Волчьи ночи

— Я вижу, горный воздух настраивает тебя на философский лад.

— Хотя бы и так. А почему не пофилософствовать? Наслаждения от охоты не убудет. Даже можно испытать его острее.

— Или совсем лишиться, — вставляю я.

— Ну, нет! Вот только если ты собирался пировать над убитым животным, как это делают дикари… Знаешь, может быть, эта косуля воскресила в моей памяти не такую уж давнюю историю, которую я хотел бы тебе рассказать.

Мой приятель чему-то улыбается. Его умные, уже немолодые глаза глядят на меня дружески, с теплотой.

— Вот ты говоришь, что можно испортить удовольствие от охоты, если философствовать по ее поводу. Я же считаю, что это просто необходимо. Цивилизованный человек ни в коем случае не должен давать волю своим страстям, если они не контролируются разумом. А значит, ему надо вдумываться и в это свое пристрастие к охоте, — продолжает мой товарищ.

— Охота делает меня счастливым. Почему? Не знаю. Но если начну задумываться и спрашивать себя, зачем я убиваю диких животных, то, боюсь, как бы вообще не забросил ружье.

— Присаживайся! — мягко приглашает меня напарник, указывая на место рядом с собой. Он смотрит на свои карманные часы и закрывает их крышку с легким щелчком. — У нас еще есть время, пока не пришел путевой сторож.

— Я хочу рассказать тебе историю, которая сыграла в моей жизни в какой-то степени решающую роль; может, благодаря ей я теперь уже никогда не женюсь. И из-за нее чуть было не дал зарока совсем отказаться от охоты.

Он бросает взгляд на косулю, рану которой облизывает собака, и, закурив новую сигарету, начинает излагать спокойно, неторопливо, будто говоря сам с собой:

— Мои торговые дела часто уводят меня за границу, особенно на румынское побережье Черного моря. Коммерция, как правило, поглощает все время без остатка и не позволяет выпускать дело из рук даже на час. Но я, как ты знаешь, заядлый охотник. Охота по болотной дичи — мое самое сильное увлечение, и часто у меня просто не хватает сил отказаться от приглашений моих румынских партнеров, владельцев болотных угодий. Не забывая о своей работе, я тем не менее ухитряюсь изыскать возможность на денек-другой оторваться от нее. И вот как-то в позапрошлом году, в сентябре, мой пароход, нагруженный шкурами и лесом, отправился из дельты Дуная в Варну без меня, а сам я остался погостить в одном румынском селе у своего знакомого Димитреску. Румын поселил меня в своем большом помещичьем доме как сына: он окружил меня заботой, проявлял ко мне внимание и сердечность. На другой день я понял, чему обязан такой опекой. К Димитреску только что вернулась дочь из Парижа. В тот же вечер он мне признался, что не знает, как бы подольше задержать 50 ее при себе. Она стоила ему немалых денег, поскольку все время путешествовала, охваченная какой-то английской манией к перемене мест, и, если бы ее не привлекала охота на тамошних болотах, то и раза в году он бы ее не видел.

Я знал, что его финансовые дела обстоят скверно. Незадолго до этого Димитреску за одну ночь в Кюстендже[1] просадил в рулетку огромную сумму, поэтому предпочел на время покинуть город и пожить в своем имении. Я не допускал, что он помышляет сделать меня своим зятем. Известно ведь, болгары старой закваски редко женятся на румынках. Кроме того, у меня самого тогда не было никаких намерений вступать в брак. Для людей моей профессии, которые оставляют дом на долгие месяцы, жена — излишний риск. Так что я решил: он хочет использовать мое присутствие в доме, чтобы было кому развлекать его дочь, а заодно и удержать ее подольше возле себя. До нашего разговора я ее еще не видел. Отец извинился, сказав, что она неважно себя чувствует.

На другой день ранним утром я на лодке вместе со слугой-молдаванином, выступающим одновременно в роли моего проводника и гребца, отправился охотиться на одно узкое, длинное, как речной проток, болото, образованное разливами Дуная.

Вода вызывает у человека беспокойство. Земная твердь под ногами всегда дает нам ощущение уверенности в себе, тогда как тонкая дощатая обшивка лодки, отделяющая нас от воды, держит нас в напряжении. Но застоявшаяся, неподвижная точно стекло болотная жижа, зеркалом отражающая свет и напоминающая по виду густое масло, невольно успокаивает — складывается впечатление, что она покрыта прочным льдом и по ней можно ступать.

А утро стояло тихое. Небо и вода смотрели друг на друга словно в оцепенении. Лишь разбегавшиеся по водной глади морщинки от движения лодки да всплеск весел нарушали чудесное утреннее затишье. Позеленевшая вода сердито хмурилась — любой шум казался неуместным и резал слух. Шлепки весел походили на глубокие вздохи, вода с жалостливым ропотом ударялась о нос лодки — мы молчали. Наша лодка медленно вползала в высокий прибрежный тростник, подмяв под себя широкие кофейно — зеленые листья кувшинок. Тоскливые вскрики бекасов приглушенно зазвенели в воздухе. Птицы поднимались и проносились над болотом коричневыми комочками, блестя словно посеребренным подбоем крыльев, и исчезали за высоким камышом, как бы маня за собой. Сердитое кряканье уток можно было принять за их протест. Тростник кланялся нам как живой. Лысухи, эти водяные куры, копошились в его стеблях. И первый же выстрел рассеял это удивительное очарование — будто разбил вдребезги хрупкое безмолвие воды. Болото взбудоражилось. Воздух наполнился шумом крыльев, криками и писком птиц. В зеркале водоема замелькали их быстрые тени. Охота началась.

Свист дроби сливался с громом выстрелов. Я настрелялся вволю. Утки с перебитыми крыльями, долгоносые и длинноногие свистухи, бекасы, окропленные похожими на рубины каплями крови, устлали все дно моей лодки. Солнце уже поднялось над водой. Болотные испарения усилились. Мой молдаванин устал грести. Пора было прекращать охоту. Но уж очень мне хотелось подстрелить еще несколько зеленоногих лысух, и я велел слуге повернуть лодку в небольшую заводь, где эти умеющие ловко скрываться подружки кувшинок наверняка облюбовали себе местечко. Тот насупился, но подчинился, лишь скинул с себя засаленную меховую безрукавку, с которой, похоже, вообще редко расставался. Мы уже приближались к затону, когда там прогремел выстрел. Серая цапля пролетела почти над самыми нашими головами, тяжело махая крыльями.

— Там молодая хозяйка — домнишоара[2] Димитреску, — озабоченно произнес молдаванин, вглядываясь в похожее на дым от сигареты небольшое серое облачко, редеющее в воздухе. — Она, видать, нас опередила.

Я был неприятно удивлен. Ведь с вечера эта молодая особа якобы недомогала?! Или из-за своего высокомерия просто не пожелала встречаться со мной — каким-то болгарином? Последнее мне показалось наиболее правдоподобным. Обидевшись не на шутку, я уже был готов приказать моему гребцу повернуть назад. Но меня разбирали тщеславие и любопытство. Захотелось увидеть эту женщину, встретиться с ней лицом к лицу и даже просто испортить ей охоту. Поскольку наша лодка направлялась к тому же берегу, куда и ее, мы бы неминуемо распугали ей всю дичь по дороге.

Через минуту в заливчике появилась небольшая, выкрашенная в зеленоватый цвет лодка, замаскированная осокой и ветками, издали напоминающая плавающую зеленую корзину. В середине ее стояла барышня Димитреску с укороченной двустволкой в руках. Белый сеттер плыл перед лодкой, а она отдавала ему какие-то команды.

Заметив нас издали, девушка сердито повернулась к нам спиной. Наверное, засекла блеск линз моего полевого бинокля, с помощью которого я пытался рассмотреть ее лицо. Это ей явно не понравилось, она несколько раз взмахнула веслами и укрылась за густыми ветвями стоящей на берегу ивы. Моя лодка проплыла совсем рядом с этим местом. Наша встреча походила на курьез.

— Она сердится, потому что вы ей испортили охоту, — сказал молдаванин. — Очень гордая и строгая. Не изволите ли распорядиться повернуть назад?

Когда я отказался, он продолжил:

— Она никогда не берет с собой гребца. Отправляется на болото одна с этим проклятым псом, который кусается, как дьявол. В прошлом году он набросился на меня и начал рвать мой кожух. А она смотрела…

Молдаванин замолк и с каким-то отчаянием ударил по воде веслами. Лодка стремительно понеслась. Позади нас прогремели два выстрела. Это барышня продолжала палить.

— А она даже не подбирает убитую дичь, — неожиданно заявил мой гребец.

— Как же так? Неужели бросает ее? — удивился я.

— Оставляет там, где упала. Алекси, батрак, ходит потом и отыскивает ее для себя.

— Тогда зачем ей сеттер?

— Таскает его с собой — приискивать птиц. Вот так-то…

— Чудно!

Эта девушка меня заинтриговала. Какая надменность и презрение ко всему окружающему! «Откуда это? — подумал я. — Или врожденная жестокость и высокомерие аристократки, или новомодная эксцентричность?» Покорить такую женщину не представляет особого труда. Надо только суметь понять, что она мнит о себе, и соответственно — ублажать ее… Любовь, я считаю, это помешательство и очень часто помешательство на воображаемом идеале, который бывает необходимо воплотить в живой образ. Всякая красивая женщина уже привлекает нас к себе, и, даже если мы не питаем к ней никаких чувств, нам все равно хочется поиграть с ней в любовь. В этом отношении женщина доверчива, как ребенок. Что я должен был делать? Во мне взыграли амбиции. Я чувствовал себя уязвленным, задетым за живое. Всякий интерес к охоте пропал. Под предлогом, что мне все же хочется подстеречь зеленоногих куриц, я велел молдаванину загнать лодку в камыш, за которым пестрел тонкий ковер из водяных лилий. Но что-то неукротимо тянуло меня назад, поближе к барышне Димитреску.

Не прошло и десяти минут после моего неловкого столкновения с ней, как позади нас прогремел дублет. Две ути поднялись над тростником, и одна из них, подрыгав хвостом, камнем полетела вниз… Послышался сердитый голос девушки, которая звала собаку. А через мгновение раздался короткий испуганный возглас, за ним — вопль, пронзительный, резкий, который повторился еще раз, полный ужаса…

Молдаванин быстро развернул лодку. Он изо всех сил работал веслами, лодка жестко врезалась в камыш, его стебли шуршали и стегали нас по лицу, неохотно уступая дорогу. Мы вырвались из зарослей и понеслись на крик.

Девушка отчаянно боролась с опрокинутой лодкой. Ее длинные волосы запутались в ветках и осоке, которые для маскировки были пристроены на носу лодки. Плечи придавила огромная охапка зелени. Она накрывала ей голову, как бесформенная баранья шапка, и мешала ей видеть. Белый сеттер — виновник происшествия — с лаем барахтался рядом, царапая лодку, и бросался на хозяйку, чем только усугублял положение.

Я сбросил патронташ, куртку и прыгнул в воду. Быстро восстановил положение лодки, но волосы девушки доставили мне немало хлопот. К счастью, она умела плавать и все это время стойко держалась на воде, пока я отцеплял ветки от ее прядей. И все это могло бы сойти за досадную шутку, если б не вмешался сеттер. Этот окаянный пес, специально выдрессированный защищать хозяйку, как бешеный вцепился зубами мне в плечо. Приходилось защищаться от него на плаву. Дважды я ощутил его зубы на своих руках. Но что можно было поделать? Барышня теряла силы и вот-вот могла лишиться сознания. Молдаванин помог мне втащить ее в нашу лодку. А сеттер, воспользовавшись моментом, когда у меня обе руки были заняты, вцепился сзади мне в шею. Ненависть к этому животному обуяла меня. Я взревел не столько от боли, сколько от ярости. Мне удалось схватить его, и я начал его душить, ударяя кулаком по морде и стараясь утопить в болоте.

Эта схватка длилась, видимо, довольно долго. Молодая госпожа при этом безобразно визжала; молдаванин с трудом удерживал ее, чтобы она не прыгнула в воду; сеттер нещадно скулил и хрипел; а я все больше впадал в бешенство. Так мы боролись и бултыхались сцепившись, пока не приблизились к берегу, где вода доходила мне по грудки. Здесь собака вырвалась из моих рук и убежала. Вид у меня, судя по всему, был страшен: разодранная рубаха нараспашку, весь мокрый, окровавленный. Когда я взбирался в ее лодку, барышня недаром с ужасом глядела на меня, готовая разреветься. Мой гребец больше ее не держал, ведь ей было незачем теперь бросаться в воду. Я наладил весла второй лодки, приказал молдаванину держать курс на усадьбу и поплыл вслед за ними. Неожиданно девушка что-то проговорила.

Молдаванин стал разворачиваться.

— Ружье утопила, — крикнул он мне. — Хочет достать его из воды.

Мне тоже пришлось последовать за ними к месту происшествия. Я снова влез в воду и стал искать ружье, ощупывая дно лопатой.

— Она желает вам помочь, господин, — громко сказал молдаванин.

— Нет надобности. Сам управлюсь, — ответил я.

Бес, вселившийся в меня, придавал силы. Я чувствовал, что теперь она уже полностью сломлена, и торжествовал, но в то же время и презирал ее. Нырнув несколько раз, я, опутанный тиной и водорослями, появился на поверхности с двустволкой в руках. Вручил ей ружье, как подают упавшую игрушку ребенку, который вам изрядно поднадоел своими шалостями…

Мой товарищ прерывает рассказ. Из-за деревьев показывается дед Васил — путевой сторож. Он предупредительно кашляет и не спеша приближается к нам, осклабившись при виде убитой дикой козы и бутылки коньяка. Старик с напускной строгостью треплет собаку, которая радостно встречает его, и, сев рядом со мной, начинает подробно описывать, как та подняла косулю, затем, довольный, глотает коньячку и закуривает. Его желтые кошачьи глазки блаженно поблескивают. Мой приятель возобновляет свой рассказ:

— Вот так и закрутилась между нами любовь. Само собой разумеется, вначале не обошлось и без флирта, и без притворства, и без мелких хитростей — одним словом, целый роман. Но я терпеливо прошел все его стадии и вдруг почувствовал, что влюблен до безумия. Отец ее ликовал, а я шел ко дну. Забросил свои торговые дела, совсем потерял голову, в общем, чокнулся. А что особенного было в этой девушке? Довольно привлекательная, как любая молодая самка; цветущая, пышущая здоровьем, но при этом с таким обилием всяческих женских капризов и причуд!.. Правда, эти-то капризы меня в ту пору и восхищали! Любил ли я ее по-настоящему? Сейчас могу определенно сказать — нет! Теперь я понимаю, что это была просто страсть, но тогда, дорогой мой, дошло до того, что я сделал ей предложение!.. Эта смуглая девушка с хорошо развитыми формами, правильными чертами лица, черными, дерзкими глазами, которую и красивой-то можно было назвать с оговорками, пробудила во мне, зрелом мужчине, такую страсть, что я пылал как факел…

Несколько раз мы вместе отправлялись на охоту. Я, одурманенный желанием, стрелял плохо, ничего не видел, кроме ее стана, округлых плеч. А ей доставляло удовольствие дразнить меня. Впрочем, она уже считала меня своим женихом. Несомненно, ее папенька со своими просроченными векселями приложил к этому руку — иначе и сейчас мне трудно объяснить, почему она так быстро согласилась стать моей женой. Тем не менее она по-прежнему осторожничала со мной, отталкивала со смехом, который отдавался у меня в ушах резким звоном и еще больше заставлял меня беситься. В своем упорстве я походил на невменяемого. Таскался за ней по пятам, как собака преследует бегущую по земле куропатку. — Правда, через несколько дней в какой-то степени протрезвел, начал кое-что замечать… И все равно не отказался от намерения жениться на ней, хотя мне и была не по душе жестокость ее характера. Как-то раз спросил ее, зачем она убивает птиц, если даже не удосуживается подбирать их.

— А зачем мне они? — удивилась она. — Пусть слуги подбирают. Когда я захочу, мне в любое время подадут их на стол. Здесь дичи так много, что я могу позволить себе убить 500–600 птиц и, насладившись, оставить их в покое. В охоте меня привлекает стрельба по цели. Это мое пристрастие.

— И вам совсем не жаль загубленной дичи?

— Тогда и вам должно быть ее жаль.

— Но для меня убийство дичи — не самоцель, а лишь средство ее добыть, — отвечал я. — При этом я не перестаю восхищаться птицами и после их смерти. Не случайно слово «охотник» выражает на нашем языке, да и на вашем, расположение к предмету охоты, а не простое стремление к его убийству.

— И что привлекательного вы находите в мертвых птицах с поломанными, испачканными кровью перьями? — спрашивала она.

— Это я вряд ли смогу вам объяснить, раз вы сами того не чувствуете. Но какое удовольствие испытываете вы от ничем не оправданного их уничтожения?

— Для меня стрельба что азартная игра! — с жаром ответила девушка. — Она увлекает меня так же, как запальчивого игрока покер. Хотя я уверена, что могу поразить любую цель, но вместе с тем и рискую промахнуться. Вот такое сложное чувство я испытываю на охоте, неповторимое, жгучее…

— Но неужели вы совсем не любите природу?

— А какое это имеет значение?

— Тот, кто любит природу, не может не любить и ее обитателей, прежде всего диких птиц и животных. — В таком случае ему вообще не следует охотиться на них.

— Только охотнику выпадает счастье близко видеть дичину, — возражал я, — непосредственно наблюдать за ее жизнью, находиться в прямом контакте с ней. Ведь чтобы кого-то любить, надо иметь точное представление о нем, иначе любовь не будет естественной, настоящей.

Она все же стояла на своем. Мы не понимали друг друга. Впрочем, мы с ней расходились во взглядах не только на охоту, а на жизнь вообще. Признаюсь, что уже тогда мое будущее супружество с Йоникой — так ее звали — виделось мне невозможным. Я понимал, что она невыносимый человек, который привык жить по-своему, не считаясь с общепринятыми правилами. И не сомневался, что эта женщина меня погубит. Мне предстояло ежедневное противоборство с тем типом современной дикарки, который создают сегодня большие города и повсеместный упадок нравственности. Все это требовало и времени и усилий, то есть меня ждала затяжная борьба, в которой я наверняка потерпел бы поражение, если, конечно, наш брак до этого не был бы расторгнут. Однако отказаться от помолвки было выше моих сил, я даже и не помышлял об этом. Моя страсть к ней была еще живой и сильной…

Так мы провели две недели в имении ее отца. Чем ближе мы узнавали друг друга, тем упорнее становились наши стычки. Непримиримая борьба, которую я предвидел, уже началась. Так, она беспощадно высмеивала мое, по ее выражению, «торгашеское понимание жизни». «Каждый болгарин, — говорила она, — в душе мужик, а что касается разницы между торговцем и крестьянином, то она вообще ничтожна. Любой торговец и по сознанию, и по морали — тоже мужик. Таков же он, как правило, и по происхождению». Мне оставалось лишь потешаться над нелепостью и предвзятостью ее рассуждений.

3

Однажды, накануне официальной помолвки, мы поехали в ближайший город, где она собиралась принять участие в тамошних состязаниях — стрельбе по живым голубям и заодно купить все необходимое для помолвки.

Не буду подробно расписывать наше путешествие на пароходике, который вез нас, скажу только, что она уже там спровоцировала меня на сцену ревности. Всю дорогу Йоника кокетничала с двумя англичанами. Сам же я не знаю ни слова по-английски, поэтому чувствовал себя очень глупо. Вечером в отеле я потребовал от нее объяснений. Так мы серьезно поругались в первый раз…

На другой день начинались состязания. Они собрали огромную толпу зевак. Участников насчитывалось пятнадцать человек, из них три женщины, йоника волновалась, нервничала с самого утра — все еще не оправилась после нашей вечерней ссоры. Она заявила, что в таком состоянии обязательно провалит состязания, и решила в них не участвовать, но позже, кто знает почему, все же поехала туда. И этот-то турнир стрелков, дорогой мой, спас меня, исцелил от мучительной страсти к этой женщине. За какие-то полтора часа я возненавидел ее и почувствовал к ней такое отвращение…

Ей выпало по жребию стрелять третьей. Вот вышел на плац первый стрелок: тощий румын. По условленному знаку дверца одной из клеток, где сидел пестрый голубь с предварительно ощипанным хвостом, распахнулась. Но птица не спешила на свободу. Она спокойно зашагала по земле, вращая миниатюрной головкой. Ее пытались поднять в воздух с помощью деревянных шариков. Только когда в ее сторону покатили третий, она неохотно расправила крылья. Но вместо того, чтобы лететь прямо перед собой, голубь взял и повернул на публику. Стрелок все же успел сразить его, и тот упал возле своей клетки. Выпустили второго — та же история. Просто птицы были очень смирные и закормленные. Казалось, они понимали, что их ждет, и поэтому летели к зрителям, как бы прося У них защиты. Когда одной из них удалось благополучно 58 увернуться от выстрелов, она стала садиться на плечи и шляпы людей, сдаваясь им на милость.

Публика начала роптать, стрелки занервничали: кто это додумался доставить таких неудачных голубей? Настала очередь Йоники. Я пробрался к ней и стал уговаривать бросить эту затею. «Это безобразно, — говорил я ей. — Человеческие нервы не в состоянии всего этого вынести. Публика вот-вот вмешается! Откажись!» Но она была глуха, как камень, и злее обычного. Видимо, таким образом решила со мной рассчитаться за скандал в гостинице. Одетая в белое спортивное платье, которое подчеркивало ее стройную, гибкую фигуру, она вступила на площадку для стрельбы. Ей пустили голубя. Тот стартовал хорошо, но она в него не попала. Выпустили второго, белого. Этот сразу не поднялся на крыло, и в него стали бросать шарики. Наконец он вспорхнул и полетел прямо к Йонике, петляя в воздухе, словно большая белоснежная бабочка. Она выстрелила, но не задела его. Птица закружилась над толпой, выискивая место для посадки. Не выбрав ничего подходящего, голубь развернулся и сел на голову самой йоники. Одобрительные возгласы раздались среди болельщиков. А Йоника ловко, как кошка, сцапала птицу и энергичным движением своей смуглой руки подбросила ее вверх. Голубь взвился, как белый платочек, и, прежде чем он расправил крылья, она выстрелила — Пораженный с такого близкого расстояния, он упал на землю, точно растерзанный белый бутон крупного цветка. В воздухе образовалось целое облако из светлых перьев…

Возмущенная публика громко зароптала. Послышались осуждающий свист и выкрики. Между зрителями и стрелками возникла перебранка. А Йоника требовала пустить ей следующего голубя. Ее черные глаза сверкали, лицо горело, багровое, отталкивающее.

Я выбрался из толпы и долго бродил по улицам как шальной. Искренне пытался бороться с нахлынувшим на меня отвращением к этой женщине; твердил себе, что будет подло с моей стороны вот так бросить ее. Но не мог справиться с собой. Вернулся в отель, взял свои вещи — небольшой чемоданчик — и, ничего не говоря управляющему, съехал в другую гостиницу…

Вечером, написав общее письмо ей и ее отцу, отправился на пристань, чтобы сесть на пароход до Варны. Его надо было ждать, так что я располагал временем. Зашел в какой-то ресторан на открытом воздухе у самого моря и заказал себе ужин. Я выбрал столик в углу на террасе.

Волны плескались у моих ног. Несколько лимонных деревцев, посаженных в кадки, образовывали здесь что-то вроде отдельного кабинетика и делали меня невидимым. Ужинал я без всякого аппетита, больше пил.

Неожиданно я увидел, что в ресторане появилась Йоника, сопровождаемая пожилым господином. Пара прошла на террасу. Уж не ищет ли она меня? Кто знает. Они пересекли площадку в двух метрах от меня и остановились на другом ее конце, где начинался дансинг. Там шумно играл оркестр… Взошла луна. Медно-красный свет прикоснулся к белому платью Йоники и очертил ее фигуру огненным контуром. Я молча глядел, как они пили пиво и вскоре медленно растворились в глубине ресторана.

Больше я не интересовался ее судьбой. Как-то случайно услышал, что она вышла замуж. Вот и все… С тех пор я питаю омерзение к любому охотнику, который ценит в охоте только убийство, и при этом вспоминаю о той женщине, по чьей милости я остался холостым, по крайней мере еще на год…

Мой товарищ умолкает. Старый сторож смотрит на него рассеянно. Видно, ничего не понял. Собака по-прежнему сидит возле убитой косули и время от времени лижет ее потемневшую рану. Солнце начинает пригревать. Иней растаял. Легкий ветер колышет заросли векового леса. Кажется, что лес дышит. Внизу, по равнине, плывет похожий на пар редеющий туман, а напротив, под горою, белеют маленькие домики какого-то селения.

— Ну, nopal- говорю я.

Мы рубим жердь, на которой понесем косулю. Связываем ее длинные, уже закоченевшие ноги и трогаемся в путь. С неприятным звуком ломаются под нашими шагами смерзшиеся листья — словно хрипят от боли. Жердь прогибается под тяжестью косули, ее беспомощно повисшая мордочка ритмично раскачивается, а мертвые глаза бесстрастно глядят на нас. В их темных зрачках отражаются стволы деревьев и клочок голубого спокойного неба. За нами затихает шум шагов. Звуки исчезают в величественном молчании гор.

После охоты

© Перевод Н. Глен

Как-то раз после охоты на перепелов мы почувствовали такую усталость, что несколько километров пути до ближайшего села, откуда мы вышли утром, стали казаться нам бесконечными.

Августовская ночь застала нас неподалеку от реки. В буйно разросшейся кукурузе перепела водились во множестве, но высокие стебли и насыпи межей мешали стрелять, а убитую птицу трудно было находить. Ободренные вечерней прохладой и взбудораженные частой стрельбой, собаки носились вокруг, как безумные, и не слушались наших команд.

— Хватит на сегодня, — предложил мой товарищ. — Завтра по холодку, пока роса не высохла, с этих мест и начнем. А сейчас пошли в село.

— Почему бы нам не переночевать здесь? — сказал я. — Плащи защитят нас от влаги и росы. Разведем костер, а в той копне устроим себе отличные постели.

— Как хотите, — согласился товарищ.

Мы развели костер, зажарили нескольких птиц и после роскошного ужина приготовили себе ложе. Вытянувшись у тлеющего костра, мы молча наслаждались отдыхом. Охота с собаками на птицу — утомительное занятие, зато с каким удовольствием отдыхаешь после такой охоты!

Под клеенчатыми плащами, расстеленными на сене, еще чувствовалось тепло земли, нагретой за день жарким солнцем. От сырости, тянувшей с реки, запах сена и земли становился особенно резким и дурманящим. Наши собаки, расположившись вокруг костра, лениво помахивали своими короткими хвостами и, виновато посматривая на нас, вслушивались в угасающие звуки равнины.

— Славная ночь, — сказал я, вглядываясь в глубокое черное небо, усеянное звездами, торжественно мерцавшими на темном куполе.

— Славная, но луны нет, — отозвался товарищ. — Июньские ночи красивее. — Он помолчал и добавил: — Июньские ночи, когда воздух напоен ароматами созревших трав и молодой зелени.

— Все ночи разнеживают, — заметил я.

Мы долго молчали. Ночь потихоньку окутывала все вокруг. Маленькое красное пятно нашего костра со всех сторон подпирала темнота. Кукурузные стебли возвышались мрачными и грозными рядами, точно полки, прервавшие свой безмолвный марш по равнине. В теплом и сыром воздухе отчаянно стрекотали цикады, кваканье лягушек пронзало темноту.

— Случалось ли вам пощадить дичь, хотя никаких видимых причин для этого не было и хотя она сама лезла под выстрел? — неожиданно спросил мой товарищ.

— Как будто нет…

— Значит, вам незнакомо, то ни с чем не сравнимое удовольствие, которое охотник испытывает в подобном случае.

— Удовольствие от…

— От того, что он прикасается к идее вечности, если хотите! — с некоторым даже вызовом сказал мой товарищ и посмотрел на меня тем сердито-настойчивым взглядом, каким смотрят на собеседника, когда боятся его насмешки. Потом, не дожидаясь моего ответа, он рассказал мне следующую историю:

— Лет десять назад я учительствовал по окрестным селам, пока мне не удалось наконец получить место в моем родном селе. С тех пор я здесь и живу. Об этом я мечтал давно — вернуться и поселиться навсегда в отцовском доме, который вы видели уже отремонтированным и обновленным. Охотничья страсть захватила меня еще в детстве. В нашем роду это наследственное. Именно она заставила меня стать учителем и сельским жителем. Ведь к тем местам, где ты долго охотился, привязываешься и начинаешь любить их как что-то свое, кровное…

Однажды в июне, когда я ловил рыбу недалеко от села, у большой мельничной запруды, я заметил на мягком прибрежном песке следы выдры. Остатки чешуи и костей, на которые я наткнулся, окончательно убедили меня в том, что выдра ловит рыбу где-то поблизости.

В тот же вечер я решил устроить засаду в верхнем конце запруды, у самой быстрины.

Я присмотрел себе удобное место. Река делает там некрутой поворот, по правому берегу выступают скалы, сложенные из синеватого сланца, а под скалами приютилось что-то вроде площадки, окруженной с трех сторон водой. Незаметная в кустах тропка выводит в этот укромный и красивый уголок. Знают его немногие — лишь те, кто сворачивает сюда, чтобы напиться из прозрачного и холодного родничка, выбивающегося из скал. Точно кусты сирени, нависают там над рекой несколько низкорослых лип. В то время они были еще ниже, но как раз в те дни только что зацвели.

Вечером я с ружьем в руках притаился в этом местечке.

Вначале я вгладывался в воду и терпеливо дожидался появления выдры. Я весь сосредоточился на предстоящей охоте. От нетерпения и страсти мне казалось иногда, что я вижу голову плывущей выдры. Вот она рассекает воду, по обе стороны ее по воде бежит морщина, образует широкие круги, и они, подрагивая, скользят к берегу… Вглядываюсь получше — это плывет лягушка, и я медленно выдыхаю воздух, который удерживал в груди…

Через час я устал от ожидания и потерял надежду увидеть выдру. Лишь тогда я заметил, как красива июньская ночь.

Покойная и светлая, она еле слышно шептала что — то свое. Под лучами луны река поблескивала золотом. Временами из воды с легким плеском выпрыгивала рыба и, сверкнув в воздухе, снова скрывалась. Лягушки выводили долгие рулады, точно молились. Липы надо мной слегка покачивали своими широкими листьями, и их тени едва заметно колыхались на гладкой воде запруды. А в родничке утонуло несколько звезд, и они покачивались в его чистой воде, словно упавшие на дно золотые монетки. Не случалось ли вам, замерев, вслушиваться в такую ночь? Скоро вам начинает казаться, будто вы слышите, как растет трава, как кипит вокруг молодая жизнь, как все говорит вам о радости быть молодым и сильным, о радости жить. Земля и небо сливаются воедино, и вас тоже что — то подхватывает и несет. Радость распирает вас, вы готовы заключить в свои объятия весь мир…

Я положил ружье в сторону, лег на теплый камень и, отдавшись мыслям о прекрасном, смотрел на чудесное июньское небо.

И вот как раз когда я забыл про выдру, она появилась.