороги слышалось испуганное шипенье одного из птенцов, которого куница выкинула из гнезда, не успев перегрызть ему горло.
С той поры филин-отец проводил дневные часы возле птенца, в придорожном бурьяне. Стаи сорок и соек целыми днями кружили над ними. Только высокие стебли бузины да крапива спасали филина от их клювов. Прятали они его и от глаз проходивших по дороге крестьян. Он удивленно провожал их своими мрачными глазами. Людей он не боялся, потому что никогда прежде не видел их так близко. Поначалу он встречал их с недоверием и готовился к бою, а потом уже спокойно следил сквозь бурьян за босыми ногами.
Птенец лежал рядом, и отец крыльями укрывал его от сырости. Обе птицы дремали, согретые майским солнцем, среди усыпанного росой бурьяна, убаюкиваемые мерным журчанием реки, и терпеливо ждали ночи. Тогда филин покидал свое убежище и беспокойно кружил поблизости, проверяя, не грозит ли маленькому какая опасность. Он все еще не смел отлучаться надолго. Каждый шорох настораживал его. Он ловил у реки лягушек, охотился за майскими жуками на лугах, но, спохватившись, что улетел слишком далеко от гнезда, выпускал свою жертву и поскорей возвращался к птенцу.
Однажды вечером филин заметил на дороге человека. То был деревенский поп, возвращавшийся с косьбы. Он шел в деревню с косой на плече. Подойдя к тому месту, где лежал птенец, священник остановился закурить.
Он достал огниво и стал высекать огонь. Филин несколько раз пролетел чуть не над самой его головой, но священник ничего не замечал и продолжал бить по кремню, что-то приговаривая.
В искрах, в ударах кремня по стальному бруску птице почудилась угроза. Попу наконец удалось поджечь трут. Он положил его в свою шершавую ладонь, поднес к цигарке и с наслаждением затянулся.
Вдруг что-то коснулось его шапки и едва не сбросило ее с головы.
Священник вздрогнул, испуганно оглянулся кругом. Однако кроме поблескивающей реки и окутанных тьмою скал ничего видно не было. Он поправил шапку, что-то пробормотал и решил поскорее убраться отсюда, но не успел еще сделать и шага, как что-то тяжелое ударило его в спину.
Он в ужасе закричал и бросился в темноту. Филин летел за ним до тех пор, пока он не перебрался на другой берег. Поп бежал трусцой, то и дело испуганно вздрагивая. Филин прекратил преследование и вернулся к птенцу. Утром он спрятался в бурьян и задремал.
Чьи-то шаги заставили его открыть глаза.
По дороге шел человек. Он часто останавливался, потом двигался дальше. Филин насторожился, вытянул вперед свою кошачью голову. Солнечный свет слепил глаза, но он все же различил фигуру человека, огромной темной массой надвигавшегося на него в огненном тумане. Вот он уже совсем рядом.
Страшное бородатое лицо нависло над зарослями. Птица узнала своего ночного врага и впилась в него взглядом, но поп ее не заметил. Глаза его то шарили в бурьяне, то поглядывали в сторону скал. Потом он стал снимать с плеча косу. В это мгновение филин щелкнул клювом у самых его ног.
Поп отпрянул и стал вглядываться в куст бузины.
Оттуда, из-за неподвижных веток, на него смотрели два круглых красных глаза.
— Ай! — завопил поп. — Сатана! — И, схватив косу, обрушил ее на птицу. Та распростерла крылья и перевернулась на спину. Поп свирепо замахал косой.
— Вот тебе, злодей! Вот тебе, нечистая сила! — кричал он.
Убедившись, что филин мертв, он пинком отшвырнул труп на дорогу. Потом заметил птенца и раздавил его НОГОЙ.
После этого закинул косу на плечо и пошел обратно, время or времени вздрагивая, будто снова видел перед собой огромные глаза филина. Отойдя подальше, он остановился и облегченно вздохнул.
Поделиться книгой: