Помоги проекту - поделись книгой:
Внезапный всплеск, после которого лягушки тотчас умолкли, заставил меня взглянуть на запруду.
Голова выдры рассекала воду против течения.
Первой моей мыслью было схватить ружье. Но я тут же сообразил, что это движение меня выдаст. Луна, которая тем временем поднялась выше, осветила мою площадку, и стволы ружья отсвечивали синеватым блеском.
Надо было сохранять неподвижность и ждать удобной минуты.
Выдра доплыла до быстрины. Вот она вылезла на песчаный мыс и блеснула на песке, точно черная кошка. Потом издала тихий, неопределенный звук и легла.
К ней двинулись три черные тени. Они окружили ее и стали тыкаться ей в морду. Потом, точно по данному знаку, все четверо побежали к краю мыса и снова на мгновение остановились. Чуть позже они выстроились у быстрины рядком и стали бить хвостами по воде.
Старая выдра учила своих детенышей ловить рыбу. Частыми и сильными ударами хвоста она вынуждала рыбу забиваться в вымоины. Малыши подражали матери.
Когда кому-нибудь удавалось схватить добычу, он бежал с еще бьющейся в пасти рыбой на песчаный мыс и там ее съедал.
Занятие это продолжалось целый час. Четверо зверьков то внезапно исчезали, то снова появлялись, словно четыре быстрые тени.
Постепенно их охотничье усердие ослабевало. Они наелись и начали играть. Кошачьи тела с быстротой молнии мелькали в воде. Они гонялись друг за другом, переворачивались на спину, сплетались в большой черный клубок, с тихим плеском уходили под воду и снова показывались, увлекаемые течением. Иногда было слышно, как детеныши прихватывают и кусают друг друга, издавая при этом негромкие хриплые звуки, напоминающие мурлыканье.
Улучив минуту, когда зверьки скрылись под водой, я схватил ружье, упер приклад в плечо и, держа палец на спуске, стал ждать их появления.
И вот у самой площадки, на которой я ждал, опустившись на колено, показалась плоская голова старой выдры. Она была так близко, что я видел ее круглые, влажные глаза, во взгляде которых читалось что-то человеческое.
Быть может, она заметила мою тень или учуяла мое присутствие. Смотрела она на меня пристально и чуть удивленно, словно была не совсем уверена, что перед ней человек.
Несколько секунд я целился ей в голову, не решаясь выстрелить. Близость ее взгляда сковывала мою волю. Передо мной было живое существо, в глазах которого я видел тот самый свет души, какой можно увидеть и в наших, человеческих глазах.
Пока я целился, я не дышал и теперь почувствовал, что больше не могу задерживать воздух в груди. Сам того не желая, я вздохнул, жадно втягивая в себя ночную свежесть. Этого оказалось достаточно для того, чтобы выдра скрылась под водой. Запруда мгновенно опустела. Детеныши исчезли так же внезапно, как появились.
Я остался на моей площадке, несколько обескураженный и смущенный собственным поведением. Потом, когда лягушки снова затянули свою меланхолическую песню, я вдруг почувствовал в душе своей необыкновенное спокойствие — такое, какое наступает лишь когда человек счастлив и любит. По дороге домой я посмеивался про себя, весело насвистывал и смотрел на молодой месяц…
Мой товарищ укрылся плащом и лег. Наши собаки мирно спали у погасшего костра. Река полнила ночь успокоительным шепотом. Далеко по равнине разносился лай деревенских собак и тарахтенье запоздалой телеги.
— Да, ночь разнеживает, — сказал я.
— И что в этом плохого? Разнеживает?! Люди часто боятся, как бы их не обвинили в сентиментальности именно в тех случаях, когда они поступают так, как и должны поступать настоящие люди, — ответил мой товарищ. — А ночь не разнеживает. Ночь гнетет нас темнотой. Возвышает же наши души небо…
Охота на следующий день выдалась чудесная.
Зимою
© Перевод О. Кутасовой
Утром шесть куропаток забрались в редкий колючий кустарник, росший на склонах лога.
Вокруг, словно дно гигантского сосуда, окруженного со всех сторон теряющимися в дымке зимнего дня горами, лежала равнина. Смерзшийся на большую глубину снег однообразно синел. Равнина, словно ставшая меньше, безнадежно и пустынно леденела под прозрачным, как стекло, небом.
Шесть птиц подняли головы и сквозь черную колючую сетку кустарника с удивлением смотрели на студеную белизну, покрывавшую недавнее жнивье и кукурузные поля, где они выросли. Их маленькие головки, цвет перьев на которых переливался от красноватого до светло — голубого, долго оставались неподвижными. Кроткий испуганный взгляд девичьих глаз был устремлен к далеким почерневшим лесам. Потом они тревожно обернулись назад, к противоположному склону лога, где был небольшой холмик. Посреди него торчал голый вяз. В его ветвях виднелся словно бы ворох сухих листьев.
Время от времени этот клубок вздрагивал и принимал продолговатую форму. В пространство вписывался острый ястребиный профиль. Хищная птица, потеряв терпение, начинала шевелиться.
Она ждала уже два дня.
Куропатки видели, как ястреб, точно сторож, прилетает рано утром, торопясь занять свой пост. Вонзив взгляд в терновник, он
Жертвы ястреба тоже следили за ним, но с ужасом. Они сторожко ходили по кустарнику, под защитой его острых колючек, а голод искушал их выйти из убежища на поиски какой-нибудь пищи.
Петух — на его груди коричневое пятно было самым большим и ярким — ни на миг не спускал глаз с ястреба. Время от времени он издавал тихие звуки, предостерегая от неразумного шага какую-нибудь молодую курочку. Эти едва слышные молящие звуки приводили ястреба в волнение. Хищник напрягался, как пружина, которая вот-вот сорвется.
Дни стояли без солнца, не шел и снег. Небо было неподвижным, тихим, холодным и точно навеки собиралось остаться таким. Мертвенностью веяло от застывшей земли. Даже собачий лай не доносился из окрестных сел. Замерзшая живность не осмеливалась издать ни малейшего звука, боясь нарушить суровую тишину земли. Дни приходили нерадостные, холодные и уходили незаметно, оставляя за собой запах ночной стужи. Лишь неумолчное журчание воды подо льдом разносилось по логу.
Вечером темнота смешивалась с туманом. Равнина синела. Ястреб поднимался с вяза, делал широкий полукруг над кустами, желая удостовериться, что его добыча на месте, и спокойно летел к далекому лесу.
Куропатки бросались к руслу потока, свободному ото льда. Здесь земля не замерзала, и можно было легко ухватить какую-нибудь улитку или травинку. Немного покопавшись в логе, птицы, дружно затрепыхав своими короткими крыльями, летели к дороге, чтобы порыться в навозе. Но досыта наесться им уже не хватало времени. Быстро темнело. Надо было думать о ночи — не менее опасной, чем день.
Ночевали они на уединенном винограднике, возле самой сторожки, за которой лежала куча срезанных лоз.
Наваленные поверх плетня, они образовали небольшое укрытие, которое защищало от ветра. Ослабевшие от голода, птицы укладывались рядышком, согревая друг друга. Петух — бессменный сторож — устраивался чуть поодаль.
Куропатки, можно сказать, и не спали. Ночь полнили подозрительные звуки. Хруст сухого листа заставлял их встревоженно вслушиваться. Маленькая сова, жившая на чердаке сторожки, садилась на крышу и пронзительно мяукала. Ее бесстыдный крик оглашал все окрест. Со стороны непрозрачного горизонта долетал тоскливый вой волка. Низкое небо давило на окутанную туманом землю.
Едва куропатки задремывали, как скрип снега снова поднимал их на ноги. Вскинув головы, они вслушивались в кошачью поступь лисицы.
Петух подавал сигнал тревоги, и его подруги сливались с землей. Куропатки разбегались кто куда и залегали в снег. Ринувшийся навстречу лисе самец исчезал в темноте, и только по жужжащему шуму его крыльев можно было определить, в какую сторону он полетел. Петух уводил лису от своих подруг. Но лиса не поддавалась на этот обман. Шаги ее раздавались все ближе, что-то темное перемахивало через плетень… Куропатки бросались врассыпную и снова залегали, точно окаменев.
Утром они собирались и опять летели в лог, где их надежно защищал колючий кустарник.
В то утро ястреб показался над логом раньше обычного.
Поначалу, как это было у него заведено, он вихрем пронесся над равниной, видимо надеясь застигнуть стаю врасплох на открытом месте. Сделав несколько кругов, он вернулся в лог, увидел куропаток под кустами и, разочарованный, сел на вяз.
Раньше он подстерегал свои жертвы спокойно. Но сегодня его мучил голод, ждать больше было невмоготу. Он нахохлился и издал сиплый зловещий крик. Его нетерпеливый возглас привлек внимание летящих к селу ворон. С гневным карканьем они ринулись со свинцового неба на ястреба.
Ястреб ловко кружил в воздухе, избегая ударов ворон. Но скоро, разъярившись, сам перешел в наступление. Черные птицы преследовали его, тяжело плывя по воздуху.
Они то взмывали вверх, то спускались к ястребу. Шум их крыльев напоминал скрип несмазанного колеса.
Выщипанные перья еще парили в воздухе, когда хриплый вороний грай затих где-то за мглистым горизонтом.
Одна за другой куропатки осторожно выбрались из кустов. Сунулись к логу, но тут раздался крик петуха — чир-рик!
Его неусыпное око заметило серую точку, на мгновение показавшуюся над холмом. Сложенные крылья и выставленные вперед лапы ястреба нависли над стаей.
Куропатки со всех ног припустили к кустам. Только петух застыл на месте. Припав к земле и подняв голову навстречу ястребу, он храбро ждал, когда страшные когти приблизятся к его маленькому телу. Инстинкт самопожертвования и беззаветная смелость, охватившая его птичье сердце, подсказали ему ту последнюю долю секунды, когда надо отскочить в сторону. Свирепые, до отказа выпущенные когти вонзились в смерзшийся снег.
Отчаянно вереща, петух полетел в кусты. Разгневанный ястреб стрелой ринулся за ним. Но было поздно… Крылья его ударились о предательские колючки. Яростный крик хищника, словно проклятие, пронесся по логу. Серая птица, потеряв рассудок от неудачи, села над самыми головами оцепеневших от ужаса куропаток. Желтая лапа с загнутыми когтями сунулась сквозь колючки, пытаясь схватить одну из жертв. Ястреб закричал и забил крыльями. Сердца лежащих под ним куропаток колотились бешено. Шум крыльев ястреба подмывал их взлететь, но инстинкт был сильнее — он крепко прижимал их к земле.
Несколько минут продолжалась эта борьба. В конце концов ястреб поднялся с куста и полетел к своему вязу. Смерть и на этот раз отступила.
Куропатки не сразу тронулись с места, словно сердца их не выдержали страха. Потом они сгрудились вокруг петуха. Притиснувшись друг к другу, птицы молча и беспомощно озирались. В кротких, вечно озабоченных глазах была безропотная покорность. Темно-красное оперение хвоста еще стояло веером от возбуждения. Дрожь пробегала по пестрым телам. Только ощущение взаимной близости вносило успокоение.
Спустя несколько минут они улеглись под большим кустом.
Так прошло утро. Туман над равниной начал подниматься. Студеный ветер нагнал новые облака с севера. Неподвижная пелена на небе разорвалась, кругозор расширился.
С дороги ветер доносил скрип саней и бренчание колокольчиков. Глухое молчание равнины сменилось свистом холодной воздушной волны. Все пришло в движение. Даже вода в логу забормотала громче, словно вдруг рассердилась на лед.
Ястреб качался на своем суку. Ветер загибал в сторону его длинный хвост, и хищнику пришлось повернуться к нему головой. Но ястреб умостился так, чтоб ни на секунду не спускать глаз со стаи. Наполненное движением пространство лишило его спокойствия. Волновались и его жертвы.
Куропатки суетились, вскидывали головы, жались друг к другу. Возможно, и долетавший до них скрип саней неудержимо раздражал их пустые желудки.
Внезапно снизу, где лог вливался в равнину, раздался выстрел. Звук пронесся и исчез, а потом снова повторился.
Ястреб повернулся и внимательно воззрился в ту сторону.
Куропатки, вытянув шеи, тоже вслушивались.
Прошло несколько минут, в течение которых слышался лишь свист ветра. Все с большей тревогой вглядывался ястреб вниз. Он словно бы забыл про стаю — присел и вытянул голову вперед.
Какое-то животное бежало сюда. Куропатки из кустов ясно слышали глухой скрип снега. Вдруг ястреб взмыл над долиной. Он покачал крыльями, на мгновение застыл в воздухе и камнем полетел вниз. Несколько раз он менял скорость, то опускался, то снова взмывал вверх, словно играл с ветром.
По самому дну лога бежал заяц. Ястреб навис над ним. Заяц петлял, останавливался и, сев на задние лапы, смело отражал атаки врага. Во что бы то ни стало он стремился добраться до кустов. Ястреб понимал намерение зайца и ожесточенно его преследовал. Косой делал громадные скачки и сумел-таки шмыгнуть в кустарник.
Куропатки видели, как он залег в десяти шагах от них; желтые глаза его были вытаращены, верхняя губа непрерывно двигалась, словно он нюхал воздух.
В нижней части лога затрещал лед. Ястреб описал широкий круг и поднялся высоко в небо. Заскрипел снег. Шум шагов приближался…
Над белой линией склона показалась голова человека» Два голубых глаза задержались на кусте, под которым лежали куропатки. На долгое мгновение взгляд человека встретился с шестью парами испуганных глаз, взоры которых потонули в синей лазури глаз человека. Но он ничего не заметил в птичьих глазах — ни ужаса, ни мольбы. Он их даже не видел, хотя птицам глаза человека казались огромными, словно глубокие озера, дна которых не разглядишь. Они видели, как эти озера потемнели, как лазурь их подернулась мглой и исчезла в огненном вихре и громе, ослепившем птиц.
Последний раз подав сигнал тревоги, петух подпрыгнул, подброшенный страшной силой пороха, и, перевернувшись в воздухе, весь в крови, упал на дно лога.
Из-под куста выпорхнули только две куропатки. Они кинулись, собрав все силы, за холм, где стояла одинокая сторожка с плетнем позади нее. Но не успели они пролететь и половины пути, как ястреб, взмывший под самое небо, молнией кинулся на них и схватил ту, что летела сзади…
Вечером оставшаяся в живых куропатка вернулась в лог.
Она бегала по кустам, вглядываясь в густой мрак над равниной, и тихонько попискивала. Но кроме больших и глубоких следов человека и кровавых пятен на снегу, ничего не было видно.
Лог опустел. Даже вода не журчала, замерзнув подо льдом.
Неудача
© Перевод Л. Лихачевой
Рассветало, и старый заяц забеспокоился.
Он уже плохо видел и не доверял себе, смутные очертания предметов его пугали. С приближением дня они словно бы оживали и оказывались гораздо ближе, чем ему представлялось.
Встревоженный всем этим, заяц поспешил убраться из огородика, где выкапывал из-под снега оставшуюся с осени капусту.
Сделав несколько прыжков, он сел на задние лапы и прислушался.
В далеких, спрятанных среди холмов деревушках лаяли собаки, один за другим запевали петухи. Полная луна, только что заливавшая небо желтоватым сиянием, поблекла и затуманилась. Небо поголубело. Одна за другой гасли звезды. Из неподвижного, насторожившегося леса не доносилось ни звука. Только где-то в низине тихонько, словно постанывая от боли, булькала скованная льдом вода.
Длинными прыжками заяц направился к лесу. Чуть слышно поскрипывал пушистый снег. В морозном воздухе каждый звук казался необычно плотным, а царившая вокруг тишина придавала ему какую-то особую напряженность.
Добежав до опушки, заяц остановился. Он грыз кору молодых деревьев и то и дело замирал, принюхиваясь и настороженно поводя ушами.
Таял предрассветный сумрак. Снег становился белее, небо ярче. Вот из морозной дымки выступил усыпанный инеем лес, роскошный и неподвижный под холодным небом, на котором еще мерцало несколько крупных звезд. В воздухе разливалось белое утреннее сияние.
Заяц успокоился. Белое сияние наступающего дня радовало его. Мороз пощипывал мордочку, и, чтобы согреться, он быстро поскакал вдоль опушки. Сделав несколько длинных прыжков, заяц останавливался и надолго замирал на месте, весь обратившись в слух. Потом весело отпрыгивал в сторону и вновь возвращался на свой след. От дыхания мордочка его покрылась серебристыми колючками, на лапках наросли комочки льда.
Наигравшись, заяц решил, что пора и отдохнуть. День обещал быть солнечным и теплым, и место для лежки приходилось искать заново.
Заяц пересек голую, выметенную ветром вершину холма и очутился на южном склоне. Здесь прыжки его стали еще длиннее. Гибкое тело, словно вытолкнутое пружиной, уносилось далеко вперед, а когда опускалось, задние лапы почти касались передних, отчего след становился похож на четыре маленькие дырочки, рядышком проткнутые в снегу. Следы оказывались так далеко друг от друга, что заметить их мог только опытный глаз, тем более что заяц старался прыгать там, где на снегу образовалась наледь. Наконец он выбрал себе место для лежки.
Это был громадный корень старого граба, вцепившийся в обрыв своими толстыми щупальцами. Землю вокруг размыло, но между ними застрял большой ком красной глины. Сверху ее засыпало снегом, но под глиной и мохнатыми заиндевевшими корнями было сухо и тепло.
Заяц еще раз настороженно повел ушами и ловко прыгнул на крохотный, не покрытый снегом пятачок. Нырнул под корень, подрыл под собой землю и, устроившись поудобней, лег на живот. Место ему понравилось. Заячья шкурка тут сливалась с глиной и делала своего обладателя совершенно невидимым.
Заснул он не сразу, хотя уже согрелся и очень хотел спать. Мешало множество различных звуков, слышанных им в течение ночи. Сейчас они вновь возникали в нем роем смутных ощущений и образов, которые пугали его и заставляли то и дело настораживаться.
Розовая дымка таяла над далекими горами. Вот вспыхнули алым их могучие плечи, открылась гигантская спина, загоревшимся снегом осветились главы. Взошло солнце, и убранный инеем лес засверкал тысячами искр, словно кто осыпал его стеклянной пылью.
На снегу перед зайцем тоже вспыхнуло большое алое пятно, отчего один его, обращенный к заре, глаз стал похож на громадный рубин. Мороз усилился, но старый заяц знал, что солнце скоро согреет воздух, и, устроившись поудобней, задремал. Уши его еще улавливали сначала тяжелое карканье ворон, летевших поближе к жилью, потом дальний перезвон колоколов. Наконец он забылся глубоким сном.
Его разбудило тихое посвистывание. Спросонок заяц никак не мог понять, откуда оно идет, и насторожился.
Солнце стояло уже высоко. Блестел снег. На ветвях деревьев таял иней. Над обрывом поднимался пар.
Поблизости все было тихо. Заяц успокоился, но вдруг из дола, где он кормился сегодняшней ночью, донесся резкий лай. Через некоторое время заскрипел снег. Сюда кто-то шел. Заяц вскочил и посмотрел в сторону леса.
Над кустами показалась сначала рваная шапка, затем черное худое лицо с обвисшими усами. На поляну вышел низенький человек, потоптался, отряхнул снег и закашлялся.
Сердце зайца заколотилось от страха.
Внизу снова тявкнула собака.
— Сюда, сюда, Лиска! — сказал человек и шмыгнул носом. Ему, видно, было холодно, потому что он прятал руки под рваный тулупчик и смешно вздрагивал.
Потом он направился к обрыву. Заяц не шевельнулся. Глаза человека казались ему очень страшными. Желтые, с мерцавшими в них злыми огоньками, они выражали одновременно озабоченность и жестокость.
Вдруг взгляд человека дрогнул и загорелся радостью и страстью. Заяц понял, что его заметили, и, как кошка, выскочил из-под корня.
Поделиться книгой: